Несовместимые

– Угу, – Айрис ковыряла омлет.

– И прическу сделаем с открытой шеей, чтобы подчеркнуть линию позвонков. У тебя идеальная осанка, это надо показать.

– Мам, я сегодня опять в Серую зону.

Ложка матери замерла на полпути ко рту.

– Зачем? Практика закончилась вчера. Ты отбыла положенные часы.

– Там мальчик заболел. Я обещала проведать.

Это было не совсем враньё. Она действительно думала о том мальчике с мутными глазами. Но главное – она хотела понять, что случилось с браслетом. Хотела найти того парня и спросить. Зачем? Она и сама не знала.

Мать смерила её долгим взглядом.

– Айрис, дорогая, ты не должна привязываться к этим людям. Они живут по другим законам. Другие гены, другой метаболизм, другая культура. Сострадание – это благородно, но в разумных пределах. Ты не сможешь спасти всех.

– Я просто проведаю, – повторила Айрис. – И всё.

Она не стала говорить, что уже вызвала капсулу на то же время.

Во второй раз ворота Серой зоны встретили её привычнее. Запах уже не казался таким удушающим, хотя респиратор она всё же надела – спрятала под комбинезоном на случай, если станет совсем невмоготу.

Медицинский пункт работал. Очередь была ещё больше, чем вчера. Старшая медсестра, которую звали Глэдис, удивилась, но обрадовалась.

– Вернулась, золотая? А я думала, вы, элита, только часы отбываете. Ну, давай, впрягайся. Того мальчика, про которого ты спрашивала, мать приносила утром. Температура спала, но слабость. Я витамины дала, наши, самодельные.

Айрис работала до обеда. Мыла инструменты, раскладывала ампулы, помогала обрабатывать раны. Руки уже не дрожали, когда приходилось касаться чужой кожи – разной: морщинистой, обожженной, покрытой сыпью, просто грязной.

В перерыве она вышла на улицу подышать. Стояла у крыльца, когда услышала знакомый голос:

– Волонтёрка вернулась.

Он стоял у стены соседнего дома, прислонившись плечом к облупившейся штукатурке. В руках – какой-то прибор, похожий на древний коммуникатор, разобранный на части. Пальцы – тонкие, но сильные – ловко крутили отверткой, соединяя разноцветные проводки.

– Ты, – выдохнула Айрис.

– Я, – он усмехнулся, не поднимая головы. – А ты, я смотрю, решила, что одного дня достаточно, чтобы надышаться нашей романтикой?

– Я… я пришла проведать пациентов.

– Угу. Конечно. – Он поднял на неё глаза, и Айрис впервые увидела их цвет – темно-серые, почти черные, с редкими золотистыми крапинками. Неправильные глаза. Слишком глубокие. Слишком живые.

Браслет на её руке мигнул красным.

Айрис замерла. Красный продержался секунду, потом сменился оранжевым, потом снова зеленым. Но пульс подскочил – 80, 85, 90 ударов.

– У тебя что-то с рукой, – парень кивнул на браслет. – Сбой?

– Н-не знаю, – она прижала ладонь к запястью, словно пытаясь закрыть экран. – Раньше такого не было.

– Дай угадаю, – он отложил прибор и вытер руки ветошью, – вчера, когда мы встретились, он тоже мигал. Я заметил. Такая фигня иногда бывает у ваших, золотых, когда вы сюда суетесь. Адаптация к другой среде. Или помехи. Здесь полно старых проводов, фонят на всех частотах.

– Наверное, – согласилась Айрис, но почему-то не поверила.

Повисло молчание. Она рассматривала его, он – её. Вблизи он оказался моложе, чем показалось вчера – лет восемнадцать-девятнадцать. Но взгляд был старше. Такие глаза бывают у людей, которые уже видели смерть не на голограммах.

– Меня Кай зовут, – сказал он наконец. – А ты Айрис, я слышал. Глэдис трещала, что к ней золотая девочка приходит, чистых кровей, почти сто процентов.

– Почти, – поправила она машинально. – 99,8.

Кай присвистнул.

– Ого. Медальончик тот ещё. С тебя, наверное, дома пылинки сдувают. И как ты вообще здесь оказалась?

– Практика.

– А сегодня?

Айрис не нашлась что ответить. Она и сама не понимала до конца.

– Хочешь посмотреть, как мы живем? – Кай кивнул в сторону проулка. – Не парадная сторона с медпунктом, а по-настоящему. Или боишься?

– Не боюсь, – соврала она.

– Врешь, – он усмехнулся. – Но это нормально. Бояться – нормально. Дураком быть не надо, а бояться можно. Пошли, покажу кое-что.

Она пошла за ним.

Узкие проходы между домами, дворы-колодцы, где никогда не бывает солнца, лестницы, ведущие в никуда, крыши, соединенные ржавыми переходами. Кай двигался легко и бесшумно, как кошка, иногда подавая руку, чтобы помочь ей перешагнуть через груду мусора или перелезть через забор. Айрис брала его ладонь и каждый раз чувствовала, как браслет на запястье начинает вибрировать – слабо, едва заметно, но ощутимо.

– Пришли, – сказал Кай, останавливаясь перед дверью, обитой железом.

Это была его мастерская. Небольшое помещение в полуподвале, забитое техникой. Старые процессоры, платы, экраны, инструменты – всё это громоздилось на столах и стеллажах, создавая хаос, в котором Кай, судя по всему, ориентировался идеально.

– Я ремонтник, – пояснил он. – У нас тут своих генетиков нет, техника ломается, новую не дают. Вот и выкручиваемся. Старые схемы, запчасти с помойки, смекалка. Иногда получается даже лучше, чем у вас в Золотом.

Он включил какой-то прибор, и помещение залил мягкий свет. На стене Айрис увидела фотографии – старые, бумажные, приклеенные скотчем. Люди, лица, моменты жизни.

– Это твоя семья?

– Был, – коротко ответил Кай. – Отец умер, когда я маленький был. Мутация. Сердце. Мать – в Золотом секторе, работает на фабрике чистых продуктов. Видимся раз в год, если повезет.

– Почему ты не с ней?

– А меня бы не пустили, – он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Я – носитель. Опасная мутация. В Золотой сектор мне въезд закрыт пожизненно. Даже на свидание с матерью нужно разрешение Совета, а они дают редко. Боятся, что заражу кого-то своей нечистотой.

– Какая мутация? – спросила Айрис и сразу пожалела.

Кай посмотрел на неё долгим взглядом. Подошел ближе. Ближе, чем нужно. Так близко, что она почувствовала его запах – металл, машинное масло и что-то ещё, тёплое, живое.

– Хочешь проверить? – тихо спросил он. – Посмотри на свой браслет.

Айрис опустила глаза.

Браслет полыхал красным. Частота пульса – 120. Давление зашкаливало. Экран мигал предупреждением: «Обнаружен контакт с носителем нестандартного генотипа. Рекомендуется немедленно прекратить взаимодействие. Уровень угрозы: высокий».

– Видишь? – Кай отступил на шаг. Красный сменился оранжевым. – Я для вашей системы – шум. Помеха. Опасность. Мои гены – поломка. И каждый раз, когда я приближаюсь к таким, как ты, ваши игрушки сходят с ума. Потому что я неправильный.

Айрис смотрела на браслет, который постепенно успокаивался, возвращаясь к зеленому. Потом перевела взгляд на Кая.

– А ты сам? – спросила она. – Ты чувствуешь что-то, когда я рядом?

Он замер. В серых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

– Чувствую, – сказал он после паузы. – Только у меня нет браслета, чтобы это измерить. Просто… шум в голове. В груди. Как будто система дает сбой, но системы у меня нет. Только тело.

– И что это за шум?

Кай шагнул к ней снова. Теперь она не отводила взгляда. Браслет загорелся красным, но Айрис не смотрела на него. Она смотрела в глаза напротив.

– Это ты, – сказал Кай. – Твой голос. Твой запах. То, как ты смотришь на меня, не как на прокаженного. Это шум, который мешает мне думать о чем-то другом.

Он поднял руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцем по её щеке.

Экран браслета взорвался алым. Предупреждение высветилось крупным шрифтом: «КРИТИЧЕСКАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ! НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ КОНТАКТ!»

Айрис отшатнулась. Не от Кая – от визга браслета. Схватилась за запястье, пытаясь успокоить механизм, но тот продолжал орать красным.

– Выключи, – тихо сказал Кай. – Сними его. Хотя бы на минуту.

– Нельзя, – выдохнула она. – Это пожизненно. С рождения до смерти. Без браслета меня никуда не пустят, даже домой.

– Тогда иди, – он отвернулся к столу, взял в руки разобранный прибор. – Пока он не вызвал патруль. Они могут отследить такие сигналы.

Айрис попятилась к двери. Красный на браслете пульсировал в такт сердцебиению. Она уже взялась за ручку, когда Кай сказал, не оборачиваясь:

– Приходи завтра. Если захочешь. Я покажу тебе, где шум громче всего.

Она выскочила на улицу и побежала.

Всю дорогу до ворот браслет мигал оранжевым, успокаиваясь только у самого КПП. Охрана посмотрела на её растрепанный вид, на вспотевший лоб, но ничего не сказала – пропустила.

В капсуле Айрис дрожащими руками отстегнула браслет. Всего на секунду. Чтобы увидеть кожу под ним.

Там, где обычно была чистая, гладкая поверхность, горело слабое розовое пятно. След от прикосновения Кая.

Она быстро застегнула браслет обратно и закрыла глаза.

Шум в груди не прекращался всю дорогу домой.

Глава 4. Аутсайдер

Кай проснулся от того, что замерз.

Он всегда просыпался от этого. Накопленная за день теплая энергия уходила за ночь, и под утро тело начинало мелко дрожать, выталкивая его из сна. Одеяло было одно, тонкое, старое, с дырами – на два не хватило бы кредитов, даже если бы он их тратил на одеяла, а не на запчасти.

Он сел, растирая ладонями плечи. За окном – вернее, за фанерой, которой было забито окно – серело. Еще один день в Серой зоне. Еще один день попыток выжить.

Кай посмотрел на свои руки. Обычные руки, подумал он. Пальцы, ногти, мозоли от работы. Ничего особенного. Но система считала иначе.

Он помнил тот день так ярко, будто это было вчера. Ему было шесть лет. Мать пришла за ним в школу – не в ту, где учились дети из Золотого сектора, а в ту, жалкую, для «нестандартных», где на три класса одна общая комната и один учитель на полставки.

– Сынок, нам надо пройти тест, – сказала она тогда. Глаза у неё были красные, но она улыбалась. – Просто тест. Обычный. Ничего страшного.

Он не знал тогда, что это тест на профпригодность. Что генетическая карта, которую у него взяли из пальца каплей крови, решит всё.

Через неделю пришел результат.

– Спонтанная мутация репарационного комплекса, – читал чиновник в серой форме, не глядя на них. – Ускоренная регенерация тканей, сверхбыстрое заживление ран, повышенный метаболизм. Второе поколение – прогнозируемые сбои иммунной системы. Третье поколение – летальность. Классификация: «Опасный носитель». Рекомендация: изоляция от чистых линий.

Мать заплакала. Кай не понимал, почему. Он же просто быстро заживает, это же хорошо, разве нет?

– Ему нельзя будет иметь детей? – спросила мать сквозь слезы.

– Можно, – равнодушно ответил чиновник. – Но только с такими же носителями. Или с добровольцами из низших каст, прошедшими стерилизацию. С чистыми – нельзя. Это приведет к деградации вида.

– Он ребенок, – мать сжала его плечо так сильно, что стало больно. – Ему шесть лет. Вы не можете решать за него.

– Мы не решаем, – чиновник поправил очки. – Мы фиксируем реальность. Реальность такова, что ваш сын – угроза для генофонда. Не он сам, конечно. Но его гены. Поэтому он будет жить в Серой зоне. В Золотой сектор ему въезд запрещен. Контакты с чистыми ограничены. Это не наказание. Это защита.

Мать пыталась бороться. Писала жалобы, ходила к начальникам, стояла в очередях. Но через два года её саму перевели работать на фабрику в Золотой сектор – как высококвалифицированного технолога. И она уехала. Потому что работа давала деньги, а деньги давали шанс хоть как-то помогать сыну.

Она звонила раз в неделю. Приезжала раз в год, если удавалось выбить разрешение. Каждый раз она привозила еду, одежду, новые запчасти для его увлечений. Каждый раз плакала, уезжая. Каждый раз обещала, что всё изменится.

Ничего не менялось.

Кай встал, натянул старую футболку, сунул ноги в разношенные ботинки. Воды не было – отключили с утра, как часто бывало. Он плеснул на лицо из бутылки, припасенной с вечера, провел руками по волосам. В зеркало не смотрел – незачем.

На столе лежал вчерашний прибор, который он так и не доделал. Коммуникатор для старой женщины с третьего этажа, у которой внучка работает в другом районе, а связи нет. Обычная работа. Заплатит едой, может быть, парой старых батареек.

Кай взял отвертку, но руки не слушались. Мысли уходили в другое место.

Вчера.

Эта девушка из Золотого сектора. Айрис.

Он видел таких раньше. Они иногда приезжали «волонтерами» – чистенькие, гладкие, пахнущие дорогими кремами и страхом. Смотрели на обитателей Серой зоны как на экспонаты в музее. Раздавали конфеты, гладили детей по головам и с облегчением уезжали обратно за стену, чтобы никогда не возвращаться.

Она была другой.

Кай не мог объяснить, чем именно. Может быть, тем, как она смотрела на него – прямо, не отводя глаз. Не как на прокаженного. Не как на диковинку. Как на человека.

Или тем, как её браслет сходил с ума в его присутствии. Это было… интересно. Он знал, что его гены считаются опасными для «чистых». Знал, что при контакте их биометрия может давать сбои. Но чтобы так – красный, оранжевый, предупреждения…

Он коснулся своей щеки, вспоминая, как коснулся её. Кожа была мягкой. Тёплой. Живой.

Идиот, сказал он себе. Не смей. Тебе с ней нельзя даже разговаривать. Ты – шум. Ты – поломка. Ты – опасность.

Но где-то глубоко внутри, там, куда не добирались голос разума и законы Содружества, жило другое чувство. Оно не подчинялось классификациям и индексам. Оно просто было.

Кай тряхнул головой и вернулся к прибору. Работа помогала не думать.

Через час пришел заказчик – мальчишка лет двенадцати, юркий, с вечно бегающими глазами.

– Дядь Кай, там это, Дрон опять бузит. Говорит, ты ему должен за прошлый месяц.

– Ничего я ему не должен, – Кай даже не поднял головы. – Передай Дрону, что если он еще раз подойдет к моей мастерской, я соберу ему такой сюрприз из старых проводов, что он забудет, как его зовут.

Мальчишка хмыкнул и убежал. Кай усмехнулся. Дрон был местным хулиганом, но умом не блистал. А Кай умел делать из мусора вещи, которые могли и убить, если знать как. Это знали все в округе, поэтому к нему лишний раз не лезли.

К обеду он закончил с коммуникатором. Пошел отнести, заодно перехватить чего-нибудь. Старуха жила в соседнем доме, на пятом этаже без лифта. Лестница пахла кошками и плесенью, ступени скрипели. Кай поднимался медленно, чувствуя, как привычно гудит в ногах – метаболизм требовал еды каждые три-четыре часа, иначе начиналась слабость.

Бабушка Изабель обрадовалась, расцеловала его в обе щеки, сунула горячих пирожков с картошкой – настоящих, не синтезированных. Кай ел, слушая её причитания о жизни, и думал о том, что в Золотом секторе, наверное, никто не ест пирожки руками, сидя на табуретке с отломанной ножкой.

– Ты какой-то не такой сегодня, – вдруг сказала бабушка. – Взгляд отсутствующий. Случилось что?

– Нет, бабушка, всё нормально.

– Врешь, – она шлепнула его по руке сухой ладонью. – Я сорок лет в Серой зоне живу, я вранье за версту чую. Девушка?

Кай поперхнулся пирожком.

– Ага, – бабушка Изабель довольно кивнула. – По глазам вижу. Влюбился, что ли? Кто она? Местная?

– Нет, – выдохнул Кай. – Из-за стены.

Бабушка присвистнула.

– Из Золотого? Ох, парень, не шути с этим. Они же там все чистенькие, как стеклышки. А ты – мутант. По их законам, ты для неё – яд.

– Я знаю, – Кай отвернулся. – Я ничего и не думаю. Просто… она другая. Смотрит на меня, как на человека. Браслет её орет, а она всё равно смотрит.

– И что ты хочешь?

Кай молчал долго. Потом сказал то, чего не говорил никому и никогда:

– Хочу увидеть ещё раз. Просто увидеть. Просто чтобы кто-то смотрел на меня, не думая о том, какие у меня гены.

Бабушка вздохнула.

– Глупый ты. Глупый и молодой. Чувствам плевать на генетику. А системе плевать на чувства. Она придёт сегодня?

– Не знаю. Сказала, что придёт.

– И что ты сделаешь?

Кай посмотрел в окно, за которым серело небо Серой зоны.

– Покажу ей, где шум громче всего.

Он вернулся в мастерскую, но работать не мог. Ходил из угла в угол, перебирал запчасти, смотрел на часы – старые, механические, которые он собрал сам из хлама. Стрелки ползли черепашьим шагом.

Ближе к вечеру он вышел на улицу. Прошелся до медпункта, делая вид, что просто гуляет. Глэдис махнула ему рукой из окна.

– Кай! А твоя знакомая была сегодня! Опять помогала. Сейчас ушла, искать тебя, кажется. Я сказала, что ты в мастерской.

– Спасибо, – кивнул он и ускорил шаг.

Он нашел её у входа в его подворотню. Она стояла, оглядываясь по сторонам, явно не решаясь идти дальше одна. Комбинезон опять был испачкан, волосы выбились из идеальной прически.

– Ты пришла, – сказал Кай, останавливаясь в паре метров.

Она обернулась. В глазах – страх, любопытство и что-то ещё, чему он не знал названия.