Актриса. Маски

— А где Глеб? — спросила Ада.

— На хозяйстве оставили, — ответил Александр, но в его деланно непринужденной интонации чувствовалась фальшь.

— Все в порядке?

— Да, Ада, в порядке. Ты о нем не беспокойся — о себе думай.

— Да я-то что…

Она переключилась на мать:

— У тебя премьера скоро?

— Больше недели осталось, все по плану.

— Репетиции, поди, каждый день?

Она не знала, о чем говорить. Ей казалось, что жизнь за время ее пребывания в больнице унеслась далеко вперед, и за стенами сейчас уже совсем другое время. Другая эпоха.

Ада закашлялась, и тут же вокруг нее засуетились, забегали, хотя она и пыталась дать понять, что ничего страшного, это нормально, самое плохое позади.

— Тебя так обкололи антибиотиками, что теперь придется восстанавливаться! — причитала мама.

— Иначе было нельзя.

— Но сейчас начинается ужасный грипп, а у тебя иммунитета ноль, заболеешь!

— Мамочка, я не заболею…

Ада ужасно устала в первые же пятнадцать минут общения с родителями. Нехорошо было, наверное, так думать, но ей очень хотелось остаться одной.

На прощание она попросила отца задержаться.

— Папа, точно все нормально? У тебя лицо невеселое. Глеб все-таки отмочил что-то?

— Нет, лапушка, ничего не отмочил. Я за тебя волнуюсь.

— Не надо, я же выздоравливаю. Правда, жаль, на премьеру к маме не попаду.

— Ей важнее, что с тобой все хорошо. Хочешь, позвоню твоим друзьям, чтобы навестили?

— Да, спасибо, пап…

И все-таки он был не таким, как обычно, Ада готова была побиться об заклад. А еще ей хотелось узнать о Владе. Последнее, что она помнила, — его ссора со Стасом. Что-то произошло, Ада была уверена. Но ни Стас, ни Влад не заходили к ней с того дня.

***

По просьбе Олеси Сергей выбрал дорогу, ведущую к побережью в объезд жилых районов. Ей не хотелось ни видеть те места, где стоял когда-то отчий дом, ни даже рядом проезжать. Хотелось только оказаться на море — там, где она так редко бывала, хотя росла совсем рядом.

Остановив машину, достали из багажника все приготовленное для пикника и спустились на пляж. Здесь никого не было, хотя поодаль слышались крики и визг — кое-кто все же резвился в полосе прибоя. Олесю позабавило, как Сергей, слегка морщась, устраивался на прикрытых пледом камнях, как неуверенно держал в руках лотки и пластиковую посуду. Он, так любивший чистоту и порядок, испытывал определенный дискомфорт, но терпел — ради Олеси терпел.

— Ты будто в походы никогда не ходил, на картошку не ездил, — с улыбкой заметила она.

— Ну… вообще-то да, на картошку не ездил.

— Серьезно?! А почему ты никогда не говорил?

— Так ты не спрашивала.

Он сказал это обычным тоном, но Олеся вдруг услышала в его словах совсем другое: “Ты никогда не интересовалась”. И это правда. Ей было все равно, как и чем жил Сергей Уваров до встречи с ней. Он стал всего лишь способом исполнить желание брата и ее ключом к свободе. В итоге же брак стал тюрьмой, но самое смешное, что сама Олеся в этом и виновата. Жизнь превратилась в то, что она себе представляла, к чему ее приучили — в безысходность.

— А ты, значит, по колхозам моталась, да? — спросил тем временем Сергей.

— Приходилось.

— И что, у тебя была какая-нибудь история картофельной любви?

Почему он спросил?

— Нет.

— Ни в кого ни разу не влюблялась?

Брат убил бы меня.

— Не в кого было.

Олеся низко склонилась над лотками, складывая их. На мужа она не смотрела, но чувствовала его взгляд.

— Олесенька… Я тебя люблю.

Ну вот зачем он опять…

— Оставь ты этот мусор, потом уберем.

Он обхватил ее за талию, легко перетащил к себе — надо же, какой сильный! — обнял:

— Не замерзла на ветру?

— Нет, тепло ведь.

Он опять признался ей в любви, а она опять промолчала. Да что же с ней, почему так трудно сказать-то? Ведь себе уже призналась давно.

Как уютно с ним…

— Лисенок!

Отвечать не нужно — достаточно потереться щекой о его плечо, и он поймет, что она слышит.

— У нас же все хорошо?

Ей стало не по себе. Сережа ведь не знает ничего. Он думает, что раз она передумала разводиться, значит, угроза миновала. А у них всего неделя. Через неделю она расскажет о Михаиле, а Михаил, разумеется, не останется в долгу, и тогда…

— Все хорошо, Сережа.

Пока.

— Я давно хотел об этом поговорить, но ты… я… Словом…

— Если будешь мяться, то так и не скажешь.

— Твоя правда. Олеська…

Он повернулся к ней, заставил посмотреть на него, а потом сказал:

— Олесь, я хочу ребенка. Давай родим?

Она оцепенела. Щеки медленно наливались жаром, и стало страшно: вдруг он сейчас прочитает все по ее лицу?

Олеся медленно села, чуть отползла от Сергея.

— А если… — голос не слушался. В ушах зазвучали слова врачей, у которых она была: “Если сделаете аборт, то уже не родите. Аборт — риск, вообще умереть можете!”

— Сережа, а если я не смогу?

— Как это не сможешь? Почему? — в глазах у него светилась такая искренняя вера. Действительно, почему не сможет родить она, если другие женщины рожают?

— За десять лет же ничего…

— Мы ведь предохранялись.

— Но всегда есть вероятность, а у нас она не случилась.

— Лисенок, ну ты что?

— А я серьезно, Сереж, — Олеся отползла от него еще дальше, поднялась, уселась на коленки.

Сердце колотилось в груди, ей вдруг на самом деле стало нехорошо от мысли, что она останется бесплодной, и тогда он…

— Если я все-таки не смогу, ты что, уйдешь от меня?

Сергей посмотрел на нее, и она увидела обиду на его лице. Он тоже поднялся, притянул ее к себе.

— Глупостей не говори! Куда я от тебя денусь? Куда отпущу? Я же тебя люблю.

И я. Тебя. Тоже.

И опять она не смогла произнести ни слова.

Они еще долго нежились на пледе, потом Сергей предложил немного пройтись, и они бродили по самым диким и заброшенным склонам, сторонясь веселых компаний и случайных прохожих. Когда солнце начало медленно клониться к горизонту, Сергей сказал, что пора возвращаться, но Олеся уговорила его постоять еще немного, глядя на золотистую дорожку, которая уже бежала к берегу. Пожалуй, за всю свою жизнь она впервые чувствовала себя в родных местах так спокойно и была почти счастлива.

Да, сейчас — счастлива. Даже если через неделю всему этому настанет конец.

***

Вечером в квартире Галины Сенцовой зазвонил телефон.

— Это Важенин.

— Слушаю, Валера.

— Галина, такое дело… Очень нужны опять твои связи. Пробить текущее место жительства одной дамы.

Сенцова улыбнулась и ответила:

— Уж коли мы теперь обоюдно на “ты”, конечно, сделаю. Как твою даму звать?

— Ларионова Антонина Тихоновна, была директором интерната в…

— Погоди-ка, — недовольно перебила Сенцова. — Почему какой-то интернат всплыл?

— Мы вчера с Савиновым очень продуктивно скатались в поселок, где Левашов родился. Завтра, если Сысоев не загрузит, махну к тебе и лично все расскажу и передам копию дела.

— Какого дела?

— Галя, я лучше завтра, иначе не заснешь, честное слово.

— Черт тебя дери, майор, — пробормотала следователь, — я ж теперь от любопытства сдохну.

— Сейчас мне позарез нужна Ларионова. Кровь из носу как нужна!

ГЛАВА 39

В день, назначенный для визита Веты и Александра Майеров в прокуратуру, Важенин с Савиновым явились в кабинет Сенцовой.

За время, прошедшее с последнего мозгового штурма, Галина успела изучить дело о таинственной гибели Клавдии Левашовой, а капитан подразгреб накопившиеся в отделе висяки, благодаря чему они с Валерием выпросили у Сысоева позволения отлучиться в прокуратуру. Пал Палыч, конечно, загнул: не имел он никакого права препятствовать оперативникам в расследовании, однако не поломаться не мог — такой уж был человек.

Валерий без долгих разговоров положил на стол Галине две фотографии.

— Покажи нашей звезде сначала вот эту, — он постучал пальцем по одному из снимков.

Сенцова округлила глаза:

— А кто это?

Она в замешательстве глянула на Андрея, но он, уже посвященный в секретный план напарника, хранил глубокомысленное молчание.

— Нет времени объяснять, они вот-вот явятся, — отмахнулся Валерий. — И смотрим в оба, ребята. Вета актриса. Актриса гениальная, судя по всему. У нас будет всего пара секунд, чтобы засечь реакцию по глазам. Потом она будет все отрицать.

— Важенин, твою дивизию… — щеки Галины начали наливаться краской.

— Галя, поверь мне, просто поверь. Покажи ей фото.

***

— Больно ты весела в последнее время, — заметил Гриша, когда Ирина в очередной раз принялась напевать какую-то сентиментальную попсовую песенку.

— Просто хорошее настроение! — откликнулась она.

Рябинин украдкой разглядывал ее, силясь понять, что же в Золотницкой так неуловимо изменилось, и вдруг сообразил.

— Ирка, ты никак очки другие нацепила?

И верно — теперь вместо унылых квадратных рамок на носу молодой женщины красовалась легкая изящная светлая оправа с овальными стеклами.

— Станислав Константинович подсказал, какой цвет выбрать. А форму стекол я в магазине подобрала.

— Аж в магазине! — присвистнул Гриша. — Дорого, наверное?

— Станислав Константинович помог, — с еще более счастливой улыбкой ответила Ирина.

Гриша так и остался сидеть с раскрытым ртом. Стас? Помог, подсказал, дал денег? Любое из этих действий в соседстве с именем Левашова заслуживало стать сюжетом фантастического рассказа, сказки, анекдота, но никак не историей из жизни.

— Ты какие-то небылицы выдаешь. В жизни не поверю, чтобы Стас кому-то добро сделал.

— Гриша, — Ирина укоризненно посмотрела на него, — я тебе говорила: он нормальный человек. А ты еще пожалеешь, что уходишь. Может, все-таки… А?

— И не начинай. Дело уже на мази, за меня попросят, и я выйду на новое место.

— Там денег больше платят? — со вздохом спросила Золотницкая.

— Там люди работают, Ириш, и отношение человеческое, а не скотское.

— Да где ты такое видел сейчас? Человек человеку повсюду волк. Врешь все, нет никакой работы у тебя, просто нашла коса на камень, и ты из гордости на попятный не идешь.

Ирина отвернулась, сделав обиженный вид, и Гриша не выдержал.

— Я не вру, Ира. И ты, если согласишься, тоже можешь туда со мной…

— Да куда?! Что за райское место такое?

Рябинин огляделся, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь, и прошептал:

— Лаборатория на заводе у Олесиного мужа. У Сергея Уварова.

***

“Подумав — решайся, решившись — не думай” — только теперь смысл этой японской поговорки, столь ценимой Сергеем, дошел до Олеси. Именно это надлежало сделать и ей. Она уже приняла решение, а значит, пора перестать рефлексировать.

Набрав номер Маргариты Потехиной, Олеся без хождений вокруг да около, сразу спросила:

— Мы можем увидеться?

У Потехиной на носу была премьера, и Нестор Лыков каждый божий день драл с артистов по три шкуры, но в тоне заклятой подруги ей послышалось нечто, заставившее согласиться.

Рита выбрала день, когда между утренней репетицией и вечерним спектаклем оставалось большое окно, во время которого ей попросту нечем было бы заняться: домой на обед и отдых не успеть, а ждать и впрямь долго. Возможность перекантоваться в квартире Уваровых, где, может, и накормят, подвернулась очень удачно. Заодно она узнает что-нибудь интересное о том, что происходит в донельзя странном любовном треугольнике между Олесей, Ревенко и Уваровым.

Новости действительно были: Олеся на эмоциях выложила все.

— Миша оказался редкостным подонком, Рита. Я даже представить себе не могла! Мне до такой степени сейчас стыдно и противно, что я вообще с ним связалась…

— Но что ты будешь делать? — полюбопытствовала Потехина. — Сдашь Ревенко Сержику? Так он в ответ расскажет, что спал с тобой.

— Да как ты не понимаешь, — кипела Олеся, — это все неважно! Сережа из-за него рискует бизнесом и репутацией. Неужели я буду сидеть и трусливо смотреть, как Михаил рушит дело его жизни?

— Значит, уже совсем скоро грянет буря… — задумчиво протянула Рита.

— Но сначала… — Олеся прекратила наконец метаться по комнате и села за стол, где давно уже остыл налитый ею себе чай, — сначала я решу вопрос с беременностью. Мне нужна помощь.

Потехина поперхнулась кусочком печенья и, прокашлявшись, выговорила:

— В смысле?

— Я не хочу рожать, мне аж тошно от того, что этот ребенок от Миши.

Рита во все глаза смотрела на Олесю. Ну надо же! Многие женщины и от насильников рожают, втемяшив себе в голову, что не вправе убивать дитя, чьим бы оно ни было, а эта амебная тихоня, педагог по образованию, между прочим, вон что заявляет.

— Как хочешь, я тебя не осуждаю. Хотя могла бы сказать Сергею, что папаша он и…

Олеся ответила на это предложение таким взглядом, что Рита прикусила язык.

— Ни один врач, из тех, у кого я была, не соглашается.

— Почему?

— Противопоказания. Я спрашивала и о медикаментозных способах… Ну, с таблеткой…

Рита кивнула с видом знатока: к этому способу она прибегала лично и не раз — главное, не упустить время.

— Но мне не дают рецепта, потому что срок великоват, а в аптеке требуют бумажку! — Олеся умоляюще посмотрела на Потехину. — Может, у тебя есть знакомый врач, который согласился бы выписать рецепт?

— Да брось, тебе и так продадут, попроси нормально.

— Не знаю, как попросить, не умею! — Олеся снова вскочила и забегала вокруг стола, потом подошла к окну и замерла, глядя вниз.

— Я уже думала залезть повыше и прыгнуть, или еще что-нибудь сделать… Но боязно.

Рита сосредоточенно думала. Олесе действительно уже поздно решать вопрос таким способом — препарат попросту не сработает. С другой стороны, это может быть опасно для жизни… От пришедшей в голову мысли стало жарко и страшно, но если дурочка так хочет, то сама будет виновата в последствиях.

— Знаешь, я тебе, пожалуй, помогу, — медленно, еще не будучи уверенной окончательно, сказала Рита.

***

Важенин молча смотрел, как мимо него проплывает, величаво неся себя — иначе и не скажешь, — Вета Майер.

Александр, вошедший в кабинет следом, сдержанно поздоровался и примостился на стуле у стены, но Галина потребовала непререкаемым тоном:

— Выйдите. Это не допрос, без адвоката обойдемся.

Видя, что Майер колеблется, она повторила еще жестче:

— Выйдите!

Шумно выдохнув, Александр покинул кабинет. В лице его жены не дрогнул ни один мускул. Пройдя дальше, она села на стул, указанный Андреем Савиновым. Вернее не села — неуловимым изящным движением повернулась, приземлилась на его краешек и лишь потом скользнула к спинке, занимая все сиденье. Важенин только подивился: учат их этому, что ли? Другая бы плюхнулась задом, да и все.

Вета оглядела кабинет, мужчин, задержалась на Галине и наконец заговорила:

— Так какие у вас ко мне вопросы?

Сенцова чуть слышно хмыкнула. Важенин понял ее смешок: гостья, похоже, сочла, что делает одолжение своим визитом, а ведь они спасают ей жизнь.

— Паспорт ваш можно? — попросила следователь хрипловатым прокуренным голосом, так не похожим на мелодичный переливчатый тембр Веты.

Актриса положила документ перед ней. Руки у нее дрожали, но заметно это было только опытному глазу.

“Да она вовсе не выделывается! — понял вдруг Важенин. — Она действительно боится и вся на нервах. У нее дочь тяжело больна, сын под следствием, сама под ударом”.

Галина раскрыла паспорт, облокотилась на стол и с улыбкой гюрзы произнесла:

— Вета Юрьевна, значит… Хорошо.

Она опустила голову. Важенин знал — колеблется. Он не успел убедить ее в своей правоте, и сейчас все зависело от того, решится ли следователь пойти за оперативником. Без анализа, доверившись интуиции.

— Скажите, вот этот человек вам знаком?

Валерий вытянул шею, пытаясь со своего места разглядеть, чье фото показывают сейчас актрисе.

А потом увидел лицо Веты и облегченно выдохнул: все получилось, как он и ожидал.

— Что с вами? — с фальшивым участием поинтересовалась Галина.

Вета сидела, словно окаменев, над фотографией умершей давным-давно Лизы Бородиной.

“Лиза, Лиза, Лизавета…” — пронеслось в голове у Важенина.

***

Ада, пошатываясь, брела по больничному коридору. Вообще-то ей полагалось лежать под капельницей, но никто из персонала не мог ответить на единственный по-настоящему беспокоивший девушку вопрос: где отыскать Владислава Рубцова?

Ноги заплетались и слабели, идти становилось все труднее, и вдруг Ада почувствовала, что падает.

Рухнуть на пол ей не дали чьи-то сильные руки.

— Это что у нас тут, почему в таком состоянии гуляем?

— Мне нужно в хирургию или нейро… я не помню…

— Да вам в палату нужно! — Ада не видела лица мужчины, слышала только его голос, а носом уткнулась в белый халат. Врач, он врач!

— Влад Рубцов, вы знаете Рубцова?

— Лежит у нас? Так это в регистратуре надо спрашивать.

— Интерн…

Страшно хотелось закрыть глаза и не разговаривать больше. Недолгая прогулка по больнице отняла все силы. Послышались еще голоса, Аду звали по имени. Врач, державший ее, спросил кого-то:

— Твоя пациентка?

Ему ответили:

— Моя, моя! Спасибо, Гошаня!

И она поняла вдруг, что может искать Влада хоть сто лет — ей никуда не деться от Стаса. Это был его голос и его руки.

— Куда собралась? Вот неугомонная, вся в мать: та тоже скачет и скачет. Все равно никуда не денетесь…

Ада хотела спросить, что значат эти странные слова, но ноги подкосились окончательно, а потом отключилось сознание.

***

— Мне вот всегда было интересно, как творческие люди выбирают себе псевдонимы! — громко произнес Важенин с неожиданной для его, как правило, сурового облика хитроватой улыбкой.

Андрей и Галина посмотрели на него со смесью настороженности и удивления. Вета Майер сидела прямая как стрела и не шевелилась.

— Как, как, — пожал плечами Андрей. — Был Вася Пупкин, стал Корней Жемчугов — главное, чтобы звучало и запоминалось.

— Верно, — кивнул Валерий. — Но чисто технически — почему такой псевдоним, а не иной?

— Валера, хорош загадки загадывать! — вспылила Сенцова. — У нас вот Вета Юрьевна — вся одна сплошная тайна.

Она уперла в актрису долгий взгляд, будто бур в нее вонзала, и Важенин внезапно заподозрил, что между Сенцовой и адвокатом Майером, пожалуй, вовсе не разваленное дело пролегло. Однако отвлекаться было некогда, и он продолжил, по-прежнему игнорируя застывшую на стуле Вету:

— Галина, тебя как в детстве звали? — он уже совершенно освоился и спокойно “тыкал” Сенцовой.

— Ну… Галя, Галочка.

— А представь, ты решила стать не следователем, а поэтессой. Или актрисой. И надо, чтобы публика знала тебя под каким-то необычным красивым именем.

— Не поняла, а чем мое плохо? — насупилась женщина.

— Да ладно, это же умозрительно, — лукаво ухмыльнулся Валерий. — Так как ты поступишь? Вот вы, Вета Юрьевна, что придумали?

Актриса повернула голову. Она делала вид, что ничего не происходит, но Валерий уже получил свои доказательства и теперь всего лишь “увязывал концы”, как он выражался иногда.

— Вы же подумали, что проще всего взять за основу собственное полное имя, верно? И многие так делают! Подруга моей жены из Светланы превратилась в Лану. А знаете, как звали актрису Рину Зеленую? Екатерина. Вот так берешь, отбрасываешь слоги — и все, никто никогда не узнает, как тебя зовут по-настоящему.

— Разве в моем паспорте стоит другое имя? — спросила Вета. — Я — это я.

Сенцова снова открыла паспорт, кивнула в подтверждение слов актрисы. Важенин снисходительно улыбнулся:

— Конечно, это вы. Вета Юрьевна Майер, в девичестве Ларионова. Пока все верно?

Услышав знакомую фамилию, следователь нахмурилась.

— Паспорт этот свой вы получили в семьдесят четвертом году. И по странному стечению обстоятельств произошло это в том же населенном пункте, где за год до того умерла во время неудачных родов некая Елизавета Юрьевна Бородина, семнадцатилетняя воспитанница интерната для детей-сирот. Сведения, на основании которых вам выдали документ, в архиве почему-то отсутствуют. Все вопросы были улажены стараниями некоей Антонины Тихоновны Ларионовой.

— Вспомнила, — воскликнула Сенцова, — это, вроде, директор детского дома.

Савинов тихо ахнул. Важенин подмигнул ему: дошло, значит.

— Все правильно, Галя. Ларионова была директором интерната, где воспитывались Станислав и Олеся Левашовы, а также Лиза Бородина. Впоследствии у Бородиной случился короткий роман со Станиславом. Он затем уехал, потому что собирался выгодно жениться, а беременную сироту пригрела Антонина Ларионова. Она увезла девушку к родственникам, и там Лиза родила, но, увы, скончалась. Ребенок тоже не выжил.

Говоря все это, Важенин краем глаза поглядывал на Вету. Она больше не играла, во всяком случае, лицо держать прекратила, и ее покрасневшие глаза и дрожащие губы все сказали за нее.

— Шекспир отдыхает, — выдала Сенцова, вытаскивая сигареты.

— Да, — Важенин кивнул, — Шекспир действительно здесь уходит на покой. Зато выходит кто-то пострашнее.

— Так вы у нас Елизавета Бородина, выходит? — обратилась Галина к Вете, окидывая актрису взглядом, полным ледяного презрения. — А что старуха Ларионова? Ты у нее был, Валера? Подтвердила?

Важенин не ответил. Трудно шла его беседа с пожилой женщиной, видавшей на своем веку такое, что самые веские доводы и даже угрозы современного мента не могли ее напугать. Уперлась рогом: ничего, мол, не знаю, умерла Лиза, а паспорт получала моя племяшка.

Сказать, что призналась? Очевидно же, что Ларионова не предупредила свою протеже. А почему? Да потому что связь потеряна: Лиза уехала от старухи и спряталась…

— Да, — рискнул он. — Раскололась в итоге.

Вета чуть вздрогнула.

Галина глубоко затянулась, выпустила облачко едкого дыма и спросила ее:

— Ну так что, Елизавета Юрьевна? Говорить будем?

— Я не понимаю, зачем вы ворошите это? — актриса подняла глаза, и Валерий в очередной раз отметил про себя их необычный оттенок. Темные, с зеленым отливом — как стоячая вода в болоте. Трясина. Того и гляди затянет.

— Я вас, между прочим, и привлечь могу за мошенничество, — проговорила Галина, и в ее тоне явственно слышалась угроза.

“И привлечет, — мелькнуло в голове у Важенина. — Она что угодно с ней готова сделать, потому что это жена Сашки Майера!”

— Лиза, — он намеренно назвал ее прежним именем, и она снова вздрогнула. Слезы уже медленно стекали по щекам. Прошлое вспоминать больно, кто ж спорит, но еще больнее умирать. — Мы расследуем дело об убийстве. О нескольких страшных убийствах. Вам тоже грозит опасность.

Она резко встала, оттолкнув ногой стул, так что он с противным скрежетом проехал по полу, секунду постояла и, развернувшись, стремительно пошла к двери.

— Она охренела, что ли? — искренне изумилась Галина, но Важенин не слушал ее: нужно было дожать прямо сейчас. Если он прав, если только он прав…

— Лиза, да постойте, он же убьет вас! Можете от нас бегать — от него не убежите!

Она остановилась.

— О ком вы?

— Вы знаете.

Важенин, мягко ступая, приблизился к ней, но не вплотную.

— Тот, кто вас выследил наконец. Не от разбитого же сердца вы документы подделывали? Вам стало известно то, за что убивают, Лиза. И вы отлично спрятались — в другом поселке, потом в большом городе, на сцене театра, где вас сложно узнать под гримом. Но он, — Валерий снова подошел к столу и взял другое фото, лежавшее до сих пор оборотной стороной вверх, — он вас нашел. И теперь убьет независимо от того, связано ли это с его манией. Он убьет вас как свидетеля своего преступления, ведь так?

Она уже протянула руку к двери, уже почти коснулась ее — и застыла. Повернулась. И посмотрела на фотографию в руке у Важенина.

— Я ведь прав? Вы откуда-то знаете, что это Станислав Левашов убил свою мать? Может, для суда это и не было бы доказательством, но в его глазах вы опасны.

Сенцова забыла о дымящейся в руке сигарете и напряженно следила за разворачивающейся сценой. Вся ее поза напоминала изготовившуюся для финального броска змею. Андрей сидел с открытым ртом, оперев подбородок на руки.

Темно-зеленые глаза — топь всепоглощающая…

— Ну же, Лиза?

Она отступила, уперлась спиной в запертую дверь и медленно сползла вниз. И уже там, на полу, наконец, зарыдала в голос.

ГЛАВА 40

Глеб устал. Устал сидеть, устал лежать, сосчитал все углы во всех комнатах дома, от скуки переделал все задания, заданные на курсах. На днях у него встреча со следователем, придут результаты экспертизы чертова ножа, но отец и так подозрительно спокоен. Может, давно все разрешилось, убийца найден, а ему, Глебу, просто врут, чтобы дома сидел и трясся?