Розовый туман загробья

Он остановился и присел на корточки над моим телом, вглядываясь в лицо. В его глазах читалась смесь ненависти и отчаяния – будто он сам не до конца понимал, что творит.

– Всё ещё не помнишь, кто я? – прошептал он почти с мольбой. – Наверняка ты смеялась надо мной. Смеялась, что я так долго тебя искал, что верил, будто ты передумаешь…

Он плюнул мне в лицо и резко поднялся. Раздались удаляющиеся шаги, затем хлопок двери – он ушёл.

Я осталась одна на холодном полу лестничной площадки. Тело пронзала острая боль, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло. Я попыталась зажать рану рукой, но кровь просачивалась между пальцами, стекала, капала на пол.

«Кто он?..» – билась в голове отчаянная мысль.

Я напрягла память, пытаясь ухватиться за обрывки воспоминаний. Старый город, парк у реки, смех… Юноша с тёмными волосами, смущённо протягивающий мне цветок. Но лицо расплывалось, ускользало – я не могла его чётко вспомнить.

Дыхание становилось всё более прерывистым. Холод пола пробирал до костей, но я чувствовала только жар в ране и липкую влагу на руках.

«Надо позвать на помощь…» – подумала я, пытаясь дотянуться до сумки. Пальцы скользили по гладкой поверхности, не в силах ухватиться.

Я услышала скрип двери где-то вдалеке, крик соседки, какой-то топот, но всё это было так далеко, как будто не в этом мире. Мне стало тепло, боль понемногу стала утихать, а может, мне просто стало всё равно? Всё равно…

Интересно, а встречусь ли я с Рю…

Мысли текли медленно, словно вязкий мёд. Рю… Его улыбка, тихая, добрая, с лёгкой грустинкой в глазах. Тот вечер, когда он впервые взял меня за руку у старого моста. «Эйми, – сказал он тогда, – ты как солнечный луч в пасмурный день». А потом болезнь… и его не стало. Я так и не смогла до конца с этим смириться.

«Прости, Рю, – мысленно прошептала я. – Я так хотела быть сильной, жить дальше… Но, кажется, не успела».

Сознание начало расплываться. Звуки стали глухими, очертания предметов – размытыми. Где-то на грани восприятия я услышала голоса, чьи-то шаги, громкие возгласы.

– Боже мой, она здесь! – вскрикнула женщина. – Кто-нибудь, вызывайте скорую! Быстрее!

Чьи-то руки осторожно приподняли мою голову.

– Держись, девочка, держись! – голос пожилой соседки дрожал. – Сейчас помощь придёт, слышишь? Не закрывай глаза!

Но веки были такими тяжёлыми… Я попыталась сфокусироваться на её лице – морщинистом, встревоженном, с каплями слёз на щеках, – но оно расплывалось.

«Джек… Кити…» – мелькнуло в угасающем сознании.

И тут, словно из другого мира, донёсся знакомый, родной голос:

– Эйми! Эйми, открой глаза! Эйми!!!

Джек. Это был Джек. Его руки, сильные и надёжные, подхватили меня, прижали к себе.

– Всё будет хорошо, – шептал он, и я почувствовала, как его пальцы нащупывают пульс на запястье. – Ты только держись, слышишь? Кити уже вызвала скорую, они едут. Ты не имеешь права нас бросить, поняла? Мы столько ещё не успели сделать вместе…

Его голос пробивался сквозь туман, возвращая меня обратно. Я с трудом приоткрыла глаза.

– Джек… – выдохнула я едва слышно.

– Я здесь, – он сжал мою руку. – И никуда не уйду. Просто дыши. Просто дыши и смотри на меня.

Я попыталась улыбнуться. Боль всё ещё была, но теперь она отступала перед теплом его голоса, перед ощущением, что я не одна.

Где-то вдали уже слышался вой сирен. Свет из окна на лестничной клетке вдруг показался мне удивительно ярким – не холодным и чужим, а живым, обещающим новый день.

«Я должна выжить, – подумала я. – Ради них. Ради себя. Ради памяти Рю».

Сознание больше не ускользало. Я глубоко вдохнула и прошептала:

– Я… я постараюсь.

На глазах навернулись слёзы, ко мне бежит Кити – они там и застыли, я увидела яркий свет…

– Нет, нет, нет! – истошный крик Кити прорвался сквозь густую пелену, окутавшую сознание. – Эйми, не смей! Открой глаза, слышишь?!

Я хотела ответить, но губы не слушались. Свет больше не манил – он выжигал изнутри, вытесняя последние отголоски ощущений. Боль отступила, оставив после себя пустоту, будто кто-то выдернул штепсель из розетки жизни.

– Пульс слабеет! – голос Джека дрогнул. – Кити, звони ещё раз в скорую, скажи – критическое состояние!

– Они уже едут, Джек, они уже… – её голос сорвался на всхлип. – Эйми, пожалуйста, не уходи! Мы же только нашли тебя снова!

Я пыталась сфокусировать взгляд. Лицо Кити расплывалось перед глазами, её слёзы казались каплями дождя на стекле. Джек всё ещё прижимал куртку к ране, но кровь просачивалась сквозь ткань, стекала по его рукам, капала на пол – тёмными лужицами, похожими на чернильные кляксы на промокашке.

– Дыши, Эйми! – он тряхнул меня за плечи, резко, почти грубо. – Смотри на меня! Считай со мной: вдох – раз, два, три…

Но я не могла вдохнуть. Грудь не поднималась. В ушах зазвучал странный гул – будто отдалённый прибой, убаюкивающий, затягивающий глубже.

– Пульс пропал, – глухо произнёс Джек. Его руки задрожали. – Чёрт… Кити, массаж сердца! Быстрее!

Она кивнула, сглотнув, и начала ритмично надавливать на мою грудь. Раз, два, три… Пауза. Раз, два, три…

– Давай, Эйми, ну же! – её голос срывался. – Помнишь, как мы прятались от дождя в том старом гараже и пели песни под гитару? Ты тогда сказала, что жизнь – это череда маленьких чудес. Где твоё чудо сейчас, а? Вернись! Вернись ко мне!

Джек перехватил инициативу – его движения стали чёткими, выверенными. Он делал искусственное дыхание, считая вслух:

– Раз, два, три, четыре, пять… Вдох… Раз, два, три, four, пять…

Мир вокруг замер. Только их голоса, их руки, их отчаянная борьба за то, чтобы удержать меня здесь.

– Джек… она не реагирует, – прошептала Кити. – Джек, я не могу…

– Можешь! – рявкнул он. – Ещё раз! Ещё!

Он снова начал массаж. Раз, два, три… Пауза. Раз, два, три…

В этот момент донеслись торопливые шаги и голоса:

– Отойдите! – властно приказал кто-то. – Так, что у нас? Девушка, 20–25 лет, ножевое ранение в область живота, клиническая смерть, реанимационные мероприятия проводятся…

Чьи-то умелые руки отодвинули Джека и Кити. Холодный гель коснулся груди, электроды прилепили к коже.

– Заряд готов, – прозвучало рядом. – Все отходят. Разряд!

Моё тело дёрнулось, выгнулось дугой. В голове на мгновение вспыхнул ослепительный свет – ярче прежнего, но теперь он не утягивал, а отталкивал, выбрасывал обратно.

– Ритм не восстанавливается, – мрачно констатировал врач. – Ещё разряд!

Снова толчок. Тишина.

– Давление не определяется. Зрачки расширены. Время смерти… – врач взглянул на часы, – 6:47.

Тишина обрушилась на лестничную клетку, тяжёлая, осязаемая, будто свинцовая плита. Кити замерла, рука повисла в воздухе, так и не закончив движение массажа. Слезы застыли на её щеках, губы беззвучно шевелились, будто она всё ещё пыталась что-то сказать.

Джек медленно опустился на колени рядом, осторожно закрыл мне глаза, потом взял мою руку – уже холодную – и прижал к своему лицу. Его плечи затряслись, он сжал зубы, но слёзы всё равно покатились по щекам.

– Эйми… – его голос надломился. – Эйми, почему?..

Кити рухнула рядом, обхватила меня, прижала к себе:

– Не уходи! Пожалуйста, не уходи! Я не могу без тебя, не могу!.. – её крик эхом отразился от стен подъезда, разбиваясь о равнодушные двери соседних квартир.

Где-то вдали всё ещё слышался вой сирен, но он больше не имел значения. Утренний свет, пробивавшийся в окно, вдруг поблёк, стал серым и бесцветным. Город просыпался, не зная, что в этот миг в одном тихом подъезде закончилась чья-то жизнь – яркая, полная надежд, оборвавшаяся на взлёте.

Джек обнял Кити за плечи. Они сидели так, двое, у тела подруги, пока первые лучи солнца не коснулись их склоненных голов. На полу рядом валялся плюшевый хорёк, выпавший из моей сумки, – его стеклянные глаза отражали тусклый свет, будто он тоже оплакивал утрату.

Воздух стал густым, липким, пропитанным железистым запахом крови и отчаянием. Часы на стене напротив продолжали тикать – монотонно, безжалостно, отсчитывая минуты новой реальности, в которой Эйми больше не было.

Из кармана моей куртки выпал телефон – экран засветился, показывая последнее сообщение от Кити: «Эйми, мы тебя любим. Возвращайся скорее». Оно так и осталось непрочитанным.

Кити заметила это, схватила телефон, прижала к груди:

– Нет… нет, это неправда! – она затрясла головой. – Мы же только что были вместе! Ты обещала научить меня фотографировать, обещала поехать со мной на море… Ты не могла просто взять и уйти!

Джек молчал, только крепче прижимал к себе Кити. В его глазах читалась не просто боль – пустота, будто вместе с Эйми из него вырвали часть души. Он поднял взгляд на окно: за ним кружились жёлтые листья, медленно опускаясь на мокрый асфальт. Осень… Та самая осень, когда Эйми должна была отметить свой 25-й день рождения. Мы планировали пикник в парке, хотели собрать всех друзей, запустить фонарики над рекой…

«Как же так?» – билось в голове у каждого из них. – «Почему мир продолжает вращаться, когда самое дорогое, что у нас было, только что исчезло?»

В этот момент врачи начали аккуратно накрывать тело простынёй. Один из них, седовласый мужчина с усталыми глазами, на мгновение задержался, посмотрел на Кити и Джека:

– Соболезную, – тихо произнёс он. – Мы обязаны забрать тело для экспертизы. Насильственная смерть…

Кити вздрогнула, будто только сейчас до конца осознала случившееся. Она бросилась к телу, вцепилась в край простыни:– Нет! Не трогайте её! Она просто устала, ей нужно отдохнуть… Она проснётся, вот увидите!

Джек подошёл к ней, мягко отвёл её руки:– Кити… – его голос дрожал. – Пусть заберут. Так надо. Мы должны помочь полиции найти того, кто это сделал. Ради Эйми.

Врачи осторожно уложили тело на носилки. Один из них заметил плюшевого хорька, валявшегося рядом, и аккуратно положил его рядом с головой Эйми под простыню:– Пусть будет с ней, – пробормотал он.

Когда носилки начали поднимать, Кити вдруг бросилась вперёд и схватила Эйми за руку – ту самую, что ещё недавно была тёплой, а теперь стала холодной, неестественно неподвижной.

– Эйми, – прошептала она, – с днём рождения… заранее. Прости, что не успеем отпраздновать. Но я обещаю… я сделаю всё, чтобы твой последний день не стал забытым. Ты будешь жить в наших воспоминаниях. Всегда.

Ливень за окном усилился, будто небо решило оплакать то, что люди ещё не до конца осознали. Капли стучали по подоконнику в такт часам, которые всё так же бесстрастно отсчитывали время – время, в котором Эйми больше не было места.

Врачи вынесли носилки. Джек и Кити остались стоять у окна, глядя, как машину скорой помощи с погашенными огнями медленно отъезжает от подъезда. Жёлтые листья кружились вокруг её колёс, будто провожая в последний путь.

Кити прижалась к плечу Джека, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Он обнял её, сам едва сдерживая слёзы:

– Мы справимся, – прошептал он. – Ради неё. Мы сохраним всё: её смех, её мечты, её любовь к фотографии, к осенним листьям, к этому городу… Она не исчезнет. Не полностью.

Где-то далеко, в квартире Эйми, на столе стоял недописанный список дел к её 25-летию:

1) купить торт с черникой;

2 )развесить гирлянды во дворе;

3) найти то самое платье, которое она видела в витрине;

4) позвонить маме и попросить рецепт фирменного пирога…

Теперь этот список так и останется незаконченным. Но в сердцах тех, кто её любил, её история продолжится – пусть и по-другому.