22 кофейных зёрнышка

Я подумала, что за эти дни я сделала всё, что могла: нашла работу, познакомилась с Маттео и с Джузеппе, не убежала и не разревелась. Неплохой результат для первой недели. В животе было странное ощущение пустого места, которое раньше занимали страхи. Теперь там было что-то другое. Что-то вроде осторожной веры, что я справлюсь. Что всё получится. Что можно быть магом собственной жизни, даже если у тебя нет волшебной палочки, а есть только старая кружка с футбольной эмблемой и немного смелости на донышке.

Я подняла чашку и тихо сказала в пространство:

– За новую жизнь.

Завтра мне предстояло идти на новую работу и учить незнакомые слова. Город жил своей жизнью, и я была уверена, что дальше будет только интереснее, и ясно почувствовала, что с этого момента жизнь начинает проходить через меня. Я допила кофе, поставила кружку на подоконник и легла на кровать. На меня навалилась приятная усталость. Я проваливалась в сон, и последнее, что я слышала, была музыка из квартиры Маттео. Тихая и далёкая, как воспоминание.

Глава 2

Я стояла за стойкой, протирая уже и без того чистую витрину, и думала, что могла бы написать книгу про то, сколько разных видов кофе может заказать человек за один день. Джузеппе, как обычно, сидел в углу, листая газету и изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я не сбежала. Дверь звякнула, я подняла голову, и в кафе ворвалась рыжая буря. Это была девушка лет двадцати семи. Высокая, худая настолько, что джинсы на ней держались, наверное, на силе характера. У неё были рыжие, длинные, слегка растрёпанные волосы, будто она перед приходом решила попробовать себя в роли рок-звезды. На носу сидели очки в огромной красной оправе, которые выглядели так, словно их украли у клоуна. Она уверенно подошла к стойке и сказала на идеальном итальянском что-то длинное и сложное.

Я выдала свою коронную реплику:

– Mi dispiace… Italiano… poco. (Извините, я плохо знаю итальянский).

Она закатила глаза с такой преувеличенной театральностью, что мне стало смешно.

– Oh! – воскликнула она. – You speak English? (Ты говоришь по-английски).

– Yes! – радостно выдохнула я, будто только что выиграла лотерею.

– Perfetto! (Отлично) – Она одобрительно хлопнула ладонью по стойке, отчего вся посуда жалобно звякнула.

– Cappuccino e cornetto… and… (Капучино и круассан и) – она задумалась, – your name. (Твоё имя)

Я моргнула.

– My name? (Моё имя)

– Of course. (Конечно). You work here. You must tell me your name, or how will I gossip about you later? (Ты работаешь здесь. Ты должна сказать, как тебя зовут, или как я потом буду сплетничать о тебе).

Я засмеялась.

– Anna. (Анна) – Протянула я руку.

– I am Laura. Nice to meet you. (Я Лаура. Приятно познакомиться.)

Лаура схватила мою руку и пожала её так крепко, что я почувствовала тепло её ладони. У неё был такой напористый энтузиазм, что мне одновременно захотелось и сбежать, и обнять её. Сбежать, потому что люди, которые так легко входят в чужое пространство, всегда пугали меня. Они забирают воздух, занимают место и требуют ответной энергии, которой у меня часто не было. Обнять, потому что я устала от одиночества. Оттого, что единственные разговоры в моей жизни – это «cappuccino e cornetto» и «grazie». Я пожала ей руку и поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она стала моей подругой. А следом пришла новая мысль, что если она станет моей подругой, я снова начну подстраиваться. В Москве я научилась быть удобной. Соглашаться. Не спорить. Улыбаться, когда внутри всё кипело. И именно это в итоге и загнало меня сюда, в Палермо, где я обещала себе быть другой. Но вот стоит передо мной рыжая буря по имени Лаура, и я уже чувствую, что снова готова стать удобной, лишь бы не остаться одной. Я налила ей капучино и пододвинула корзинку с круассанами. Она выбрала самый большой, у которого явно были амбиции занять отдельную тарелку.

– So… Anna from Russia. (Итак… Анна из России)

Она сказала это так, словно я была героиней документального фильма: «Анна из России. Редкий вид, мигрирующий в Палермо».

– Yes. From Moscow (да, из Москвы)– кивнула я.

– Oh, Moscow! – Она театрально закатила глаза. – Big, cold, and… depressing? (Большая, холодная и депрессивная).

Я пожала плечами.

– Sometimes. (Иногда)

Она откусила кусок круассана, жестикулируя свободной рукой так, что я напряглась, что кофе сейчас польётся через край.

– You came here alone? (Ты прилетела сюда одна)

– Yes. (Да)

– Why? (Почему)

Вопрос был простой, но в нём было столько любопытства, что я опять почувствовала себя персонажем документалки и сделала вид, что очень занята протиранием стойки.

– Just… wanted a change. (Просто… захотела перемены)

Она внимательно на меня посмотрела поверх своих нелепых очков.

– You know, I respect that. (Знаешь, я уважаю это)

– What? (Что)

– Women who do crazy things alone. (Женщин, которые совершают безумные вещи в одиночку)– Она серьёзно кивнула. – Most people are so scared. (Большинство людей боятся).

Я чуть не сказала, что тоже боюсь, но решила приберечь это признание на потом. Лаура шумно отпила кофе, посмотрела по сторонам и наклонилась ко мне:

– Do you have any friends here? (У тебя есть здесь друзья)

– Not really. (Нет)

– Perfect.(Отлично) – Она довольно хлопнула ладонью по стойке. – I will be your first. (Я буду первой).

Лаура сказала это так, словно вручила мне официальный сертификат дружбы. Я поймала себя на мысли, что хочу ей верить. Хочу, чтобы кто-то сказал мне: «теперь ты не одна». И пусть даже она слишком громкая и странная, но сейчас это казалось лучшей идеей на свете. Лаура достала ярко-жёлтый, с какими-то наклейками и потёртыми углами телефон.

– Give me your number (Дай мне свой номер) – велела она.

Я продиктовала, и она тут же набрала, чтобы я сохранила её номер.

– Now you can call me anytime. (Теперь ты можешь звонить мне в любое время)

Она улыбнулась и немного смягчилась.

– I was alone too when I came here. (Я тоже была одна, когда переехала сюда)

Я подняла глаза.

– Really? (Правда)

– Really. – Она кивнула и вдруг замолчала.

Я поняла, что в ней есть не только этот бешеный напор, но и что-то ещё. Что-то уязвимое, как трещинка в керамической чашке. Лаура производила впечатление человека, которому необходимо присутствие других так же остро, как и воздух. Она говорила, потому что в словах пряталась от тишины. В её смехе было что-то излишне громкое, почти вызывающее, как будто она всё время подтверждала своё право на существование. И всё же я почти сразу почувствовала, что в этой женщине было слишком много неразрешённого, невыраженного и спрятанного под слоями привычной яркости. Лаура словно давно приняла решение не заглядывать внутрь себя, опасаясь обнаружить там безымянный страх оказаться ненужной и незамеченной. Секунду мы просто посмотрели друг на друга и мне стало тепло, но ровно через две секунды она снова включила свой режим вечного двигателя.

– So! Tomorrow you are free after work? (Итак. Завтра ты свободна после работы).

– I think so… (думаю да)

– Perfect. We will go to the market. I will show you the best cheap fruits in Palermo. (Отлично. Мы пойдём на рынок. Я покажу тебе самые дешёвые фрукты в Палермо).

– Cheap fruits? (дешёвые фрукты) – Я хмыкнула. – Sounds very… exotic. (Звучит очень экзотично).

– Trust me (доверься мне), – она сделала серьёзное лицо, – cheap fruits are the secret of survival. (Дешёвые фрукты – это секрет выживания)

Я засмеялась.

– See? (Видишь?) – Лаура довольно кивнула. – I knew you could be fun. You looked so… how to say… grey when I walked in. Like Moscow girl who forgot how to smile. (Я знала, что ты можешь быть весёлой. Ты выглядела такой… как сказать… серой, когда я вошла. Как московская девочка, которая забыла, как улыбаться.)

Улыбка застыла на моём лице. Серая? В Москве меня называли «слишком яркой» и «слишком эмоциональной», а здесь я серая.

– What time tomorrow? (Во сколько завтра?) – спросила я, старательно удерживая голос ровным.

– Ten! Perfect time for market! (Десять! Идеальное время для рынка!) – Лаура помахала рукой и вышла, оставив после себя запах духов и слово "grey", которое засело занозой под рёбрами.

Я прислонилась к стойке. Серая. Может, она права. Может, я и правда стала серой от усталости притворяться, что всё в порядке. От попыток быть невидимой, чтобы не мешать. От страха снова оказаться «слишком».

Я проснулась от крика под окном, от голоса, который орал что-то про «pomodori» так, будто объявлял начало революции. Палермо всегда громко просыпался. В Москве утро наступало постепенно с нарастающим шумом машин, гудящим метро под землёй. Люди шли на работу молча, уткнувшись в телефоны. Здесь утро врывалось в дом, как непрошеный гость, со скрипом ставен, лаем собак, рёвом скутеров и воплями соседок, перекрикивающихся через улицу.

– Mariaaa! Mariaaaa!

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. На нём расползалась тонкая трещина, похожая на реку на карте. Я проследила её взглядом до угла, где она терялась в тени. Телефон завибрировал. Лаура: “Ciao bella! Ready for the market?” (Привет, красотка! Готова к рынку?) Я вздохнула, встала и подошла к окну. Внизу старик в выцветшей майке вытащил на улицу два пластиковых стула и сел, скрестив руки на груди. Через минуту рядом появился второй, потом третий. Они уселись в ряд, как зрители в театре, и уставились на улицу, как будто ждали, когда начнётся представление. Я улыбнулась. В Москве так не делают. Там люди прячутся в квартирах, в своих мирах. Здесь шумная жизнь текла на улице, вечно в чужих делах. Я налила себе воды из-под крана. Она была тёплой, с привкусом ржавчины. «Надо купить фильтр», – подумала я в сотый раз и снова забыла.

Мы шли по узким улицам, где тень почти не доставала до мостовой. Солнце било сверху, превращая камни в раскалённые сковородки. Воздух был густой, пропитанный запахом горячего асфальта, мусорных баков и жареного чеснока из чьего-то открытого окна. Лаура шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая. Я кивала, но слушала вполуха. Меня накрывал город. Скутер взревел за спиной, и водитель проехал в сантиметре от моего плеча, даже не притормозив. Лаура обернулась и рассмеялась:

– Welcome to Palermo! Here scooters are kings! (Добро пожаловать в Палермо! Здесь скутеры – короли!)

Мы свернули в переулок. Из окна второго этажа свешивалась пожилая синьора в цветастом халате. Она орала что-то вниз, размахивая мокрой тряпкой. Внизу ей отвечал мужчина с корзиной хлеба. Я не понимала ни слова, но было ясно, что это не ссора, а просто разговор.

– They are always like this, – пояснила Лаура, заметив мой взгляд. – Italians need to be loud. Otherwise, how do you know we are alive? (Они всегда такие. Итальянцам нужно быть громкими. Иначе как узнать, что мы живы?)

Рынок находился в лабиринте улиц, где каждый поворот казался одинаковым. Если бы я шла сюда одна, я бы уже навсегда поселилась у чьего-нибудь подъезда, с табличкой «Ищу выход». Но Лаура шла впереди, размахивая руками и рассказывая истории с такой скоростью, что я только кивала и пыталась не потеряться.

– Fresca! Fresca la frutta! (Свежие! Свежие фрукты!)

– Pesce! Pesce di oggi! (Рыба! Сегодняшняя рыба!)

– Signoraaaa! Guardaaaa! (Синьора! Смотрите!)

Голоса сплетались в один гул, пробиваемый рёвом скутеров, лаем собак и визгом детей. Где-то настойчиво звенел колокол церкви, но его почти не было слышно за базарным шумом.

– You see that man? (Видишь этого мужчину) – шептала она заговорщически, указывая на прилавок с помидорами.

– He always gives me better price. Because he is in love with me. (Он всегда продаёт мне по лучшей цене. Потому что влюблён в меня)

– Are you sure? (Ты уверена) – осторожно спросила я.

– Absolutely. (Абсолютно) – Она театрально закатила глаза. – I can feel these things. (Я могу чувствовать такие вещи).

Мы свернули за угол, и рынок раскрылся перед нами всеми запахами. Солёная вонь анчоусов смешивалась с ароматом жареного миндаля. Сладкий запах переспелых персиков спорил с едким дымом от жаровни, где шипели сардины. Пряный базилик, горький кофе из крошечной кофейни на углу, тёплый дрожжевой дух от лотка с хлебом – всё это обрушивалось разом, не давая вздохнуть.

В глазах рябило от красок: лимоны, персики, баклажаны, томаты. Все кричали, торговались, махали руками так, будто собирались устроить массовый спектакль.

– This is the best place in Palermo (Это самое лучшее место в Палермо), – сказала Лаура, и я почему-то ей поверила.

Она схватила меня за руку и потащила к прилавку с апельсинами.

– You must try Sicilian oranges. They will change your life. (Ты должна попробовать сицилийские апельсины. Они изменят твою жизнь.)

– My life? (Мою жизнь) – переспросила я смеясь.

– Yes. – Она очень серьёзно кивнула. – One bite and you forget all ex-boyfriends. (Один укус и ты забудешь всех бывших).

– Sounds powerful. (Звучит мощно)

– It is. (Так и есть) – Она подмигнула.

Я взяла один апельсин в руки. Он был тяжёлый, тёплый от солнца, и вдруг почувствовала, как внутри распускается что-то похожее на радость. Такое маленькое, но настоящее.

– Peel it. Now. (Почисти его. Сейчас.)

Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой, пахнущей цитрусом и сладостью.

– No, no, like this! (Нет, нет, вот так!) – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением, по спирали.

– See? Easy. (Видишь? Легко.)

Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, и поймала себя на мысли, что никогда в жизни не ела апельсин на улице. Но здесь было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, а я всё ещё пыталась спрятаться.

Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:

– Belleeee! Che voleteeee? (Красавицы! Что хотите?)

Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками так, что чуть не задела стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, кивал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.

Лаура обернулась:

– Anna, you want to try? (Анна, хочешь попробовать?)

Я подошла. Мужчина протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой, чем-то ещё, чего я не могла назвать.

– E allora? (Ну как?) – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.

– Buono. (Хорошо).

Лаура закатила глаза:

– Buono! – передразнила она мой тихий голос. – Anna, you need to say BUONISSIMO! (Анна, ты должна говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО!) – Она повернулась к продавцу и прокричала: – È FANTASTICO!

Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.

– You are too quiet, – сказала она, не глядя на меня. – In Italy, if you are quiet, people think you don’t like them. (Ты слишком тихая. В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.)

Я хотела сказать, что В России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала.

Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.

– Smell this. (Понюхай)

Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось купить сразу весь прилавок.

Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:

– Quanto costa questo basilico? (Сколько стоит базилик)

Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить, с таким выражением лица, будто от этого зависел мировой порядок. Я смотрела, как торгуется Лаура, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление только для одного зрителя и называется он «я в порядке».

В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:

– Va bene! (Хорошо)

Лаура повернулась ко мне победительницей Олимпиады.

– See? (Видишь)

Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас так, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».

– Vogliamo assaggiare. (Мы хотим попробовать)

Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.

– You first (ты первая), – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.

Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно посмотрел мне в глаза, оценивая реакцию.

– Buona? (Вкусно)

Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.

– Buonissima! (Очень вкусно)

Он удовлетворённо кивнул и отступил. Лаура прыснула со смеху.

– Oh my God, Anna! – Она закрыла рот рукой, но смех прорывался сквозь пальцы. – You are like… how to say… puppy who wants to please everyone! (Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить).

Она сказала это со смехом, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».

– Yes, yes, – Лаура похлопала меня по плечу, как утешают ребёнка, – you like everything. Always polite, always yes, yes, buonissima! (Да, да. Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!).

Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой лёгкой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется оттенок снисхождения. Тонкий, почти незаметный, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не обращать внимания. В конце концов, у меня и так хватало комплексов, чтобы из ничего придумывать трагедии.

Я взяла пакет с оливками и пробормотала:

– Grazie.

Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?» Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся.

Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных – кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя как зритель, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»?

Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была липкой, густой, почти осязаемой. Рубашка прилипла к спине. Волосы слиплись на затылке.

– Hot, yes? (Жарко, да?) – Лаура обмахивалась рукой.

– Very. (Очень.)

Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.

– You okay? (Ты в порядке) – Лаура толкнула меня локтем.

Я открыла глаза:

– Yes. Just… hot. (Да. Просто… жарко)

– Andiamo! (Пошли) – Она вскочила. – I show you best granita in Palermo! (Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо).

Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои самые тонкие раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.

В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро. «Ciao complicata! Caffè oggi?» (Привет, сложная). «Annaaaa, vieni, ho trovato un negozio di scarpe pazzo!» (Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин). «Don’t be boring, come!» (Не будь занудой, ну же)

Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.

В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.

– And then I told him «You don't know anything about me»… (И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!») – закончила она с трагическим вздохом.

– And what did he say? (И что он сказал)

– He said… – пауза для драматического эффекта, – You are too much. (Тебя слишком много.)

Она посмотрела на меня, ожидая поддержки. Я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но Лаура не дала мне вставить слово:

– Can you believe? TOO MUCH! Me! (Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня!) – Она ударила ладонью по столу. – He was just boring. Boring Italian man who thinks woman should be quiet and cook pasta. (Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту).

Я кивнула.

– You understand me, right, Anna? (Ты понимаешь меня, правда, Анна)

– Yes… (Да…)

– You always understand. – Она взяла мою руку. – This is why I like you. You never judge. Not like other people. (Ты всегда понимаешь. Вот почему ты мне нравишься. Ты никогда не осуждаешь. В отличие от других людей).

«Не сужу». Правильно. Я не сужу. Я просто киваю, соглашаюсь, улыбаюсь. Даже когда внутри кричу: «А что со мной? Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Почему я вообще здесь?» Я улыбнулась, но внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что если не соглашусь, она отстранится. Как будто я должна подтверждать её картину мира, чтобы сохранить наше хрупкое союзничество. А ведь это не такая уж и дружба, подумала я, но тут же отмахнулась: «Не будь занудой. У тебя, наконец, появилась подруга». В её рассказах было слишком много злости. И всё же я понимала, что она говорит так не от жестокости, а от обиды, той глубокой обиды, которая остаётся, когда человек раз за разом убеждается, что его не выбирают. Унижая прошлое и настоящее, Лаура словно пыталась уменьшить его значение и сделать утраты менее болезными. За всеми этими колкими словами скрывалось отчаянная попытка оправдать собственную ненужность.

– Anna? – Лаура нахмурилась. – Why so serious? (Почему ты такая серьёзная).

– Nothing. (Ничего) – Я отвела взгляд. – Just tired. (Просто устала)