Иди ко мне. Повести и рассказы

Нет, это не про жизнь. Это про меня и вилку в сумочке.

Он говорит будто не своим голосом: «Мне придется уехать, родители подписали в деканате бумагу, чтобы я перевелся в Москву. И я этого очень хочу, но есть условие – мы не должны общаться».

– Ну и здорово, – отвечаю я безучастно. Эти глупые иронии иногда совершенно излишни. Как и в эту минуту.

Горит все внутри. Такое горение, вероятно, испытывает человек, который вот только что выпил яд. Страшно, как в детстве. И от слов гудит голова. Меня бросают не впервые, потому я отчетливо знаю этот гудеж в голове.

– Я уже согласился, а теперь мне больно, не могу забрать тебя с собой и… Что я могу сделать? У меня ничего нет, и жизни нет, – отводишь глаза ты.

– Тогда и не стоит тебя убивать… – произношу я отрешенно.

– Что?

– Ничего… Будь счастлив, пожалуйста. И, конечно, не звони мне. И не провожай.

Ты молчишь, встаешь и хочешь меня обнять.

Мне так жаль тебя, мой мальчик. И зачем я взяла эту вилку и зачем я когда-то спорила с тобой и не думала о твоем будущем? Знаю, что все когда-нибудь кончается, что мысли мои про мужчин и женщин сбылись, что сказка кончилась. Хотя какая там сказка? Но почему сейчас?

Я ухожу, не нужно растягивать резину, чтобы потом нестерпимо больно было кому-то из нас. И не надо последних объятий, если ты выбрал другой путь. Ты выбрал путь свой матери, надеюсь, я останусь в твоей памяти Вениамином.

Иду в белом платье по улице. Красивая и молодая. Как невеста. Не хватает только фаты и жениха. Пахнет сиренью. Подхожу к бабушкиной двери. Звоню.

– Привет, это я.

– Кто ты? А где Петр Михайлович? Он с тобой? – спрашивает с тревогой бабушка.

Я прохожу в комнату. Бабушка снова куда-то собирается, кладет в чемодан шаль, хотя на улице жара.

– Помнишь, ты готовила мне жареную картошку, самую вкусную? – говорю я. – У меня не получается так готовить, научи.

– А ты кто? – снова спрашивает бабушка.

Дядя нервно шагает по коридору. Туда-сюда.

– Ты сегодня ел?

– Не ел.

В холодильнике макароны с плесенью и банка огурцов. Вчера мама не приходила и не приготовила еду. Чищу картошку. На чугунной сковородке разогреваю масло. Ломтики неровные, некрасивые. Картошка развалилась и больше напоминает кашу…

Но Борис набрасывается на еду.

Даже не стану пробовать.

Стук в дверь. Соседка с порога:

– Когда это все прекратится? Когда вы свою полоумную старуху заберете, а этот, – толстая баба показывает пальцем на Бориса, – ходит по двору, детей пугает. Я это так не оставлю, я в прокуратуру напишу.

Я смотрю на это безобразное существо, которое когда-то считала человеком. Бабушка приносила ей блинчики и пирожки, угощала ее дочку сладостями, они тихо беседовали в бабушкиной гостиной, пили чай из фарфоровых кружек. А теперь это нечто пришло сюда орать. В святую обитель, в квартиру, где живет маленькая бабушка с волосами цвета солнца.

– Пошла вон, – говорю я сквозь зубы.

– Вот нахалка малолетняя, – уткнув руки в боки, говорит соседка.

Она работает в городской администрации, ходит на работу в классических костюмах. А вот в квартиру бабушки ворвалась чуть ли не в сорочке. Ее обляпанные каким-то дерьмом тапки выдают ее… Дома она превращается в себя – жирную свинью.

– Я их в психушку упеку, – не унимается она.

– Вон, – повторяю я устало.

Всегда раздражала эта формальная субординация по возрасту. Почему нужно уважительно относиться к человеку старше тебя по возрасту, если он этого не заслуживает?

Нечто покидает нас, матерясь на лестнице. Да-да, ори погромче, может, администрация тебя услышит.

Бабушка подходит ко мне и, глядя в глаза, спрашивает: «А Петр Михайлович скоро придет?»

У нее огромные очки в черной оправе, и глаза в них кажутся неестественно большими. В них бездна тревоги, как у ребенка, который не понимает, что происходит вокруг.

– Бабушка, пойдем кушать…

Смотрю в окно. Напротив стоит общежитие. В детстве родители часто оставляли меня у бабушки, а я хотела домой. Я хотела всегда быть рядом с мамой. И ночью вглядывалась в окна-огоньки, думала о том, что все дети сейчас со своими родителями, а я у бабушки. Я спала на кровати, на которой умер дедушка. И мне было страшно. Но я молчала, я никому ничего не рассказывала.

Однажды вечером, когда мама была в командировке и я уже неделю жила у бабушки, за мной неожиданно пришел папа. Он сказал, что завра мы поедем встречать маму на вокзале. И в один момент я стала счастливой. Мы молча ехали в автобусе. Если бы он тогда знал, что спас меня от кровати, на которой умер дедушка… Мы зашли домой. Он ушел смотреть телевизор, а я поиграла с игрушками и собралась спать, разложила кровать, сунула под мышку зайца… Папа зашел ко мне и спросил: «Спать собираешься?» Глупый вопрос, бессмысленный, но ведь надо же было о чем-то меня спросить. А он не знал, как это делается. Я кивнула. Он погасил свет и вышел. А завтра был новый день. Молчаливый день, но такой спокойный.

Воробей

Матвей – мой лучший друг. У него строгие родители. С семи лет они запрещали ему все, кроме хороших оценок. Мальчишки гуляли на улице допоздна, играли в футбол, лазили по гаражам. А он сидел дома за учебниками. И ненавидел: себя, учебники, школу.

Но в тринадцать его уже никто не мог удержать дома. Когда папа в очередной раз взял в руки тапок, чтобы унизить сына, сын схватил свой тапок и показал, что дальше будет бой. Отец отступил и с тех пор только бросал в сторону сына мерзкие фразы и обзывательства. А мать и не прекращала униматься: «Кем ты станешь? Мы с отцом тебя содержать не собираемся!»

Как-то раз, гуляя по Нижегородке, мы увидели компанию подростков из Мотькиной школы. Они поймали воробья, посадили его в коробку и с силой раскачивали ее из стороны в сторону.

Было жаль воробья и было жаль Матвея. Он сжался и с ужасом смотрел на компанию живодеров. Мы подошли поближе.

– Че у вас там, в коробке? – обратился к ним Матвей.

– Да пошел ты, – презрительно ответил ему высокий рыжий парень. – Давно не получал, что ли?

– Я видел, это воробей у вас.

Пацаны положили коробку на землю.

– Слышь, ты че, страх потерял? А ну…

Рыжий направил указательный палец на Матвея, словно скомандовал своим друзьям: «Фас».

Они двинулись на нас. Мотька молниеносно достал из кармана газовый баллончик. Казалось, он не видел, куда бьет газ, но тут же все трое согнулись и замахали руками.

Воспользовавшись моментом, Матвей схватил коробку, и мы побежали к его дому, заскочили в сарай.

– Я его тут оставлю, – запыхался он. – Мать не разрешит домой забрать. Тут пусть будет.

С тех пор я каждый день приходила к нему. Мы запирались в сарае и пытались накормить воробья. Он был смышленый. Но никак не хотел есть самостоятельно. Мы заворачивали его в маленькое полотенце и кормили его воробьиной пищей. Он стал поправляться. У него, по всей вероятности, было повреждено крыло. Воробышек пытался взлететь, но быстро уставал.

Мы понимали, шпана от нас не отстанет. Было страшно приходить к Мотьке, поэтому обычно я прибегала к нему утром, часов в восемь, пока живодеры, как мне казалось, спали. Возвращаться приходилось окольными путями, делать крюк. Однажды они явились, начали стучать в ворота ногами.

– Ты куда дел птенца, сучонок?

– Идите отсюда, – разозлился Матвей.

Он знал, что потом ему достанется, но воробья отдавать не хотел.

– Мы его убьем, всяко в сарае он у тебя… – пригрозил рыжий.

Послышались шаги.

– Как ты со сверстниками разговариваешь? – откликнулась тетя Тоня (мама Мотьки).

Эта женщина всегда напоминала мне актрису, играющую роль строгой училки. Для нее в жизни главное, что подумают окружающие. У нее было свое представление о сыне, о том, каким он должен быть. И ее никогда не интересовало, кем хочет быть он.

Матвей захлопнул ворота и повернулся к ней:

– Это не сверстники, это ублюдки, они надо мной издеваются в школе, а ты молчишь, – ответил он тете Тоне.

– У тебя всегда все плохие, на себя посмотри, и в кого ты такой, еще при людях на мать огрызаешься, – звонким голосом отозвалась она. – Хватит в сарае сидеть, иди домой, почитай хоть что-нибудь, неуч.

Она пошла к дому, что-то бормоча про себя.

– Главное, чтоб они не узнали, – сказал Матвей, указывая пальцем на мать. – Она, если узнает, башку отвертит.

– Ну а что такого? – удивилась я.

– Она не любит животных и собаку-то нашу часто палкой бьет, если та громко лает. И вообще, не мать она мне. Они с отцом недавно признались. Мачеха. Скандал был, а она: «Говорил отец, надо было тебя в детский дом сдать! А я молодая была, дурочка, пожалела. Ты в мать свою пошел, в овцу эту…» Отец на нее гнать начал, чуть до драки не дошло. Потом рассказал, что неродной я ей. А мать моя умерла, когда мне год был. Может, и правда я такой, потому что мамка моя овца была?

– Дурак, – отвечаю я. – Хотя бы с отцом поговори, узнай, как все было.

Птица стала поправляться. И даже начала самостоятельно есть. Но в одно утро Матвей не нашел в сарае воробья.

Кто? Родители или шпана?

А потом эти подростки стали травить его в школе.

Тетя Тоня ходила разбираться, но не встала на сторону сына. Впрочем, как и всегда.

– У тебя есть мечта? – спросила я как-то Мотьку.

– Да, когда я вырасту, то стану алкашом, – ответил он. – Тоня хотела, чтобы я был отличником. Но у меня не получилось.

Альбертик и Салават

В чате у меня есть Альбертик-милашка. Он простой. Простой, как чистый лист бумаги, как кораблик из газеты, как ответы «да» и «нет». Он как подружка, как платок для слез, как радуга после дождя… Всегда готов меня выслушать и сказать, что любит меня. У него трое братьев, и живут они с родителями в четырехкомнатной квартире. Альбертик – невысокого роста, черноволосый, глазастый парень. Некрасивый у него только подбородок. Мощный, огромный подбородок делает из этого милашки хищника. Конечно, он хочет со мной встречаться. И от этого наша дружба приобретает искаженную форму, потому что мне он не нравится. Наше общение похоже на игру, где мне всегда надо быть начеку.

Он пригласил меня прогуляться в парке. И предложил взять с собой подруг. Подруга у меня одна – Надька. И мне кажется, они друг другу понравятся. Похожая на башкирскую красавицу Надя и милый крупноподбородковый Альбертик.

Его друг Салават оказался симпатичным – полненький, с хитрыми глазками. У него с собой барсетка, и он везде платит за нас. Альбертик по секрету сказал мне, что Салават рэкетир, собирает с кого-то деньги. Но я в это не верю. Хотя откуда у него деньги в его восемнадцать лет?

В тот вечер мы встретились в парке Якутова. В нашем городе это самое романтичное место, потому что тут есть небольшое зеленоватое озеро и можно прокатиться на лодке. Прогуливаться возле такого озера нужно только с тем, кого ты любишь, а не со случайными знакомыми. Хорошо, что со мной рядом Надька.

Я отзываю Надьку в сторону и говорю: «Почему мне вечно достаются Альбертики? Простые хорошие Альбертики, а не видный и богатый Салават?»

Конечно, я шучу. Салават тоже не в моем вкусе, к тому же не представляю, о чем с ним можно разговаривать. Говорят, самые крепкие союзы – это те, в которых у мужчины и женщины одинаковые увлечения и ценности. Но у нас с Салаватом ничего общего. Кроме все той же игры.

Надька хохочет:

– Я тебя что, не знаю? Сейчас охмуришь, и будут бегать за тобой оба…

Ванга-Надька оказалась права. Когда мне никто не нравится, все удается легко. Надо просто долго слушать парня, задавать вопросы, делать вид, что тебе интересна его жизнь. К тому же самое главное в этом деле – легкость: обворожительный, мягкий смех, смущение… и прочая ерунда обольщения. Еще надо обязательно что-нибудь наплести. К примеру, рассказать о чем-то и недоговорить, оставить шлейф, едва уловимый запах духов. В общем, процесс интересный, но неискренний.

К концу вечера Альбертик и Салават уже целовали мне руки и спрашивали, кого из них я выбираю.

Я смотрю на Альбертика. Хорошего и простого. Наверное, если прожить с ним долго-долго, то можно умереть со скуки – так же, как и с Лешей. Такой он наивный. А Салават другой – с ним страшно. С ним надежно и страшно. Такие всегда живут на грани – сначала сильно любят свою женщину, а потом бьют ее, потом снова любят. Он как Синяя Борода: приведет в свой замок, потом даст ключи, потом за эти ключи и этот замок будет убивать. Не знаю, как я почувствовала это, но уже понимаю, что он меня сильно ревнует, любит и ненавидит. Почему-то те, кто не особо нужен, влюбляются сразу, стремглав, не разобравшись. Сейчас я иду с двумя моими поклонниками, а Надька уехала домой. И не понимаю, уеду ли я домой, потому что автобусы уже не ходят. И внутри меня молчание. На часах одиннадцать часов.

– Вызови мне такси, – прошу я Салавата.

Все эти парни в жизни ничего не хотят, но у них состоятельные родители, и они не ютятся в комнатушке с больной бабушкой.

Семочка

Мы снова изменились. Стали смотреть новое шоу по телевизору – «Кто хочет стать миллионером?». Если бы у меня был миллион, я бы уехала отсюда в другой район, в другой город, в другую… Нет, страну менять не стану. Не хочу. Просто я устала видеть папу в его невменяемости, Камиля, курящего возле подъезда, тетю Катю с ее цветочками и… себя в отражении старого советского трюмо.

Альбертик и Салават звонят мне каждый день, а Леша пишет сообщения. Но никто из них мне не нужен. И я нашла другого.

Семочка из все того же чата – красавчик с брекетами на зубах. Невероятное сочетание – красивый и с брекетами. Мало кто улыбается широко, когда у него безобразные железки во рту. А Семочка улыбается и даже прислал мне фото. Он занимается плаванием, а еще пишет стихи и рассказы. Он из крепкой еврейской семьи. Папа – врач, мама – инженер. И голос у него глубокий, и прощается он со мной быстро, оставляя шлейф, прямо как я. Он сказал, что ему нужна королева, сказал поговоркой: «Полюбить так королеву, проиграть так миллион…» Не знаю, есть ли у Семочки миллион, но сам он душка.

Мы встретились возле завода, где работает папа. Завод из красного кирпича. Раньше на всю его центральную стену к 1 Мая вывешивали плакат с серпом и молотом. И становилось так радостно отчего-то. Я помню это, потому что завод находится прямо напротив бабушкиного дома, через дорогу. Ночью я представляла, что это крепость. Наверху его красовались кирпичные маленькие колонны. Они выделялись на фоне серого неба. Почему над заводом всегда было серое небо, не знаю. Но я его запомнила именно таким. Казалось, сейчас из-за колонны покажется чья-то голова. Кто-то прячется там, я это знала точно… Но голова не появлялась, тогда я выдумывала ее себе, представляя себя шпионом, который единственный в мире знает тайну: что там на крыше завода-крепости кто-то есть…

Семочка спросил:

– А ты всегда вот так на пятнадцать минут раньше приходишь?

«Нет, просто мне очень хотелось увидеть Семочку побыстрее, я устала от всего этого бреда в моей жизни», – подумала я, но сказала:

– Я тут у подружки была, думала, сейчас прогуляюсь, посмотрю на папин завод… Папа тут работает…

– Инженером? – поинтересовался Семочка.

– Нет, – ответила я.

Какие у него запросы!

– У меня тут бабушка жила. Вот в этом доме напротив, – перевела я разговор. – А вот этот красивый красный дом рядом – это Союз писателей. Я когда-нибудь буду тут работать…

Семочка не отвечает. Он вообще не любит слушать других.

– А у тебя есть мечта?

И зачем я задаю этот вопрос каждому встречному?

– Есть, я куплю себе дом в Майами и буду там жить.

– Думаешь, дом может сделать человека счастливым?

– Конечно, главное, чтобы ты был окружен успешными людьми. Так у Киосаки написано. Читала?

– Я такое не читаю. Не гонюсь за успехом. И друзья у меня разные. Есть и совсем неуспешные, но хорошие. Например, Мотька – добрый и умный, но поступить в медицинский не смог. Теперь электриком работает. Иногда выпивает, но человек он замечательный.

– Так не бывает, – зевает Семочка.

Откуда ему знать, как бывает, а как не бывает. Малолетний профессор с раздутым самомнением. Я вспоминаю, как Мотька называл тебя козлом. Видимо, оказался прав.

Мы идем по красивой аллее нашего города. На углу слева стоит некогда величественная усадьба Бухартовских, теперь превращенная в местный барак. Былая роскошь в этом доме все же осталась, из исторических мест ее не так просто прогнать. Резные зеленые ставни, карнизы и балкон… Когда я ночевала у бабушки, то каждый день проходила мимо этого здания, идя в школу. В моей голове на минутку переставал звенеть трамвай, что проезжал вдоль улицы. И все становилось черно-белым. Делалось старинным: с дамами в широких шляпах, с кавалерами во фраках и с тростью…

Я грущу по тем детским временам, когда еще можно было мечтать. Сегодня нельзя. Надо искать, куда сбежать, а бежать некуда. Здесь недалеко живет компьютерный гений. И я совсем забыла, потому что теперь иду с Семочкой. Мы в кафе. И он купил мне десерт со взбитыми сливками.

– Сема, а ты знаешь, я в детстве так любила батончики «Марс». Даже смешно, мама покупала их по две штуки изредка, потому что денег не было. И мы делили их на пять кусочков и ели как конфеты. И я всегда откладывала кусочек на потом.

Мне холодно оттого, что Семочка меня не слушает. Он смотрит на витрину и продавщицу. И мне горько оттого, что я снова начинаю жаловаться на жизнь. И я молчу.

– Чего говоришь? – спрашивает он. Самовлюбленный нарцисс… Я вспоминаю героев Оскара Уайльда. Они так же прекрасны и похожи на детей, как Семочка. И так же пусты, как он. Стоп. Надо быть стервой, надо быть счастливой оттого, что сидишь в кафе и ешь десерт со взбитыми сливками, а не вспоминать 90-е годы, когда нечего было есть. Надо жить сегодняшним днем. Все так живут. Хочется плакать. Вбежать в черно-белое кино, где стоит усадьба из моего детства, увидеть дам в шляпах и кавалеров во фраках.

Мы с Семочкой сидим как влюбленная пара. Он кормит меня с ложечки. А потом он идет меня провожать. Семочка делает вид, что устал, а я делаю вид, что тащу непутевого мужа домой… Мы смеемся. Я беру его за рукава куртки, он плетется… Он плетется. А компьютерный гений никогда не плелся за мной… Он всегда шел рядом, врубался во все мои проблемы… И вдруг тебя не стало.

И вот мы на пороге моей квартиры. Семочка достает флакон духов. «Барбери». Такие девчачьи дорогие духи мне раньше никто не дарил. Теперь я буду пахнуть запахом, который выбрал мне Семочка.

Я остаюсь с «Барбери» в своей проклятой комнате. Мне кажется, я люблю Семочку.

Перелом

Мама перевезла домой бабушку, а дядю Бориса забрали в психдиспансер.

С утра папа не мог найти свои джинсы. Бабушка засунула их в свою наволочку. Ведь она думает, что мы уезжаем. Серые от пыли занавески из его комнаты она тоже убрала куда-то.

Наступила ночь. Я разложила раскладушку и хочу почитать. Но бабушка не дает:

– Где Петр Михайлович? – смотрит она пристально на меня и, кажется, сейчас вот-вот набросится и задушит.

– Не знаю, – отвечаю я.

Мне вчера не позвонил Семочка, а значит, я ему не нравлюсь.

– Позвони, узнай, – настаивает она.

– Бабушка, давай спать. Нет никакого Петра Михайловича… Это все в твоей голове…

Я выключаю свет. Но бабушка продолжает ходить по комнате, спотыкаясь о раскладушку.

От нее пахнет старостью. Она наклоняется к моему лицу.

– Где сын мой Бориска?

– Он в больнице, – отвечаю я. (Боже, когда же это все закончится?)

– Мы его оттуда скоро заберем?

Я молчу. Мать уже спит.

Отец сегодня не пришел домой ночевать. И мне тревожно. Он никому не нужен. Вот бабушка нужна маме, собака тоже нужна маме. Они тут. А папы нет. И, может быть, он пропал. Однажды вот такой же ночью он ушел на день рождения друга. И тоже не пришел ночевать. Утром мать побежала к этому другу. Оказалось, что отец упал с лестницы. Зависимые люди часто падают… Падают духом и падают отовсюду. Будто сговорились. И сегодня, наверное, он тоже где-то упал. Но больше никто не побежит его спасать. Потому что у него больше нет жены. Странно. Как легко мы рвем самые тесные связи. Навсегда.

Пять утра, я не сплю. Бабушка прикорнула на кресле. Дребезжащий звонок в дверь. Тревожный, как моя жизнь. Собака вскакивает и отчаянно гавкает.

Накидываю халат. Мать с криком: «Что случилось?» бежит к двери. Камиль.

– Ты чего приперся? На время смотрел? – возмутилась заспанная мать.

У Камиля трясутся руки. Сигарета ходит ходуном.

– Батьку вашего инсульт хватил, в больницу увезли…

– Заходи давай. Как узнал? – говорит мать.

– Я ему скорую сам вызвал. Он вчера, то есть это… сегодня идет, смотрю, шатается. Я возле подъезда курил. Я ему: «Ты чего? Штормит тебя, что ли?» А он: «Выпить есть?» У меня было. Вчера пенсию получил. Дочка не успела отобрать…

– Давай быстрее, – перебивает мать. – Что случилось?

Камиль кашляет. Мать отворачивается. Она испытывает отвращение к таким, как он, называет за глаза «туберкулезник проклятый».

– Я ему налил, посидели. Потом он встал, к стенке прислонился и вниз… Ну я к Славке, у них же телефон есть. Вызвали скорую. Приехала бригада…

– А что к нам сразу не зашел? – кипятится мать.

Она садится на диван и обхватывает голову руками:

– Не могу больше, не могу…

– Петр Михайлович, – подбегает к Камилю бабушка. – Петр Михайлович, вы за мной?

Камиль улыбается:

– Бабуль, вы перепутали.

Он говорит «бабуль» так ласково. Я и не помню, когда я в последний раз так ее называла. Мысли путаются. И что теперь?

– Идем, Михайлович, я тебе чай налью, – настаивает бабушка и ведет Камиля на кухню. Собака тявкает, отпрыгивает, кидается на его ноги, хочет укусить. Но Камиль, кажется, не обращает на нее внимания.

Врач сказал, что отец будет теперь молчать. Такая странная реакция на инсульт. Может быть, он заговорит когда-нибудь, но это вряд ли. Ходить будет с трудом. Есть только с ложки, потому что руки не двигаются.

Через две недели мы забрали его домой. Камиль и дядя Слава помогли нам подняться и уложить его. Мать протянула им бутылку водки: «Спасибо».

Камиль сказал: «Не возьмем мы, мы же друзья». Они уходят. Кажется, я чего-то не знаю про своего отца. Например, о том, что у него есть друзья… Теперь он молчит. А ведь мог бы мне рассказать сейчас, когда у него так много времени, почему он меня никогда не любил. Я смотрю на скрючившегося человека и хочу найти в себе хоть каплю любви. Но внутри злость. «Я такая неудачница, потому что родители такие… Почему не родилась в богатой семье? И что за крест такой мне предстоит нести? И ради чего?» Тихо плачу.

Папу положили в его комнате. Теперь я кормлю его. И даже научилась готовить манную кашу. Мама в детстве заправляла ее малиновым вареньем. Я делаю так же.

Я уже не думаю о Виталике… Отпустила. Но иногда накатывает. Я живу теперь в мире больных людей. И хочу, чтобы папа заговорил. Доктор же сказал, что, может быть, когда-нибудь… И я чувствую некое облегчение оттого, что ухаживаю за ним. «Видишь, папа, какая я хорошая, а ты не любил меня…»

Надька

Иду к Надьке. С двумя бутылками вина. Сидим в ее комнате, включили лампу. Надька все знает, ей рассказал отец.

– Что твой Семочка? – спрашивает Надька, наливая вино в бокал.

– Красивые бокалы, – говорю я отрешенно.

– А… Это мать нашла на помойке, представляешь, у нас тут внизу, – оживляется Надька. – Это какой-то местный кент выкинул… Слушай, как Семочка-то, как Лешка там, Салаватик? – подмигивает она.

– Ты знаешь, я про них забыла совсем. Отключила телефон, – отвечаю я.

Пьем вино.

– Выходи замуж, – говорит Надька. – И уходи от своих.

– Так говоришь, будто мне кто-то предлагал.

– А давай проверим, – смеется она.

– Как?

– Позвони своим Лешам, Альбертикам…

– Нет, на кой они мне сдались…