Невероятная для офицера

Анна Филин

Невероятная для офицера

Глава 1

– А со мной так сможешь? – я поравнялся с женщиной, что прижимала к своим ногам маленького ребенка, а мужик южных кровей смачно, с наслаждением бил ее по щекам.

В наши дни? В центре Циолковска, города миллионника? Да ну…

Мужик замер с занесенной для следующего удара рукой. В его глазах промелькнул страх. Это мне давно известно: слабых бить они горазды, а когда видят перед собой почти два метра мышц, отчего-то робеют.

В саперы берут крепких, потому что защита наша не чета броникам, у нас до шестидесяти килограммов на себе нести надо при разминировании и при установке зарядов. Это тоже часть нашей работы. Кто это все понесет? Вот поэтому саперы все как на подбор богатыри.

– А-а-а! – заголосила женщина в возрасте, тоже южных кровей. Она вскочила с лавки неподалеку и опрометью кинулась к нам. – Сыночек! Не ударил он тебя? Да что же это творится, люди добрые! Средь бела дня! Вызовите кто-нибудь полицию!

Голосила, надрывалась. Двор-колодец усиливал ее вопли. Я краем глаза видел, как притормозила машина, проезжающая по двору, где-то наверху, открылось окно. А ведь здесь наверняка и камеры имеются…

Вместе с тем я добился своего: мужик перестал хлестать по щекам женщину. А значит, и мне пора домой. Кровь отхлынула от головы, я молча повернулся и зашагал в сторону торца дома, за ним проезд и мой подъезд.

Я только сдал машину на техобслуживание: масло в двигателе поменять, фильтры, ремни проверить, колодки. Поэтому и шел пешком с остановки. Можно было заказать такси, но погода солнечная, противный затяжной дождь, шедший накануне, закончился, люди потянулись гулять, ну и я вместе с ними. Проехал пару остановок на автобусе, а вот в соседнем дворе меня и накрыло.

Нет, я знаю, что нравы южных народов своеобразные, а кстати, кто это были? Я не научился за свои тридцать пять определять по лицам. Но все же бить женщину с ребенком это за гранью.

А впрочем, мое ли это дело? Завтра пятница, а дальше выходные. Заберу машину из сервиса и поеду наслаждаться коротким летом к Орловне на дачу. Вообще-то она Курочкина Анастасия Павловна, пресс-секретарь химического завода, в службе безопасности которого мы с ней трудимся. В свое время ее подтянул из ФСБ Потапов, наш начальник. Он и сам оттуда. Других на такие должности не ставят. А Орловна она потому, что многим мозг выклевывает. За словом в карман не лезет, может так припечатать, что на ногах не устоишь.

Я попал в их компанию и вообще на эту работу случайно. Просчитался, взрывное устройство сработало раньше. Как результат, контузия, и прощай служба в ОМОНе. Я и по сей день часть своей жизни не знаю, точнее не помню. Взрывом знатно приложило. По образованию я сапер и вот допустил единственную ошибку.

После того как я комиссовался, словно земля из-под ног ушла. Я же совершенно ничего на гражданке не умею. Гвоздь забить или яму вырыть – это да. А кем пойти работать? Я же был женат на службе. Семьи нет. Не случилось, были влюбленности, ухаживания, даже предложения делал, но девушки на тот момент не хотели их принимать. А когда надумывали, тогда уже я не хотел. Позднее привык, прочувствовал удобство холостяцкой жизни, сам себе завидовал.

Так бы и пошел в разнос, в охрану куда-нибудь, да мой бывший командир позвал знакомиться с Потаповым. Поговорили о разном, и я получил должность. Работа практически та же самая, следить, чтобы никто ничего гадкого не установил. С людьми беседовать, агентурную сеть на заводе создавать, чтобы знать, чем живут работяги. Ничего сложного и нового. А оклад дали такой, что я поперхнулся. Сравним он только с боевыми, что в Украине получал.

Вечером посмотрел смешной сериал про бравых полицейских. Смешной, потому что правды в нем, кроме формы, нет. Да и лег спать.

А утром, пока брился, принимал душ и пил первую чашку кофе, поймал себя на мысли, что вчерашнее происшествие не отпускает. Покопался в голове и допер: женщина! Молодая, едва за двадцать, ребенок явно ее, и вот ребенок замер в ужасе, когда мужик ее бил. Девочка прижималась к матери с широко раскрытыми глазами, на ресницах повисли крупные слезинки.

Женщина же принимала удары безропотно. Словно били не ее, а ковер рядом выхлопывали. Не отворачивалась, не закрывалась, не умоляла о пощаде, просто стояла и смотрела в никуда. Это как можно довести человека до такого состояния? Я не понимаю. Именно это меня и зацепило.

Раньше со мной такого не случалось. Но раньше я и не становился свидетелем подобного. И лицо этой молодой женщины все стояло перед глазами и никак не отпускало. О чем бы ни думал, все равно мыслями возвращался к ней. Да хватит уже гадать. Вечером загляну к участковому Вовке. Я с ним познакомился, когда квартиру в этом районе выбирал. Пришел, представился, рассказал о себе и спросил про обстановку на районе. Нет ли притонов нехороших? Хат блатных и прочих возмутителей моего спокойствия. Так и подружились. Забегаю к нему раз в пару месяцев, пробиваю на вопрос подозрительных типов. Вот сегодня пойду и все разузнаю.

Стоп! А что я ему скажу? Вернее, что скажу, – знаю. Как опишу эту парочку? Ни фоток у меня нет, ничего… Придется сделать крюк и заскочить в тот двор, поболтать с бабушками на скамейках и с мамашами на детской площадке. Вот и планы на вечер организовались. Заодно разомнусь, вспомню службу, а то скучно жить стал на гражданке.

Глава 2

Еще в младенчестве меня подкинули в дом малютки. Никому оказалась не нужна. И потом никто не взял в приемную семью, так я и дожидалась выпуска под присмотром государства. Пока в семнадцать лет к нам не устроилась на работу Нурсач Дадашевна Сафарова. Она говорила с легким акцентом, была невысокого роста и с излишним весом, но насколько она отличалась от классных дам, что я перевидала на своем веку! Всегда красиво, ярко одета, накрашена, а пальцы рук утопают в перстнях. И манера говорить у нее особенная – немного певучая, голос низкий, горловой. И вот тогда мне впервые в жизни повезло. Нурсач Дадашевна выделила меня из общей толпы таких же и начала приближать к себе. Бывало, остановит, когда я проходила по коридору, спросит, как мое самочувствие, какие планы, погладит по спине, обнимет и, тепло улыбнувшись, пожелает удачи. А еще она постоянно напоминала, чтобы в случае каких затруднений я обращалась к ней.

Однажды она сделала мне подарок – пригласила к себе домой на праздник. Она мать большого семейства, и на следующей неделе у них большой праздник – Навруз. Я оставшиеся дни до приглашения практически не спала, все переживала, как я такая, никому не нужная, и вдруг приглашена на праздник. Собирала одежду по всему детскому дому. Нурсач Дадашевна посоветовала одеваться нарядно, но не вызывающе: платья длинной ниже колен, руки закрыть ниже локтя, и хорошо бы голову покрыть платком. Я с ног сбилась, пока нашла необходимое.

В назначенный день они с мужем на машине заехали за мной. Нурсач Дадашевна достала платок: яркий принт, зеленые узоры витиевато переплетались с невероятной красоты цветами. Сама повязала мне на голову и, окинув взглядом, сказала, что я самая красивая девушка на свете. А потом меня погрузили в сказку. Дом у Нурсач Дадашевны можно было назвать дворцом: громадный, кирпичный, огромный двор, есть свой сад. Внутри дома все устлано коврами, повсюду зеркала, яркий свет, роскошная мебель. Но главное – все, кто меня встречал в ее доме, поздравляли с праздником, улыбались, будто я им родня. Мужчины при этом находились отдельно.

– Мы своими разговорами их заболтаем, да и они нам мешают секретничать, – объяснила такое положение Нурсач Дадашевна.

И я, как завороженная, сидела с женщинами, прислушивалась к незнакомой певучей речи, хлопала глазами и не могла поверить своему счастью.

Тогда я впервые попробовала самый вкусный на свете плов. А еще запеченную в тонком тесте рыбу, фаршированную грецкими орехами и сухофруктами. Сладости, соусы, напитки, на что ни падал мой взгляд – все было новое и необычайно вкусное.

Кроме буйства вкусов меня заворожила посуда, в которой подавали угощения. Яркая, украшенная эмалью и росписью, словно сошедшая со страниц сказки. Армуду для чая я трепетно брала в руки словно драгоценный бутон цветка. Невероятная плавность линий и изящество. Кто мог такое сотворить? Не иначе как древний мастер.

Нурсач Дадашевна познакомила меня со своими сыновьями. Они показались мне восточными принцами из сказок. Немногословные, вежливые, все как на подбор красавцы, одетые в дорогие одежды. Старший Атабек и средний Урзун обзавелись семьями, а вот младший Араз не был женат.

– Ему рано подыскивать жену, – туманно пояснила Нурсач Дадашевна.

Перед возвращением домой меня завалили подарками: отрезы дорогой ткани, нарядные платки и горы еды: сухофруктов, солений, свежих фруктов и, конечно же, плов.

Благодаря угощениям весь наш детский дом проникся Наврузом, потому что по ягодке, но удалось угостить всех.

А в следующем году мне исполнилось восемнадцать. С этого дня началась моя взрослая жизнь. Прощайте, общие спальни, приготовленная чужими руками еда, постиранное кем-то белье. Отныне я все буду делать сама.

Оформили документы на квартиру, ее обещали выделить скоро, дом, где были квартиры для льготников, уже достроили, шли окончательные согласования.

– Месяца два-четыре, не больше, – обещали в комиссии по распределению квартир.

На это время меня определили комнату в общежитие на окраине города. Но едва перешагнув порог, я содрогнулась: повсюду валяется мусор, рваные упаковки, стеклянные бутылки, смятые банки. Липкие стены и невыносимая вонь. У лифта, навалившись спиной прямо на стену, лежал парень. Голова завалилась набок, глаза закрыты, из уголка рта струйкой стекает слюна. Неужели спит? Прямо здесь? А почему домой не идет?

Миновав его, я по лестнице поднялась на свой третий этаж. Квадратный коридор, из него вели четыре двери. Пахло чем-то горелым и еще был непонятный, но противный запах кислого и испорченного. Ничего, проветрю свою комнату, все вымою, как учили, и буду жить, благо ждать квартиру совсем недолго.

За одной из хлипких деревянных дверей обнаружился коридор. Веревки с бельем тянулись под потолком, за одной из дверей ругалась женщина, за другой орала музыка. Я на цыпочках юркнула к нужной двери, открыла ее своим ключом и, зайдя внутрь, поспешно закрыла на замок. Деревянная кровать с матрасом в подозрительных разводах, покосившаяся тумбочка, окно, наполовину заклеенное газетами. Этого первого дня взрослой жизни мне никогда не забыть.

Но самое ужасное ждало меня ночью. С вечера в мою дверь начали стучаться, и пьяные мужские голоса просились внутрь – познакомиться.

– Айда знакомиться с соседями! Ну, чего заперлась? Не по людски это! – настойчиво требовал нетрезвый мужской голос.

– Отстань от нее, иди спать, – оттаскивал его другой, недовольный молодой, женский.

Куда я попала? Всю ночь я спала в полглаза, а утром первым делом кинулась звонить Нурсач Дадашевне и спрашивать совета: что делать в этом случае?

– Диктуй адрес. Мы сейчас с сыновьями приедем и заберем тебя к себе.

– Мне неловко вас объедать, и вообще…

– Что ты, птичка моя, ты же видела – дом у нас большой, места всем хватит, никто у нас тебя не обидит. Забота о сиротах – путь к довольству Аллаха.

И я с радостью и слезами в голосе продиктовала адрес.

Глава 3

Не прошло и часа, как я под охраной рослых красавцев покидала это место. Неужели люди так могут жить? Почему они пьют? Ведь середина недели и праздников нет. А мусор и плевки? Разве можно так не любить свой дом? Безусловно, я не знаю, как принято жить самостоятельно, всю жизнь провела в детском доме, но у нас все было иначе. По крайней мере, мусор мы не раскидывали под дверью.

В доме Нурсач Дадашевны мне отвели свою комнату. Кровать, шкаф для одежды, трюмо с зеркалами, комод для вещей, и повсюду яркие ковры. Неужели мне посчастливилось поселиться в сказке? А самое главное – я оказалась нужной, от меня не отвернулись, не выбросили, как уже случалось.

Пока я осматривалась, меня позвали в гостиную, где собралась вся семья. И там Гачай Джамильевич, муж Нурсач Дадашевны, объявил всем, что дает мне кров и принимает меня в свой дом. Отныне я ему как дочь и могу жить под его крышей сколько пожелаю. Меня никто никогда не называл дочерью, никогда не проявлял заботу и теплоту, домашнюю, семейную, и я расплакалась при этих словах. Жарко его благодарила, обещала не быть обузой и блюсти правила, заведенные в доме.

После сыновья Нурсач Дадашевны поклонились мне, и каждый назвал сестрой и поприветствовал. А я не выдержала и кинулась на грудь Нурсач Дадашевны, продолжая лить слезы радости. Это был самый счастливый день в моей жизни!

Гачай Джамильевич распорядился, чтобы к вечеру готовили праздничный стол и звали гостей.

– Все должны узнать, что Гачайю Аллах дочь послал.

Нужна! Я сейчас нужна этим людям! Я радовалась, как собака, обретшая наконец хозяина. Слезы радости катились по щекам до самой ночи. Жены старших братьев подарили мне платья, помогли переодеться. А Нурсач Дадашевна сама повязала мне платок так, как следует носить женщине.

– Наблюдай, как мы все делаем, учись. Независимо от того, как сложится твоя жизнь, умение красиво одеваться и вкусно готовить всегда пригодится, – напутствовала она меня.

Вечером приехало столько людей, что вся улица была заставлена машинами. И все с подарками. Несли в основном ткани на платья, яркие, цветные – на лето. А мягкие, шелковистые и плотные – на зиму. Все складывали у входа, здоровались со мной, обязательно гладили рукой по голове и проходили кто куда: мужчины к своим, а женщины и дети к нам.

– Аллах приблизит вашу семью, – поздравляли женщины Нурсач Дадашевну.

Мне наперебой рассказывали историю азербайджанского народа. Какие у них на родине высокие горы и озера с чистейшей водой, какой там сладкий воздух, нигде в мире больше такого нет. И небо там самое голубое, и солнце не палит жаром, а нежно греет и ласкает людей, живущих на этой благословенной Аллахом земле.

Но так было не всегда, трудный путь страданий, бед и голода пришлось пройти азербайджанскому народу. Их постоянно притесняли злобные армяне, зарились на их плодородные земли и долины, резали, жгли, угоняли скот.

Я, открыв рот, слушала женщин. В детском доме мне такое никогда не рассказывали. И практически сразу прониклась любовью к этому народу, а армяне отныне стали для меня злейшими врагами.

С этого дня у меня началась другая жизнь. Нурсач Дадашевна учила меня всему, к тому времени она ушла с работы в детском доме и все свободное время посвящала мне.

Под ее руководством я научилась различать добрую и плохую муку. Она показала, как замешивать тесто для лаваша, его ели вместо хлеба, вернее, он и был хлебом. Тесто должна вымешивать старшая женщина в семье, а вот раскатывать иногда поручали мне. И я старалась изо всех сил понравиться, получить лестное слово и похвалу. Мне так хотелось им всем угодить, отплатить за их доброту.

В конце лета мне сообщили, что квартира готова и я могу получать документы и ключи от нее. Горю моему не было предела. У меня больше не было повода оставаться в этом гостеприимном и любящем доме. Я проплакала до вечера у себя в комнате, а потом пришла Нурсач Дадашевна и сказала, что полученная мной квартира никак не меняет положение вещей.

– Муж пригласил тебя жить с нами, вот и живи сколько захочешь.

Вновь я ударилась в слезы, но уже другие. Благодарность за доброту переплеталась с моей никчемностью, я все острее ощущала себя нахлебницей в этом благословенном доме. Но сейчас у меня появилась квартира, и я с радостью предложила ее Нурсач Дадашевна.

– Аллах запрещает брать имущество у сирот. Грех большой, – ответила она достаточно резко. Потом погладила меня по голове, и добавила более миролюбиво: – Но квартиру нельзя оставлять без присмотра, да и коммунальные платежи следует за нее вносить. Поэтому, если ты позволишь, то пусть в твоей квартире поживет Уруз с семьей.

Уруз – это средний сын Нурсач Дадашевны. Он по-прежнему жил с нами. А вот старший давно, еще до моего первого появления здесь, жил отдельно.

– Да, согласна! – я подпрыгнула от радости, что могу отплатить такой мелочью за все, что они для меня сделали.

Вечером за столом Нурсач Дадашевна поделилась моим желанием с мужем. Тот ее гневно отругал, сказал, что она гнев Аллаха навлекает на всю их семью, пытаясь прикоснуться к имуществу сироты.

Тогда я подала голос в защиту Нурсач Дадашевны. Сказала, что это моя идея, повторила ее слова о коммунальных платежах и о том, что за квартирой нужно присматривать.

– Я не справлюсь, я ничего не умею, и работы у меня нет, чтобы платить. Прошу, позвольте мне отдать вам эту квартиру.

– Мы взять не можем – Аллах накажет. А вот помочь тебе, это дело угодное Всевышнему.

И на следующий день Уруз с семьей стали готовиться к переезду.

Глава 4

Утром на работе первым делом – летучка. Пока я пил вторую чашку кофе, Олег Анатольевич Потапов, начбез завода, зачитывал сводку:

– За ночь сбито и уничтожено семь дронов, пять из которых несли заряд взрывчатки, а два – следили, делали снимки и, судя по всему, куда-то отправляли инфу. Это херово, потому как впервые подобные птички к нам залетели.

– Разлетались… – нервно поправила прическу Орловна.

У нее к дронам были личные счеты. Ее муж Витек – пенсионер по здоровью, ампутант. Минировали недруги нефтепровод, они с бригадой и полегли, преследуя гадов. Вернее, все полегли, кроме Витьки. Он оставил там руку и ногу, осколки врачи из него повытаскивали, один только крепко засел в позвоночнике. Консилиумы собирали – удалять или нет? Был риск, что Витька навсегда в инвалидной коляске останется. Но пока он двигался, но врачи пугали, что осколок может зашевелиться, перерубить все там, и тогда «двухсотый».

– Олег Анатолич, а ведь еще на прошлой неделе три птички сбили, никак птенцы подросли у них? – озвучил я неприятный вывод из сводки начальника.

– Верно ты, Игорь, подметил. Птенцы, мать их так… Эксперты говорят, что совсем слабенькие птички, запускают их от нас, где-то неподалеку. Под носом кто-то гадить вздумал. Но на след выйти не могут, говорят, нужно больше налетов, чтобы отследить. Совсем с ума посходили…

Потапов снял очки, аккуратно сложил их в футляр, закрыл его, с наслаждением растер лицо руками, открыл футляр и вновь надел очки.

Мы с Орловной за глаза его называли «Закрывашкой». На столе у него все бумаги были либо перевернуты текстом к столу, либо надежно уложены в непрозрачные файлы-конверты.

Все ящики стола он держал закрытыми, шкафы требовал закрывать на ключ, даже во время рабочего дня. То есть понадобились тебе отчеты за прошлый и позапрошлый год – подбери нужный ключ, достань и следом закрой. А как изучишь – повторяй алгоритм действий по новой.

На работе нас было четверо: Потапов, он начальство, анализировал, ставил задачи и отвечал за связь с ФСБ, полицией и другими ведомствами.

На Орловне информирование широкой общественности о работе завода.

Мой функционал – в первую очередь, агентурная работа внутри коллектива.

И последний, но, возможно, самый главный из нас: очкарик Коля Межинский. В свои двадцать три он много хлопот службам доставил, потому как щедро одарен мозгом, но по молодости применял его в противоправных действиях. Поймали, а дальше начальство село думать, что с ним делать. Осудить – казалось самым верным решением, но жалко стало подобное умение губить. Поговорили, завербовали, промыли мозг и научили, что такое хорошо и что такое плохо. А потом Потапов под свою ответственность Колю к нам взял. Нам с Орловной поручил присматривать за очкариком, что мы честно и проделываем по сей день. Но парень вроде как одумался. Искренне топит за правое дело. На нем перепроверка всех камер, он для этого какую-то хитрую программку написал. Прослушки, маячки – все на нем.

– Куда хоть летели птички? – уточнил Коля.

– На нефтезавод две штуки, к нам одна, оружейный завод одна, ГРЭС одна штука. Но, как вы понимаете, сбиты они были не на территории объектов, поэтому можно только предполагать их конечные цели.

– У кого есть мысли, предложения?

– Мне бы в мозгах их поковыряться… – поднял глаза от мониторов Коля.

– Ковыряются уже…

– У меня своя схема… – продолжал настаивать наш башковитый.

– Не умничай. Даже мне не дадут взглянуть на мозги, а если есть чем помочь коллегам – так и скажи, не выделывайся.

– К понедельнику я допишу кой-чего. И хорошо бы эту программку скинуть в их мозги, если уцелели, там она сама развернется, и если след остался – найдет.

– Вот это дело. Сразу бы так, – похвалил умника Потапов.

– Мои «глаза и уши»… – Так я называл завербованных работников. – Молчат. Но я ни в ком из них до конца не уверен. Может так статься, что на контакт пошли те, кого мы ищем. Устраиваю проверки, перекрестно пытаюсь перепроверить. Но вы же понимаете, что дело это не быстрое, да и нельзя в нашем деле вопросы в лоб задавать. Продолжаю работать.

– Настя, выложи статью про наши достижения, напусти туману, что прорыв готовим. Будем ловить «на живца», – распорядился начальник. – Остальным усилить бдительность. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Тогда за работу.

– Дай мне на время портативный фотоаппарат.

Я подошел к Коле и навис над его мониторами.

– Какой именно? – не отвлекаясь от трех установленных перед ним мониторов ответил он.

– А есть в виде булавки или значка нагрудного? – оживился я.

– Значка или булавки?

Зануда начинал меня в очередной раз нервировать уточняющими вопросами.

– Давай булавку.

Коля крутанулся на стуле, открыл дверцу шкафа позади себя. Из одного ящичка достал булавку с крошечной каплей, будто прилипшей случайно. Из другого – обычную ручку с кнопкой.

– Нажимаешь на кнопку, фотоаппарат срабатывает, – протянул он мне хитроумные устройства.

– А изображения куда приходят?

У меня родилась неожиданная мысль утащить работу домой на выходные.

– Ко мне, естественно, – фыркнул Коля.

Ну это ничего, главное – чтобы не потерялись. А уж под каким предлогом заполучить их, я придумаю.

– Хорошая вещь. Помоги закрепить на рубашке.

– К Орловне обращайся, мое дело – выдача и инструктаж по пользованию, – смело заявил очкарик.

Совсем берега попутал?

– Слышь, а ты чо такой борзый?

Я начал закипать. Сопля зеленая, метр шестьдесят в прыжке, худобы такой, что я плевком покалечу. И не первый раз уже дерзил взрослым дяденькам.

Очкарик поднял на меня глаза, открыто, нагло, без тени испуга.

– А давай я все брошу и буду за тебя твою работу делать? Вот сейчас уберу палец с клавиши, и весь завод «ослепнет».

У меня желваки заходили ходуном. Приложить, что ли, его легонько?

– Иди ко мне. Никто, кроме Настеньки, не протянет тебе руку помощи, – рывком развернула меня к себе Орловна. – Где булавка?

– Нет, ты слышала?!

Я попытался перетянуть ее на свою сторону. Она наша изначально, а этот ушлепок чужой. И борзый, зараза. Но бить не дадут. Одаренная башка потому что.

– Все мы слышали, отстань от него, а то нажмет что-нибудь, и телефон у тебя оглохнет или машина перестанет заводиться. Страшный он человек! – округлила Орловна глаза, а потом рассмеялась. – Готово. Давай, пробуй.

Я сфоткал несколько раз ее, затем очкарика и вновь перегнулся к нему:

– Показывай.

Коля молча, не поднимая глаз и не отвлекаясь от клавиатуры, развернул ко мне один из мониторов.

– Я моргнула! Давай переснимать, – веселилась Орловна.

– Давайте работать, – прекратил наши разговоры Потапов.

– Слушаюсь работать, – щелкнув каблуками, я вытянулся в струну и пошел на обход вверенной мне территории.

Глава 5

Я перекинул через плечо сумку с противогазом. Техника безопасности распространяется на всех, находящихся на территории, потому что написана кровью. Члены правительства приезжали – все с подобными сумками перемещались, ни для кого не было исключения. И первым делом пошел на проходную.

– Виктория Семеновна, мое почтение, – я склонился в легком поклоне и не смог сдержать довольной улыбки. Люблю, когда ее смена, порядок гарантирован.

Виктория Семеновна, сорока семи лет, пришла к нам из ГУИНа, всю жизнь в системе. Рост имела гренадерский, под два метра, характер стальной, несгибаемый, про нее рассказывали, что одной дубинкой пресекла начинающееся восстание в колонии. И вот какая штука, из-за нее частые разборки на заводе возникали. Она как манок для мужиков: и женатые, и холостые – все оказывали ей знаки внимания, тянулись к ней. Сыпали комплиментами, стихи посвящали. Последнее время соревновались в заводском чате, кто витиеватее для нее слова сложит. Изредка часто драки за нее случались, за территорий конечно. Сегодня пятница, значит, в понедельник весь завод будет иметь счастье лицезреть самых активных самцов. Их по отметинам на лицам видно.