Депо крови

Он медленно поднялся наверх, на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не смог прогнать внутренний холод, въевшийся в кости. Он сел в машину, но не завёл мотор. На экране телефона светилась иконка нового аудиофайла. Он знал, что должен отнести это в лабораторию, провести экспертизу. Но более глубокая, инстинктивная часть его настойчиво шептала, что некоторые двери открывать не стоит. И что то, что находится за дверью криохранилища, уже начало обращать на него внимание.

Звонок телефона заставил его вздрогнуть. Незнакомый номер.

– Алло?

– Следователь Волков? – Голос был женским, сдавленным, едва узнаваемым. Анна Соколова. – Это я… Я… Я кое-что вспомнила. Про пакеты. Когда я утром зашла… они не просто качнулись.

Она сделала паузу, и в этой паузе слышался леденящий кровь ужас.

– Они были тёплыми. Все. Как будто только что… из тела.

Глава 2

Звонок прервался. Казалось, Анна Соколова с трудом произнесла последнюю фразу и сразу же уронила телефон или нажала на красную кнопку. «Они были тёплыми» – эти три слова повисли в теплом салоне автомобиля, превратив его из уютного убежища в тесную, душную камеру.

Кирилл Волков сидел, крепко сжимая руль, пока костяшки пальцев не побелели. Его рациональный мир, выстроенный из протоколов, доказательств и логических цепочек, дал глубокую трещину. Диктофон с записью невозможного голоса лежал на пассажирском сиденье, словно обвиняя его. А теперь ещё и это. Тёплые пакеты. Кровь, которая должна храниться при минус двадцати, а на самом деле нагрета почти до температуры тела. Это было не просто нарушение технологического процесса. Это был абсурд. Физический, пугающий абсурд.

Он посмотрел на часы. Половина десятого вечера. Здание «Депо» возвышалось тёмным силуэтом, лишь в нескольких окнах горел свет. Анна была там, наверху, в комнате для персонала, где её оставили «под присмотром» кадровика. Она была в состоянии шока. И только что совершила прорыв сквозь этот шок, чтобы сообщить ему нечто, что полностью меняло картину.

Он не мог оставить её там. Не теперь. Не после этого.

Его пальцы сами набрали её номер. Вызов ушёл в тишину. Он позвонил ещё раз. На третий раз она ответила, не сказав ни слова – только слышно было её неровное, поверхностное дыхание.

– Анна, слушайте внимательно, – Кирилл говорил медленно, чётко, вбивая каждое слово, как гвоздь. – Выйдите из здания. Скажите, что вам плохо, что вам нужно подышать воздухом. Ничего не берите. Просто выйдите через главный вход. Мне всё равно, что они подумают.

– Я… я не могу… – её голос был тонким, как паутинка.

– Можете. Вы уже смогли позвонить. Пройдёте метров двести налево от входа, вдоль забора. Там будет стоять синяя BMW третьей серии. Моя. Я подъеду через пять минут.

Он не стал ждать ответа, положил трубку и завёл мотор. Машина, старая, но ухоженная, отозвалась низким рычанием. Он выехал с парковки, сделал круг, чтобы подъехать к указанному месту с другой стороны, не проезжая мимо охраны. Его мозг лихорадочно работал. Он нарушал все неписаные правила. Увозил ключевого свидетеля с места, пусть и формально свободного. Но инстинкт, тот самый «нюх», кричал, что оставлять её здесь – опасно. Не в смысле угрозы от людей. А в смысле чего-то иного. Здание «Депо» с его красными окнами аварийного освещения в подвале смотрело ему вслед, как спящий, но неглубоко, хищник.

Он подъехал к забору, заглушил двигатель. В темноте между редкими фонарями машина была почти невидима. Он ждал. Минута. Две. Каждая секунда растягивалась, наполняясь леденящим предчувствием. Вот он увидел её – хрупкую фигурку в тёмной куртке, выскользнувшую из освещённого портала главного входа. Она шла, не оглядываясь, быстрыми, семенящими шагами, обняв себя за плечи. Охранник что-то крикнул ей вслед, но она лишь отмахнулась рукой и ускорилась.

Кирилл открыл пассажирскую дверь изнутри. Она метнулась к машине, нырнула на сиденье и захлопнула дверь. В салоне пахло кофе, кожей и теперь – её страхом, острым и животным.

– Пристегнитесь, – сказал он и, не дожидаясь, тронул с места. Машина плавно выкатилась на пустынную дорогу промзоны.

Они ехали молча несколько минут. Анна сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в чёрную бездну за окном, где проплывали силуэты цехов и складов.

– Расскажите, – наконец произнёс Кирилл, но уже мягче. – Подробно. Про тепло.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться:

– Я почувствовала это, когда упала. Телефон откатился и я ползала на коленях, пытаясь его достать. И тут я коснулась нижнего пакета на ближайшем стеллаже. Пластик был тёплым, как пакет с молоком. Тогда я не осознала этого из-за шока. Потом, когда вы меня допрашивали, я пыталась забыть, убедить себя, что мне показалось. Но только что… Я сидела в той комнате, смотрела на батарею, и мне вдруг стало так же горячо в ладони, как тогда. И я всё вспомнила. Это не было игрой света. Это был жар. Живой жар.

– Все пакеты? – уточнил Кирилл, хотя боялся услышать ответ.

– Все, до которых я могла дотянуться. И… ещё кое-что. Воздух. Когда я лежала и дышала ртом… на языке был вкус. Сладковатый. Металлический. Но не просто запах. Как будто этим воздухом можно было… наесться. Он был густым. Плотным.

Кирилл вспомнил тот тёплый, влажный поток из-под двери, но не стал говорить об этом Анне. Не сейчас.

– Что вы знаете о криобоксе №13? – спросил он, меняя тему.

Она вздрогнула, оторвавшись от стекла:

– О чём? О тринадцатом? Ничего особенного. Это такой же бокс, как и все. Для долгосрочного хранения редких групп и резус-факторов. Почему вы спрашиваете?

– Просто интересно. Михайлов что-нибудь говорил о нём в последнее время? Жаловался на сбои?

Она задумалась:

– Нет… Но в последнюю неделю он был какой-то… отстранённый. Не ворчал, как обычно. Часто просто сидел и смотрел на мониторы, особенно на те, что показывали температуру в криохранилище. Однажды я застала его, когда он что-то шептал себе под нос. Я спросила, всё ли в порядке. Он вздрогнул, посмотрел на меня так странно… и сказал: «Ты слышишь? Оно поёт». А потом махнул рукой: «Показалось, не обращай внимания».

«Оно поёт». Кирилл вспомнил низкочастотный гул на записи, который сбивался с ритма. И тот вздох.

– Куда мы едем? – спросила Анна, очнувшись.

– Пока просто едем. Мне нужно подумать. И вам нужно прийти в себя в безопасности.

– Безопасности? – она горько усмехнулась. – От чего? От призраков в морозильнике?

– От необъяснимого, – честно ответил Кирилл. – Пока мы не понимаем, что происходит, лучше держаться подальше от эпицентра.

Он свернул в сторону центра, но не в отдел, а в безлюдный сквер на окраине спального района. Остановил машину под огромной голой липой. Выключил свет.

– Вам нужна помощь, Анна. Психологическая. Вы пережили тяжёлую травму.

– А вам? – парировала она, и в её голосе впервые пробились нотки чего-то, кроме страха. – Вы же тоже это слышали. Видели. Вы же не верите в остановку сердца.

– Я следователь. Я верю в факты, – сказал он, но звучало это неубедительно даже для него самого. Он взял диктофон. – Я должен кое-что вам дать послушать. Это может быть тяжело. Но вы должны это знать.

Он включил первую запись. Голос Семёнова, тишина, и потом – то металлическое «нашёлся». Анна вжалась в сиденье, глаза её расширились, но она не закричала. Она слушала, затаив дыхание, как слушают предсказание судьбы.

– Что это? – прошептала она.

– Не знаю. Диктофон был выключен.

Он переключил на вторую запись, сделанную у двери. Шуршание. Долгий вздох. Анна зажмурилась, и по её щеке скатилась слеза.

– Оно там. Оно не ушло, – сказала она, не открывая глаз. – Оно проснулось.

– Что именно? – спросил Кирилл, стараясь поймать её на слове.

– Я не знаю! – почти крикнула она, открывая глаза. В них бушевала паника. – Но Игорь Петрович был прав! Оно поёт! Или… дышит. И оно тёплое. Всё, что там хранится… оно не мёртвое. Оно спит. И оно начало просыпаться.

Кирилл молчал. Её слова, рождённые шоком и интуицией, легли на подготовленную почву его собственных наблюдений. Тёплые пакеты. Влажный, «жирный» воздух. Голос. Вздох. След на полу – всё это складывалось в какую-то чудовищную, немыслимую картину, которую его разум отказывался принимать.

– Нужна экспертиза, – сказал он больше для себя. – Крови из тех пакетов. И той субстанции с халата. Нужно понять, что с ней не так.

– А если понять нельзя? – спросила Анна. – Если это… за гранью того, что можно понять в лаборатории?

Он не ответил. Потому что боялся того же.

Его телефон завибрировал. Сообщение от начальника: «Волков, где ты? Заключение патологоанатома готово. Приезжай, обсудим закрытие дела».

Кирилл показал сообщение Анне.

– Я должен ехать. Вам сейчас нельзя домой, одной. Есть кто-то, с кем можно остановиться? Подруга, родственники в городе?

Она покачала головой.

– Подруги… я не хочу их в это втягивать. Родители в другом городе.

– Тогда поедем со мной. Но вам придётся ждать в машине. Или в кафе рядом с отделом. Договорились?

Она кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить.

Он привёз её в круглосуточную закусочную в двух кварталах от здания полиции, купил ей крепкого сладкого чая.

– Я буду здесь час, не больше. Никуда не уходите и ни с кем не говорите о произошедшем. Понятно?

Она снова кивнула, обхватив кружку дрожащими руками.

В отделе царила ночная, сонная атмосфера. Начальник, майор Гордеев, сидел в своём кабинете с синим от экрана лицом.

– А, Волков. Заключение. Острая коронарная недостаточность на фоне атеросклероза. Смерть естественная. Стресс мог спровоцировать. Никакого криминала. Закрываем.

Кирилл взял распечатанное заключение. Сухой, медицинский язык. Ни слова о буром пятне. Оно упоминалось как «загрязнение посторонней субстанцией, не относящейся к причине смерти».

– А анализ этой субстанции? – спросил Кирилл.

– Какая разница? Она не убила его. Списать на нарушение техники безопасности, пролили старый материал. Дело ясное.

– Не совсем, – Кирилл осторожно положил на стол диктофон. – Вот запись, сделанная в хранилище. Там есть… аномалия.

Гордеев нахмурился, послушал запись с «нашёлся». Его лицо не дрогнуло.

– Надо же. Помехи. Наложение частот. Или у техника голос срывался. Ничего удивительного, в холодильниках таких гудит всякое.

– Он клянётся, что выключил диктофон.

– И что? Замкнуло, сам включился. Фантазии, Волков. Ты молодой, впечатлительный. Начитался всякого. Дело закрыто. Собирай материалы, сдавай в архив.

Это был приказ, четкий и недвусмысленный. Кирилл понимал, что спорить с Гордеевым означало бы поставить под угрозу свою карьеру. Он видел в глазах начальника не только стремление скорее закрыть неприятную историю, но и глухую стену нежелания сталкиваться с тем, что выходит за рамки привычного. Это была не трусость, а защитный механизм системы, которая могла принять убийство, самоубийство или несчастный случай, но не то, что казалось ей аномальным.

– Хорошо, – тихо произнес Кирилл, забирая диктофон. – Я все оформлю.

– Умный мальчик, – произнес Гордеев с легкой иронией. – И отпусти ту лаборантку, не мучай ее. Она и так напугана.

Кирилл вышел из кабинета. Пока он шел по пустынному коридору, в его ушах стоял тот вздох, доносившийся из-под двери. Глухой, тоскливый, живой. На бумаге дело можно было закрыть, но в реальности дверь была приоткрыта, и он уже чувствовал на своей шее теплое, влажное дыхание того, что скрывалось за ней.

Он вернулся в закусочную. Анна сидела на том же месте, но чай перед ней оставался нетронутым. Она смотрела в пустоту.

– Что сказали? – спросила она, не поворачивая головы.

– Дело закрывают. Естественная смерть.

Она медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было ни удивления, ни разочарования. Только усталая, леденящая уверенность.

– Значит, оно может сделать это снова, – произнесла она. – И никто не придет на помощь. Потому что официально его не существует.

Эти слова повисли между ними, как приговор. Кирилл осознал, что она права. Система защищала себя, отгородившись от аномалии. А аномалия оставалась там, в подземелье, в тысячах литров теплой, спящей крови. И, судя по всему, она только начинала пробуждаться.

Он отвез Анну к ее дому – старой пятиэтажке на окраине. Перед тем как выйти, она задержалась.

– А что вы будете делать? – спросила она.

– Я не знаю, – честно ответил Кирилл. – Но я не могу это просто так оставить.

– Если решите… если решите туда вернуться, – произнесла она с трудом, – позвоните мне.

– Зачем?

– Потому что я это уже видела. И, возможно, я смогу увидеть то, чего не увидите вы.

Он кивнул, не зная, что сказать. Она вышла и исчезла в подъезде.

Кирилл отправился к себе домой. Его однокомнатная квартира казалась чуждой и пустой. Он сел за кухонный стол, на котором лежали диктофон, распечатка заключения и блокнот с пометками. Включив ноутбук, он снова запустил программу анализа звука. Он увеличил спектрограмму вздоха, растянул ее, применял фильтры.

И тогда он заметил то, что упустил раньше. Вздох не был однородным. В его низкочастотной части, почти на инфразвуке, был… рисунок. Ритмичные пульсации. Сначала редкие, потом учащающиеся. Он перевел эти пульсации в цифровую последовательность, наложил на них стандартные алгоритмы. Это не был код. Это было похоже на… на вибрацию. На эхо какого-то внутреннего процесса.

Его взгляд упал на распечатку. В приложении к заключению патологоанатома были стандартные анализы крови Михайлова, взятые во время вскрытия. И один показатель был обведен его собственной рукой еще днем. Уровень определенных белков-маркеров, указывающих на сильнейший стресс, был зашкаливающим. Такие показатели бывают у людей, переживших пытки или оказавшихся в ситуациях крайнего ужаса. Но в графе «предполагаемый источник стресса» стоял прочерк.

Кирилл откинулся на стуле и закрыл глаза. Перед его внутренним взором проносились образы: ряды теплых пакетов, открытая дверь криобокса №13, бледное лицо Анны. И голос, произнесший слово «нашёлся». Он размышлял о тысячах литров крови, собранной у тысяч людей, о боли, страхе и воспоминаниях, которые, согласно древним суевериям, остаются в крови.

Что, если это не просто суеверие? Что, если в стерильных условиях «Депо», этого гигантского холодильника, произошло что-то, что позволило этим разрозненным частицам… вспомнить? Объединиться? Захотеть вернуться?

Это была безумная мысль. Но все факты вели к безумию.

Он вздрогнул от звонка телефона. Незнакомый городской номер.

– Алло?

– Следователь Волков? – раздался в трубке мужской голос, тихий и уставший. – Это Семёнов, инженер. Мы говорили сегодня.

– Да, помню. Что случилось?

– Я… я кое-что проверил. По вашей просьбе. Логи температурных датчиков за последний месяц. Вы были правы насчёт бокса №13.

Кирилл стиснул телефон в руке.

– Что с ним?

– Каждую ночь, примерно в одно и то же время – в три часа три минуты – температура в нём на тридцать секунд поднимается ровно на один градус. С минус двадцати до минус девятнадцати. А потом возвращается. Система фиксирует это как статистическую погрешность, не выдаёт сбоя. Но это… слишком регулярно для погрешности. Как будто… он дышит.

В трубке повисло тяжёлое молчание. Пульсация на спектрограмме. «Дышит».

– И ещё, – голос Семёнова стал совсем призрачным, – я посмотрел архивные записи камеры в коридоре перед лифтом. За неделю до смерти Михайлова. Ночью. Он выходил из лифта, шёл к хранилищу… и вёл с кем-то разговор. Смотрел в пустоту и говорил. А потом… – инженер сглотнул, – а потом он достал из кармана одноразовый скальпель, сделал небольшой надрез на своей ладони и подержал руку над сливом в полу. Капнуло несколько капель. И только после этого он вошёл в хранилище. Как будто… платил за вход.

Кирилл почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он смотрел на экран ноутбука, на пульсирующие волны звука, на спектрограмму вздоха нечеловеческого существа. И все кусочки мозаики, ужасной и невозможной, с громким, беззвучным щелчком, встали на свои места.

Дело не было закрыто. Оно только что открылось по-настоящему. И первое правило этого нового, тёмного дела гласило: то, что находится в «Депо крови», не просто проснулось.

Звонок Семёнова резко оборвался, словно его перерезали. Кирилл сидел в тишине своей кухни, и слова инженера – «платил за вход» – звучали у него в ушах, словно камертон, настроенный на частоту леденящего ужаса. Михайлов приносил свою кровь, и это был ритуал, который давал доступ к чему-то. Метафора обретала плоть, превращаясь в леденящую реальность.

Он больше не мог оставаться в четырёх стенах. Ему нужно было двигаться, чтобы осмыслить происходящее. Кирилл вышел на улицу. Ночь была беззвёздной, небо – чёрным, словно промозглое одеяло, придавленное к крышам. Он шёл по пустынным переулкам, и его шаги в тишине звучали преувеличенно громко. В голове крутились обрывки воспоминаний: тёплая кровь, вздох в записи, регулярное «дыхание» бокса №13, скальпель в руке лаборанта.

Он остановился, опёршись о холодный кирпич стены. Ему нужен был свидетель. Не просто свидетель, а тот, кто уже видел край бездны. Анна. Она сказала: «Позвоните мне».

Он набрал её номер. Она ответила почти сразу, словно не спала и держала телефон в руке.

– Анна, это Волков. Я не могу это отложить. То, что вы сказали… вы были правы. И я узнал нечто новое. Мне нужно туда вернуться. Сейчас.

В трубке зашипело её тяжёлое дыхание.

– Сейчас? Ночью?

– Именно ночью. В три часа три минуты. Там что-то происходит. Регулярно. Я должен это увидеть. Вы сказали, что хотите помочь мне увидеть то, что я могу не разглядеть.

– Я… да. Да, хочу. Где встретимся?

– Я заеду за вами через двадцать минут. Будьте готовы.

Он приехал к её дому. Она вышла, одетая в тёмную, не стесняющую движений одежду. Её лицо было бледным, но решительным. Она села в машину, и они поехали в сторону промзоны, не обмениваясь словами. Тишина в салоне была напряжённой, насыщенной предчувствием.

– Что вы узнали? – наконец спросила она.

Кирилл рассказал ей о регулярном скачке температуры, о кадрах с камеры, о скальпеле и каплях крови. Анна слушала, не перебивая, и когда он закончил, прошептала:

– Он их кормил. Кормил своим. Чтобы они его… терпели.

Эта формулировка была страшнее любой другой. Не «подкармливал», а именно «кормил». Как кормят сторожевого пса. Или как задабривают древнего, капризного духа.

Подъезжая к «Депо», они увидели у ворот одинокую фигуру. Семёнов стоял, кутаясь в куртку, и нервно курил. Кирилл притормозил рядом.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, опуская стекло.

– Ждал вас, – голос инженера дрожал. – Я… я не мог остаться дома. После того как посмотрел записи… я чувствую, что оно знает. Что я смотрел. Оно… недовольно.

– Что вы имеете в виду?

– Я пробовал удалить те логи, стереть архив камер… система не даёт. Пишет «отказ доступа». Но доступ есть у меня! Я главный инженер! – в его голосе прорывалась истерика. – Это как будто кто-то другой получил права администратора. Кто-то внутри сети.

Кирилл и Анна переглянулись. «Кто-то внутри». Фраза обретала новый, зловещий смысл.

– Мы идём внутрь, – твёрдо сказал Кирилл. – В три часа три минуты.

– Вы с ума сошли! – выдохнул Семёнов. – Михайлов платил своей кровью, и его сердце не выдержало! А вы кто? Что вы можете предложить? Оно вас не примет! Или примет… неправильно!

– Тогда нам нужен проводник, – тихо произнесла Анна, глядя на Семёнова. – Вы знаете систему и можете отключить сигнализацию и блокировки.

– Нет! Я не пойду туда снова! Я не хочу слышать этот… этот голос! Я не хочу, чтобы оно на меня смотрело!

– Оно уже смотрит на вас, – сказал Кирилл, и его слова прозвучали как приговор. – Вы сами сказали, что оно знает. Убежать теперь не получится. Либо мы попытаемся что-то понять, либо оно придёт за нами само. Поодиночке.

Семёнов замер, сигарета догорала в его пальцах. Страх боролся в нём с отчаянной надеждой на действие. В конце концов, он кивнул, безвольный и сломленный.

– Ладно. Но только до двери. В зал я не войду. Я вас проведу и отключу всё, что смогу.

Они оставили машину в тени, вдали от фонарей. Семёнов провёл их не через главный вход, а через старый технологический проход сбоку здания – дверь для вывоза мусора и подвоза баллонов с азотом. Замок он открыл своим универсальным ключом. Внутри пахло пылью, маслом и всё тем же сладковатым холодом.

Они шли по служебным коридорам, слабо освещённым аварийными светильниками. Семёнов двигался быстро, нервно оглядываясь, словно за каждым углом его поджидала тень. Он вывел их к лифту, но не в главный холл, а к грузовому. Кабина, обшитая рифлёным железом, с грохотом спустилась вниз.

На минус втором уровне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым, низким гудением, которое, как теперь понял Кирилл, исходило не только от машин. Оно было в самом воздухе, в стенах. Как гул в ракушке, поднесённой к уху, – отголосок огромного, спящего тела.

Семёнов провёл их к гермодвери в криохранилище. Его руки дрожали, когда он набирал код на панели. Сигнальная лампа мигнула зелёным, и тяжёлый затвор с глухим стоном отъехал в сторону. Перед ними открылся знакомый Анне вид: бесконечные ряды стеллажей, тонущие в полумраке. Основной свет был выключен. Горели только тусклые красные аварийные лампы, окрашивая пакеты с кровью в цвет запёкшейся раны.

Воздух здесь был гуще, чем днём. Влажнее. И теплее. Не просто отсутствие холода, а именно тепло, исходящее отовсюду – от пола, от стен, от самих стеллажей. Как в оранжерее для экзотических плотоядных растений.

– Температура в зале плюс десять, – прошептал Семёнов, глядя на переносной датчик. – Это невозможно. Система показывает минус двадцать, но датчик не врёт. Здесь… парниковый эффект какой-то.

– Где бокс №13? – спросил Кирилл, и его голос звучал громко в этой давящей тишине.

Семёнов кивнул вглубь зала, в самый его конец, где красный свет почти полностью растворялся в темноте.

– Там, в дальнем углу. За резервными стеллажами.

Они пошли между рядами. Анна шла, не глядя по сторонам, сосредоточившись на точке впереди. Кирилл чувствовал на себе взгляды. Это было не воображение. Это было физическое ощущение – тысячи крошечных, безглазых вниманий, сфокусированных на них, на живых, на тёплых, на чужих. Пластиковые пакеты, казалось, слегка колыхались в такт их шагам, поворачиваясь вслед.

Они уже почти достигли дальнего угла, когда Семёнов, шедший позади, внезапно остановился.

– Стойте! – Его голос изменился, став ровным и глубоким, без какой-либо дрожи.

Кирилл и Анна обернулись. Семёнов стоял, выпрямившись, его поза была неестественно прямой, а плечи расправлены. Но лицо… Оно было искажено не гримасой ужаса, а странным, чужим спокойствием. Его глаза, обычно бегающие за стёклами очков, смотрели прямо на них, и взгляд этот был пустым, остекленевшим, как у глубоководной рыбы. И в то же время – невероятно старым.

– Лев Семёныч? – осторожно позвал Кирилл, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, где, впрочем, не было оружия – он был не при исполнении.

«Семёнов» медленно повернул голову. Движение было плавным, почти механическим.

– Он не может вас слышать, – сказал голос. Это был голос Семёнова, но интонации, тембр и манера – всё было другим. Это был голос человека, который давно отвык говорить. – Он боялся. И страх притягивает. Как магнит. Я… ближе всех оказался.

– Кто вы? – выдохнула Анна, отступая на шаг.

Существо в теле Семёнова сделало шаг вперёд. Его походка была неуверенной, словно оно заново училось управлять конечностями.

– Первый. Лаборант. И… последний носитель. Когда это место только построили… когда начались первые, особые исследования. Ещё в тридцатые годы. – Существо говорило с трудом, как будто выковыривая слова из глубин чужой памяти. – Меня звали Артём. Артём Валерьевич Грошев. У меня была… уникальная кровь. Мутация. Не группа, не резус. Нечто иное. Они изучали её здесь, в этом самом зале, в специальном боксе. Образец нельзя было тиражировать. Он не должен был попасть ни в какие другие руки.

Оно замолчало, и в тишине зазвучал мягкий скрежет – челюсти Семёнова непроизвольно сжимались, воспроизводя древнюю боль.