Актриса. Маски

Однако выходить на улицу лишний раз он все равно не решался. Да и некуда было идти: лучший друг Сенька не давал о себе знать, к телефону подходил редко, а если отвечала его мать, то Глеб неизменно слышал одно и то же: “Сенечка ушел, кажется, на свидание”.

На свидания он, блин, ходит! Злость брала при одной мысли о том, что Глотов, возможно, встречается с Зоей. После всего! Даже зная, что она переспала с Глебом! Вот сам Глеб сразу порвал бы с девчонкой, которая так поступила с его другом. А Зоя и Сеньку дураком выставила — так неужели он ее простил?!

Глеб прекрасно сознавал, что накручивает себя, ведь никаких доказательств того, что Глотов гуляет именно с Зоей, у него не было. Может, он уже другую давно нашел, сокурсницу там или симпатичную соседку по дому… Как же хочется узнать, как же зудит!

Хлопнула дверь. Входная! Глеб слетел с дивана в гостиной и высунулся в прихожую: родители вернулись. Отец сам не свой, мама почему-то в черных очках, но невооруженным глазом видно, что заплаканная.

Противно засосало под ложечкой. Глеб понятия не имел, куда они мотались с утра, и теперь решил, что в больницу к Аде, а раз вернулись в таком состоянии, значит, случилось что-то страшное. Но он ничего такого не чувствовал. Они ведь с Адой двойняшки, близнецы, а близнецы ощущают, если…

— Глеб! — отец увидел его.

— Вы откуда такие? Мам!

Но она, даже не повернувшись к нему, взбежала вверх по лестнице.

— Не трогай ее, — сказал Александр.

— Психует из-за премьеры, что ли?

— Просто не трогай.

— Вы от Ады? Она как? А мне когда можно будет из дома нормально выходить?

Александр вздохнул. Ему вот-вот должны были передать материалы “провального” дела и аванс. Цена спокойствия семьи и жизни сына — чья-то судьба. Он ведь еще может отказаться!

Глеб молча ждал ответа. Майер со вздохом притянул его к себе.

— Скоро, Глеб. Скоро сможешь жить, как прежде.

***

— Браво, майор, — Галина изобразила поклон и аплодисменты перед Важениным. — Признавайся, на чем ты построил свою гипотезу? Неужто на одном псевдониме?

— В общем-то, да, на нем. А еще на старой фотографии и чуйке, — ответил Важенин. — И на рассказе Майера о том, что Вета чего-то боится, хотя ни одна из предыдущих жертв серийника, по показаниям свидетелей, ни о каких страхах не упоминала.

— Но мало ли отчего она могла трястись? Мужу угрожают, поклонники донимают… Да, в конце концов, может, ее пугают вот эти самые знаки в букетах?

— Галь, во-первых, наружка уже успела засечь Левашова возле театра, причем на спектакль он не ходил. Вопрос: зачем там отирался? Во-вторых…

— Во-вторых, показания Антонины Ларионовой все-таки неоспоримо доказывают… — кивнула Сенцова, но Валерий смущенно возразил:

— Да не призналась она ни в чем. Я обманул Вету.

Андрей захохотал, а Галина ошалело вскинула на Важенина глаза:

— Ты обалдел?! А если бы оказалось, что бабка сообщила ей о твоем визите?!

— Я пошел на риск, но он был оправдан. Вспомни реакцию на старое фото Лизы. Если бы Антонина предупредила Вету, та изобразила бы полнейшее равнодушие. Опознать ее по этому снимку крайне трудно — мало ли похожих женщин? К тому же она изменилась за прошедшие годы. Вон даже Левашов ее не узнает, как она сама считает.

— А вот это, кстати, странно, — пробормотала Галина. — Если он ее не узнал сразу, то зачем следит и ищет встречи, цветы присылает?

— И почему он присылает их и от своего имени, и от имени маньяка? — влез Андрей.

— Да уж, — Важенин покрутил головой, помассировал затекшие плечи и шею, — в этом деле еще немало странного. Честно говоря, если б не показания нашей “воскресшей из мертвых”, я все-таки склонялся бы к мысли, что мы имеем дело с разными людьми.

— Кстати! — оживилась Сенцова. — Я в деле Клавдии Левашовой видела два имени — Константин Михайлович и Егор Константинович Левашовы. Отец и брат Станислава. По ним данных маловато.

— Все правильно, — ответил Важенин. — Константина объявили в розыск, но так и не нашли, поэтому, по официальной версии, он и убил. А Егор — это Гоша, старший сын Левашовых, но не родной, а приемный. Его усыновили из того же интерната до рождения Стаса. Я запросил сведения о нем на всякий случай, жду факс. Сведения очень старые, пятидесятых годов, не факт, что дожили до наших дней.

— Ларионову-то не спрашивал о нем?

— Спрашивал, между прочим. Но она ничего особенного не смогла сказать. Егора усыновили совсем маленьким, родители, вроде как, погибли на какой-то массовой сельской стройке. Мальчику присвоили отчество и фамилию приемного отца, вот и все. Проблем с ним в семье никогда не было.

Сенцова усмехнулась:

— Надо же! Приемыш оказался приличным, а родной сын чудовищем вырос.

— Так чего удивляться? — подал голос Савинов. — Гены! Клавдия, говорят, и сама была на редкость отвратительной личностью. Нам тамошний начальник отдела милиции порассказал. С ножом на детей бросалась! Гоше этому бедному руки изрезала…

— Точно, — кивнул Важенин, — и после этого парень простился с мечтой стать хирургом.

— И кем стал? — заинтересовалась Сенцова.

— А вот этого мы не знаем! — сказал Валерий. — Егор Левашов в тех краях больше не показывался. Мне и самому хотелось бы с ним переговорить.

— Зачем? — беспечно спросил Андрей. — Мы же теперь все знаем. Великолепно выступил, Валера! Я вот, честное слово, как на спектакле классном побывал! Как эта Вета на колени-то бухнулась и ну рыдать! Просто шквал эмоций!

“Да уж, шквал, — подумал Важенин. — Без эмоций никак, она же актриса…”

Внезапно радостное настроение растворилось, уступив место привычной тревоге. Эйфория от удачно проведенного допроса улетучивается, все понятно, но почему же стало так муторно? Будто опять что-то упустили.

— Что нам делать-то теперь? — побарабанив пальцами по столу, проговорила Галина, ни к кому конкретно не обращаясь. — Все, что предположил психиатр, как будто правда. И мальчик, и травма. Если Левашов не узнал в Вете Бородину, которой по пьяной лавочке признался в убийстве матери, значит, она для него одна из четырех “масок”. Вернее, замыкающее звено…

— И тогда он придет на премьеру, — продолжил ее мысль Андрей. — Там мы его и возьмем.

Он радостно потер руки, но Важенину его пыл не передался. Майор медленно прохаживался из угла в угол, сосредоточенно хмуря брови.

***

Лыков рвал и метал, но поделать ничего не мог: звезда постановки заявила, что на репетицию сегодня не явится. Голос Веты звучал в трубке спокойно, и Нестор, как ни силился, не мог угадать, что за этим спокойствием кроется. Заболела? Кто-то умер? Родился? Он ничего не понимал, страшно злился, так что всем остальным артистам пришлось в этот день несладко.

Досталось на орехи и Маргарите Потехиной, но она почти не слышала гневных окриков в свой адрес. В голове у нее без конца вертелась одна мысль: где достать то, о чем просила Олеся.

Ответ вспыхнул, будто лампочка на чердаке, осветив разом всю его заросшую пылью и паутиной неприглядность. Михаил Ревенко. Именно он поможет Рите, причем сделает это совершенно бесплатно.

***

Уже стемнело, когда Александр решился наконец войти к жене. За весь день, как сказала ему Валентина, она так и не покинула спальню. Не ездила в театр, не спускалась вниз, не ела.

Она лежала на кровати одетая, даже пальто не сняла. Майер сел рядом и положил руку ей на плечо.

— Что там сегодня случилось? — спросил он, имея в виду допрос, после которого Вета не вышла, а выползла из кабинета, держась за стену.

Если б он мог, засудил бы всех троих — особенно Сенцову. Александр не сомневался, что злобная мстительная баба попытается достать его через жену, и, похоже, так и вышло. Но Вета ничего не рассказала ни тогда, ни позже в машине. И сейчас молчит.

— Ты пугаешь меня, — сказал он снова.

Она повернулась. На лице следы слез, но глаза сухие, щеки горят лихорадочным румянцем.

— Саша, ты меня никогда не простишь, наверное.

Тут же вспомнились ее слова о преступлении, о том, что он не знает ее.

— Они тебя уличили в чем-то? К твоим услугам лучший юрист, — Александр попытался пошутить.

— Я пока не могу объяснить.

— Тебе грозит опасность? Я все равно узнаю! Позвоню, пойду к ним!

— Сашенька, Саша!

Она никогда не обнимала его так страстно, не целовала будто в последний раз.

— Не ходи никуда, подожди. Я расскажу. Потом. Ты все узнаешь, обещаю.

— Когда?

— После. Когда это кончится. Когда пройдет премьера. Сейчас не мучай меня.

— Я за тебя боюсь. Я очень боюсь!

— Тс-с-с… — она приложила палец к его губам. — Нам есть за кого бояться — за Аду, за Глеба. А со мной все будет хорошо, я же пообещала.

Он ей не верил. Как может быть что-то хорошо, когда совсем рядом бродит убийца, и Вета следующая? Когда он нанесет удар? Когда финал в его пьесе? Вот, он и сам заговорил на театральном языке. Жизнь с актрисой до добра не доведет, ему же говорили, его предупреждали…

— Что ты там бормочешь? — услышал он ее голос и вдруг понял, что она уже почти раздета.

— Сегодня последний день, Сашенька, ты хоть помнишь?

Да, последний день перед началом самой страшной недели — предпремьерной. Гостевая спальня станет его приютом на целых пять дней, а Вета Майер начнет копить силы для очередного триумфа.

— В таком случае тебя ждет долгая ночь, — усмехнулся он, опрокидывая ее на постель.

Так тому и быть. Если нельзя унять тревогу правдой, заглушим ее лаской.

***

Стас не появлялся в лаборатории весь день, отсутствовал в больнице, а в академии поймать его телефонным звонком было почти невозможно, поэтому связаться с ним Ирине удалось только поздно вечером.

— Прости, пожалуйста, что беспокою на ночь глядя, — зачастила она, но Левашов мягко перебил:

— Перестань, Ириша, я всегда рад тебя слышать. Уверен, в такой час ты звонишь с чем-то важным.

Она опять начала млеть от его густого тембра, ласково произносящего “Ириша”. Ну почему, почему в тот вечер слезы и истерика взяли над ней верх?! Если бы Ирина не разревелась от страха, у них со Стасом все случилось бы!

— Ириша! — позвал Левашов. — Ты там? Что хотела сказать-то?

— Я насчет Гриши Рябинина. Он признался, куда планирует перейти от нас.

Ни тени сомнения, ни единого угрызения совести. Ирина свято верила, что действует на благо всем: и Стасу, который не должен потерять лучшего сотрудника, и глупому гордецу Грише, заслужившему лавры спасителя человечества, и себе самой.

***

Ближе к полуночи Глебу наконец удалось поговорить с Сенькой. Друг взял трубку и, услышав голос Майера, испуганно зашептал:

— Ты офигел? Мои спят уже, перебудишь!

— А я думал, они на дачу перебираются, — сказал Глеб.

— Пока нет, ремонтируются. Тебе чего?

— Ты мне не рад, что ли, Глотов?

— Да нет, рад… — Сенька заюлил, и Глебу стало неприятно.

— А почему сам не звонишь? Может, меня посадили давно, а ты и не в курсе.

— Глеб, да я… Зачеты как бы, понимаешь…

— Понимаю, — Глеба не интересовали Сенькины зачеты и прочие дела, но прямо спросить о Зое что-то мешало.

Положение спас сам Глотов.

— Короче, Глеб… У нас с Зоей все. Я ей сказал, что ничего не может быть.

— Неинтересно, Сенька. Реально. Рад, что ты сам разобрался.

— Просто я подумал… ну… Мы с тобой дружим, а она что, девчонка, сколько таких будет… Но, Глеб, мы общаемся с ней. Чисто по-дружески.

— Ага.

— Глеб, правда, только общаемся. Словами.

— Я же сказал, мне…

— Зоя о тебе спрашивает постоянно, — выпалил Сенька, словно боясь, что Майер бросит трубку.

Глеб не знал, что ответить. Он нашел бы слова, чтобы как следует обложить Сеньку, если бы тот сказал, что продолжает встречаться с Зоей, нашел бы слова и для самой Зои, если бы узнал о каких-то новых ее ухажерах, но тут не знал, как поступить.

Зоя спрашивала о нем. Нет, в настоящем времени: спрашивает. Ей важно знать, как у него дела сейчас! Почему? Чувствует вину за произошедшее? Или Глеб наконец стал ей интересен сам по себе?

— Сдался я ей, — буркнул он.

— Она сказала, что пойдет в милицию и расскажет, что тот придурок первый начал к ней приставать.

— Правда? — вот в это Глебу совсем не верилось.

Он понятия не имел, кто такая Зоя, из какой семьи, но по рассказам Сеньки почему-то сделал вывод, что девчонка не из простых. Да и вуз, в котором она учится, не особенно богат бюджетными местами. А зачем мажорке думать о каком-то парне, которого она полтора раза в жизни видела?

И все же сказанное Глотовым растопило неприятный холодок, поселившийся внутри у Глеба с того вечера. Чуть-чуть отпустило, самую малость, но стало теплее, и он поверил: наладится все, наладится. И Зоя, может, не такая уж и дрянь. А вдруг…?

Распрощавшись с Глебом, Сенька постоял еще немного у телефона, потом вернулся в комнату.

Он соврал: родители ночевали на даче, а в квартире, кроме него, был еще только один человек. Она лежала сейчас в Сенькиной постели полностью обнаженная и, бессмысленно хихикая, протягивала Глотову такую же палочку счастья, какую недавно выкурила сама.

— Кто звонил? — еле шевеля языком, спросила Зоя, лениво перекатываясь поближе к Сеньке. В состоянии эйфории она замедлялась и делалась невероятно обольстительной. Он обожал ее такую.

— Да так, — ответил он и затянулся. — Пьяный кто-то. Номером ошибся.

С Зоей в жизнь Сеньки пришел кайф, и по-другому больше не хотелось.

***

В комнате Дениса горел свет. Тихо постучав, Важенин приоткрыл дверь и спросил сына:

— Денька, чего не спишь?

Паренек показал книгу:

— Зачитался, пап. Необычная история. Сейчас про это, кстати, говорят много в плане криминалистики. Кто-то из старшекурсников говорил, у нас психиатрия будет.

— Не понял, что за книга, при чем тут психиатрия? — Валерий присел на край разложенного дивана, служившего Денису кроватью.

— Стивенсон, про Джекила и Хайда. Ты не читал разве?

Что-то такое Важенин припоминал.

— О чем там?

— Ученый провел эксперимент и открыл в себе другую личность. И вот он днем почтенный доктор, а по ночам бегает и всех мочит. И не может это контролировать, хотя все помнит. Но тут странность, потому что я даже поискал научную литературу на эту тему. Есть такая штука, пап, расщепление личности. Известна уже давно, но фиг диагностируешь, потому что больной ни черта не помнит. А Джекил-то помнит все!

Дальше Важенин уже не слышал, что говорит ему сын. Голова превратилась в колокол, в котором гремело: не помнит, не помнит, не помнит!

***

Сенцова частенько ложилась спать поздно, да и ночные звонки по работе не были в ее жизни редкостью, поэтому она не стала шипеть на Важенина, когда он поднял ее из постели, оторвав от дамского романа, служившего Галине снотворным.

— О, Валера! Еще кого-то поискать?

Но Важенин не поддержал ее шутливый тон:

— Галя, ты слышала про расщепление?

Сенцова наморщила лоб, припоминая, но ответила отрицательно:

— Ты о чем?

— Ну, иногда сознание человека будто бы дробится на несколько личностей. Под влиянием стресса, например, чтобы вытеснить плохие воспоминания.

— Допустим, и что?

— Эти личности могут не знать друг о друге. Одна творит дичь, вторая живет, как все. Ты с психиатром не говорила после того, как мы поняли, что следующей жертвой станет Майер?

— Нет.

— То есть у него для анализа была только такая информация: некий человек дарит женщинам цветы, а потом убивает их определенным образом? Ты ведь не описывала ему то, как ведет себя Левашов с Ветой, верно?

— Я тогда еще не знала о них. К чему ты клонишь?

— Смотри. Левашов убил мать. Потом начал натыкаться на похожих на нее женщин. Допустим, он убивает их под влиянием травмы, полученной в юности. Вету он выбрал по тому же принципу, решил ее убить, но тут же присылает букет от собственного имени. Как это может быть?

— Да не знаю я, Валера!

— А если там реально два разных человека — две личности?

— Важенин, ты выпил? — обеспокоенно спросила Сенцова.

— Галя, да почему сразу выпил?! Ты подумай. Это же единственное объяснение для той истории, которая у нас складывается после рассказа Веты. Нравится она Левашову. Просто нравится. Потому что на мать его похожа или смутно напоминает ту девочку, которую он когда-то обманул и бросил. Как нормальный мужик, он хочет с ней поближе познакомиться. Как было с Панасюк и Зотовой. А может, и с Репиной — вдруг она тайно на свидания к нему бегала, когда в город на массаж свой приезжала?

Галина молчала, и Важенин продолжил:

— Представь: две личности. Одна дремлет и просыпается, чтобы поохотиться, а вторая просто живет. Левашов ходит за Майер и дарит ей букетики от своего имени, пугая тем самым, но не помнит о том, что делает по ночам, когда в нем монстр просыпается.

— То есть он и впрямь не узнал в ней Лизу?

— Скорее всего. Иначе сразу убил бы, чтобы она его не выдала.

— А значит…

— А значит, действовать будет так, как описал твой профессор. Но лучше, Галь, если ты еще раз поговоришь с экспертом. Вдруг моя гипотеза ошибочна, и все эти расщепления — фантастика?

ГЛАВА 41

Полковник Сысоев выслушал отчет Важенина благосклонно и остался доволен результатами, хотя и с сомнением воспринял теорию о том, что подозреваемый в серийных убийствах Станислав Левашов страдает таким необычным заболеванием, какое у него предположили.

— Без консультации специалиста, конечно же, ничего утверждать нельзя, — признал Валерий. — И мы обязательно привлечем к делу психиатра, когда возьмем Левашова.

— Нежели Сенцову не беспокоит полное отсутствие прямых улик? — спросил Сысоев. — У вас же ничего нет, кроме свидетельств о том, что Левашова кто-то где-то видел в компании убитых женщин.

— Постойте, но показания Веты Майер…

— Которой веры нет, поскольку у нее тоже рыльце в пушку! — оборвал Важенина начальник и добавил уже мягче: — Валера, ты пойми, я не оспариваю твои выводы. Работу колоссальную провернули, вытащили уйму грязного белья, дело двадцатилетней давности подтянули — молодцы! Но я обязан все слабые места простучать. Если это не Левашов, если вы хоть в чем-то ошиблись, где-то недоглядели…

— Я понимаю, Пал Палыч.

— Ценой станет еще одна жизнь, осознаешь ты это?

— Безусловно.

Сысоев помолчал, глядя на майора и о чем-то думая, потом кивнул, будто согласившись с одному ему известными доводами, и спросил:

— Как брать будете? Когда, где? В этой ситуации только с поличным.

— Мы обсудим с Сенцовой.

— Иными словами, стопроцентного понимания, когда он нападет, у вас нет?

Важенин опустил голову.

— Мы не можем пасти его бесконечно, Валера.

— Думаю, дневное наблюдение можно снять. Главное, чтобы он вечерами был под присмотром.

Сысоев послал Важенину безрадостный взгляд из-под седых бровей. Держать подозреваемого столько времени под наблюдением без всяких гарантий…

— Вы хоть кого-то из его окружения допрашивали? Ну, кроме этой актрисы? Сестру, зятя, коллег?

— Я жду сведений о брате Левашова. Возможно, он дополнит портрет полезными деталями.

На этом Важенина отпустили, и он вернулся в отдел. Андрей Савинов уже ждал его, подскакивая от нетерпения:

— Факс из интерната!

Важенин жадно выхватил листы бумаги у него из рук.

— Так… Ага…Принят… Родители погибли… Ну, все так, как Ларионова и сказала. Андрюх, ты чего?

Савинов, прикрыв глаза, шевелил губами, что-то шепча себе под нос. Потом он тряхнул головой и с досадой хлопнул себя по лбу:

— Не могу вспомнить, где видел…

— Что?

— Да фамилия родителей этого Егора. Медниковы... Где-то ж попадалась она мне…

***

Аде не давало покоя чувство, будто от нее что-то скрывают. Слишком озабоченным выглядел отец, слишком отстраненно вела себя мать. Глеб не приходил вовсе. Нельзя сказать, что Ада соскучилась. Никакой особой “близнецовой” связи с братом она не ощущала: иррациональный, легко возбудимый Глеб иногда даже раздражал ее. Тем не менее, подозрение, что дома не все ладно, крепло.

Между тем, физически Ада становилась сильнее, кашель и боли постепенно сходили на нет, и в один из дней она даже смогла снова встать и довольно долго гуляла по больничному коридору под руку с матерью. Отец по слезной мольбе дочери отправился в отделение хирургии, чтобы навести справки о Владе. Ада предпочла бы побыть с ним, но Вета категорически отказалась разгуливать по больнице, и супруг ее поддержал.

— Давай присядем, — попросила Ада, и в самом деле утомившись.

Они устроились на лавочке у стены недалеко от палаты. Вета молчала, погрузившись в себя, но руку дочери не отпускала, вот только Ада никак не могла понять, желала ли мать таким образом поддержать ее или сама держалась.

Наконец Вета заговорила:

— Врач сказал, у тебя слабые легкие. Болезнь ударила по ним очень сильно. В будущем придется беречься, избегать простуд.

Ада пожала плечами. Она плохо представляла себе, что значит “беречься”. Под дождем не гулять? Улетать на зиму в тропики? Куда она денется от переохлаждений, особенно во время практических занятий? Придется посещать морг — не самое теплое место.

— Мама, дома все нормально? — задала девушка тот вопрос, который по-настоящему ее заботил.

— Да.

— А почему Глеб не заходит? Совсем плевать ему на сестру любимую?

— Глеб… очень много занимается.

— Да ладно! Поди завел себе подружку и болтается с ней…

Ада не договорила, заметив в конце коридора приближающуюся фигуру. Через секунду ее охватила нервная дрожь: Стас!

— Мамочка, пойдем в палату? — она встала и потянула мать за руку.

Вета медлила, Стас подходил все ближе, и Ада начала паниковать. Вдруг Левашов что-нибудь скажет? Намекнет Вете на свою связь с Адой, причем в такой форме, будто это она вешается на шею преподавателю! А он уже увидел их, и хищная улыбка изогнула его губы. Пакость задумал, не иначе.

И тут произошло нечто непонятное: Вета повернула голову и тоже заметила Стаса. Не могла не заметить, потому что больше там никого не было… В ту же секунду она вырвала руку у Ады и, закрыв лицо ладонями, согнулась на лавке в три погибели. Левашов остановился в паре метров от них, бежать было поздно.

— Здравствуйте, Ада! — с восторгом воскликнул он. — Какая, однако, удивительная встреча. Вы что же, пациентка здесь?

Ада перевела дух: похоже, Стас не собирается позорить ее, а изображает рядовую встречу студентки и преподавателя.

— Добрый день, Станислав Константинович, — ответила она несмело. — Да вот, воспаление легких лечу…

— Ай, как печально. Вы много пропустите в академии.

— Я думаю, мы вопрос с зачетами урегулируем? — Ада с вызовом поглядела на Левашова и увидела в его глазах настороженность. А ведь он тоже не знает, как вести себя!

— Ада, не представите меня? — Стас переключился на Вету, которая все так же сидела, опустив голову и спрятав лицо в ладонях.

— Мам, это мой преподаватель из академии, — Ада коснулась плеча матери и удивилась, отметив, как та напряжена.

— Я прошу извинить, у меня очень болит голова, — прошептала Вета.

Стас расцвел в чарующей улыбке, отозвавшейся острым уколом в сердце Ады:

— Вы в больнице, здесь нет боли. Какие таблетки вы принимаете? Или, если хотите, инъекцию можно сделать.

— Пожалуйста, тише, — умоляюще-слабым голосом проговорила Вета.

— У мамы мигрень, ей сейчас ничто не поможет, — сказала Ада, глядя на Левашова с плохо скрываемым торжеством.

Съел, гад? Отвали! Она не хочет с тобой говорить, ей плевать на твои улыбки и любезности!

Стас, однако, отваливать никуда не собирался.

— Жаль, искренне жаль, — с чувством произнес он. — Я восхищаюсь вашим талантом, я…

Послышались шаги, из-за угла вывернул Александр. Увидев незнакомца в белом халате рядом с женой и дочерью, он оценил обстановку и встал между ними и Стасом.

— Добрый день.

Левашов в недоумении воззрился на Майера, заслонившего собой женщин. Из-за его плеча выглянула Ада.

— Папа, это мой преподаватель, Левашов Станислав Константинович, цитологию у нас в академии читает.

Слова “папа” оказалось достаточно, чтобы Левашов понял, что перед ним тот самый отец-юрист и пора ретироваться.

— Скорейшего выздоровления вам, Ада. Мое почтение, — он поклонился Вете, развернулся и быстро удалился.

Александр долго смотрел ему вслед, потом спросил дочь:

— Чего он хотел?

— Просто шел мимо, увидел, поздоровался.

Майер присел возле жены и отнял ее руки от лица. Ада с некоторым испугом покосилась на мать: впервые на ее памяти Вета так вела себя с поклонником. Никакой мигрени, разумеется, не было — актриса превосходно разыграла этюд, вот только причин Ада не понимала.