Соль двух морей

Амулет, который он подарил мне в первую нашу встречу – синий глаз, гёз, – я ношу всегда. Он говорит, что глаз защищает от дурного. А я думаю: может, он просто напоминает, что надо смотреть и видеть. Видеть, где правда, а где ложь. Где свое, а где чужое. Где любовь, а где страх.

Я научилась здесь многому. Готовить их еду, говорить на их языке, уважать их обычаи. Но внутри я осталась русской. Марией. Дочерью рыбака из Керчи. И когда умру, хочу, чтобы на моей могиле написали: «Здесь лежит Мария, которая любила». Без фамилий, без титулов, без указания веры. Просто Мария. Потому что любовь – она одна. Для всех одна.

Завтра снова пойду на берег. Посмотрю на север. Помолюсь по-русски. И буду жить дальше. Потому что жить – это и есть мой главный подвиг».

Анна замолчала. В комнате было тихо – только шум дождя за окном да мамино дыхание.

– Вот такая она была, твоя прапрабабка, – сказала мама тихо. – Сильная. Гордая. Верная.

– Почему мы не знали? Почему она не вернулась?

– А куда ей было возвращаться? В пустоту, где нет дома, родных нет, могилы не найти. Да и Осман – он же ее жизнь. Как ты бросишь свою жизнь, Аня? Как уйдешь от того, без чего не дышишь?

Анна молчала, сжимая в руках пожелтевшие листы. Амулет, который она достала из косметички перед выходом из дома, жег карман.

– Мам, – сказала она наконец. – Я, кажется, встретила человека.

– Какого?

– Его зовут Али. Он аспирант. С востока.

Мама долго смотрела на нее. Потом перевела взгляд на сундук. Потом снова на Анну.

– Турок?

– Нет-нет. Из маленькой страны. Там сейчас война.

– Война, – эхом повторила мама. – Господи, Аня. Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю.

– И что ты хочешь?

Анна посмотрела на дневник прапрабабки, на амулет, на мамино лицо, вдруг ставшее старше на десять лет.

– Я не знаю, – ответила она честно. – Я только знаю, что когда я с ним – я дома. Впервые в жизни. Дома.

Мама подошла к окну, долго смотрела на дождь. Потом обернулась:

– Носи амулет. Бабкин. Марии-Мерием. Может, убережет.

– От чего?

– От тебя самой, – мама усмехнулась горько. – Мы, женщины этого рода, сами себе злейшие враги. Или лучшие друзья. Смотря как повернуть.

Она вышла из комнаты, оставив Анну наедине с дневником, амулетом и тихим ужасом перед будущим, которое уже стучалось в дверь

Глава 3. Выбор

Крым, осень 1854 года

Осман выжил.

Три недели Мария боролась за него с лихорадкой, с гноящимися ранами, с беспамятством, в котором он кричал на турецком, звал мать, просил воды, иногда плакал как ребенок. Она поила его отварами, меняла повязки, вычищала гной, шептала молитвы – свои, русские, православные, над чужим телом, над чужой душой.

Иногда ночью, когда жар спадал и он затихал, она сидела рядом и смотрела на его лицо. Красивое. Даже слишком красивое для мужчины – тонкие черты, длинные ресницы, жесткая линия рта, которая во сне становилась мягкой, почти детской. Она гладила его по голове, и сердце ее разрывалось между жалостью и чем-то другим, чему она не смела дать имя.

На двадцатый день он открыл глаза и впервые посмотрел на нее осмысленно.

– Ты здесь, – сказал он по-турецки. – Все еще здесь.

Она не поняла слов, но поняла взгляд. И заплакала. Впервые за все эти недели – заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в его здоровое плечо, трясясь всем телом, не в силах остановиться.

Он гладил ее по голове здоровой рукой и повторял одно слово, которое она потом выучила:

– Teşekkür ederim. Teşekkür ederim. Спасибо. Спасибо.

Она плакала и думала о матери, которая ушла в ту ночь и не вернулась. О Петре, которого, наверное, уже забрали в ополчение. О доме, которого больше нет. О том, что осталась совсем одна в этом мире – и этот чужой, этот враг, этот мужчина теперь единственный, кто у нее есть.

***

Из дневников Марии (запись, датированная 1889 годом):

«Когда он очнулся в первый раз и посмотрел на меня – я поняла, что пропала. Не от любви – от той любви, о которой пишут в книгах, я тогда еще не знала. А от чувства, что я теперь за него отвечаю. Что если он умрет – я умру тоже. Не телом, а душой. Потому что столько сил вложено, столько ночей без сна, столько молитв – и все зря?

Господь миловал. Он выжил.

А через месяц я поняла, что люблю его. По-настоящему. Так, что дышать без него не могу. Так, что просыпаюсь ночью и проверяю, дышит ли. Так, что готова на все – на позор, на смерть, на изгнание. Лишь бы быть рядом.

Мать моя, прости меня, грешную. Но такова моя судьба. И я ее принимаю».

***

Октябрь выдался холодным. Война ушла куда-то на север, к Севастополю, и в их балке стало тихо – только ветер с моря да крики чаек. Осман окреп настолько, что мог уже сидеть, потом ходить, опираясь на палку, потом – ходить сам.

Они почти не говорили – языка не знали. Но научились понимать друг друга без слов. Взгляды, жесты, прикосновения. Он приносил дрова – она топила печь. Она варила похлебку из того, что удавалось найти в лесу – он чинил крышу, которая протекала. Вечерами сидели у огня, и он учил ее турецким словам, показывая на предметы:

– Ateş. Огонь.

– Ateş, – повторяла она.

– Su. Вода.

– Su.

– Kadın. Женщина.

Она показывала на себя: – Мария.

Он качал головой и улыбался:

– Maryam.

Она не спорила. Пусть будет Марьям. Для него.

Однажды ночью, когда ветер выл особенно зло и хижина дрожала от порывов, он подошел к ней, сел рядом и взял ее руку в свою.

– Maryam, – сказал он тихо. – Ben… seni seviyorum.

Она не поняла. Но сердце забилось часто-часто, потому что в глазах его было то самое, чему она не смела дать имя.

– Что это значит? – спросила она шепотом.

Он долго искал слова. Потом показал на себя, на нее, на сердце. Сложил ладони вместе.

– Осман и Мария, – сказал он медленно, по-русски, впервые за все время. – Один. Навсегда.

У нее перехватило дыхание.

– Ты… ты это серьезно?

Он не понял вопроса, но понял интонацию. Кивнул. И осторожно, как самую большую драгоценность, достал из кармана куртки что-то маленькое, блестящее.

Амулет.

Синий глаз, гёз, на тонкой серебряной цепочке.

– Annemden, – сказал он. – От матери. Для моей жены. Для тебя.

Она смотрела на амулет, и по щекам текли слезы. Мать его, значит, благословила. Мать, которая осталась там, в Турции, и, наверное, молится за сына каждый день. А ее мать – ушла в ночь и не вернулась. И неизвестно, жива ли, и простит ли когда-нибудь.

– Я не могу, – прошептала она. – Я крещеная. Я русская. Я враг тебе.

Он не понял слов, но понял слезы. Обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы.

– Maryam, – шептал он. – Maryam, canım, hayatım… Душа моя, жизнь моя.

Она плакала и думала: Господи, что же я делаю? Господи, прости меня. Но я не могу иначе. Не могу.

Он надел амулет ей на шею. Стеклянный глаз лег на грудь, холодный, тяжелый, чужой. И вдруг показался теплым. Родным.

– Спасибо, – сказала она по-русски. – Я буду беречь.

Он кивнул, будто понял.

А утром пришли за ним.

Их было пятеро – турецких солдат, оборванных, голодных, злых. Они выломали дверь хижины и ворвались внутрь, когда Мария месила тесто для лепешек.

Осман вскочил, заслоняя ее собой. Заговорил быстро, резко – она не понимала слов, но поняла, что он спорит, доказывает, требует.

Солдаты смотрели на нее – на ее светлые волосы, на ее русское лицо, на крестик, который она носила под рубахой, но который, наверное, был виден в вырезе ворота. И в глазах их было что-то страшное. То же самое, что у тех мародеров.

Один из них шагнул к ней. Осман перегородил дорогу.

Солдат ударил его. Осман упал. И в ту же секунду Мария закричала – дико, нечеловечески, бросилась к нему, заслоняя собой.