Место каждого. Лето комиссара Ричарди

– Папа, послушайте! Лизетта забрала у меня даже хлеб. Скажите ей сами…

Привратник вырвал один кусок из руки своей дочки и отдал сыну. Теперь захныкала девочка:

– Папа, Тотонно съел мой сыр: мы с ним поменялись. А теперь он хочет еще и хлеб!

Шарра шлепнул обоих по затылку и пригрозил:

– Если вы не перестанете, я отберу хлеб у обоих, отдам его бригадиру, и он съест все. А теперь уходите и запритесь в доме!

Майоне мысленно пожелал, чтобы дети не перестали озорничать, и ему в воспитательных целях поневоле пришлось бы съесть эти два ломтя хлеба. Может быть, он смочил бы их в томатном соке, чтобы легче проглотить. Однако напуганные дети убежали вниз по лестнице, каждый со своим драгоценным куском. Бригадир вздохнул и сказал:

– Красивые малыши. Это ваши дети?

– Да, бригадир. Два сорванца, божье наказание. Остальные двое, старший сын и младшая дочка, сидят наверху. А эти пакостники не слушаются.

Мариучча хотела уйти вслед за детьми, но Майоне остановил ее движением руки.

– Нет, синьора, вы должны ждать здесь, пока комиссар не разрешит уйти. А пока скажите мне, на какие части делится герцогский особняк. Какие комнаты в нем личные, какие общие и сколько их?

Вместо служанки ответила экономка. Ее поведение показалось Майоне странным: она словно защищалась.

– Видите ли, бригадир, у каждого из трех членов семьи есть свои комнаты, и они редко видятся друг с другом.

Шарра изобразил на лице гримасу, его огромный нос сморщился.

– Точней сказать, не видятся никогда, – заговорил он. – Герцог болен и не встает с постели. Молодой синьор Этторе все время проводит на террасе, занимается цветами и растениями, а герцогиня…

Кончетта вонзила в него испепеляющий взгляд и заявила:

– Лучше, если каждый находится на своем месте! Так лучше. А вы должны понять, что мы здесь на службе, и чем занимаются члены герцогской семьи – не наше дело!

– А в чем дело, донна Кончетта? Что я сказал плохого? Я только хотел сказать, что каждый из них живет сам по себе. Я хотел ответить бригадиру, что общие комнаты в доме есть, но ими не пользуются.

В разговор вмешалась Мариучча, продолжавшая тихо плакать в носовой платок:

– Да, в те комнаты никто не заходит. Но комната герцогини всегда очень чисто убрана. Герцогиня следит за этим. Если она видит что-то в комнате не на месте, то сразу же вызывает меня и говорит мне об этом. То есть говорила. Она больше никогда не укажет мне, что надо делать… – И служанка снова принялась всхлипывать от горя.

В разговор вступил ее муж:

– Да ты просто дура! Тебе, похоже, не нравится, что бедняжка герцогиня больше не может на тебя кричать?

Кончетта снова попыталась образумить Пеппино:

– Нет, это вы не понимаете, что теперь, когда герцогиня умерла, весь порядок в этом доме может измениться! И может даже случиться, что мы будем здесь не нужны и окажемся на улице.

Шарра пожал плечами:

– Ну и пусть! И потом, молодому синьору и герцогу мы можем оказаться даже нужней, чем раньше. Кто будет содержать в порядке весь этот дом, если нас прогонят?

Майоне, стоявший рядом, делал вид, что погружен в собственные мысли, на самом же деле очень внимательно прислушивался к этому спору. Он понял, что в особняке жила не единая семья. Здесь существовали пять отдельных центров жизни – семья Шарра, Кончетта и три члена герцогской семьи, и общение между ними ограничивалось необходимым минимумом. Бригадир подумал, что надо сказать об этом Ричарди, и как раз в этот момент комиссар снова появился в дверях и разрешил ему войти внутрь.

Теперь солнце овладело прихожей, и температура в ней быстро повышалась. Ричарди и Майоне рассматривали драпировки, картины, мебель. Их опытные взгляды отметили присутствие большого количества серебряных вещей, очень дорогих произведений живописи, двух китайских ваз и бронзовой античной статуэтки. Ничего не украдено. Если и была попытка кражи, то она не удалась: что-то помешало довести ее до конца. Полицейские не замечали и следов борьбы: ни одна вещь не была ни сломана, ни перевернута. Единственным видимым признаком того, что произошло, была квадратная подушка на полу, в ногах трупа. В той стороне подушки, которую они видели, зияла дыра. Ричарди не стал переворачивать подушку: он не хотел ничего здесь менять до прихода фотографа. Но он готов был поклясться, что с другой стороны на ткани есть хорошо заметные следы ожога – те, которых он не увидел вокруг отверстия во лбу убитой. Убийца стрелял через подушку.

Если не смотреть на лицо герцогини, могло показаться, что она спит. Она лежала на диване в уютной расслабленной позе, в которой, правда, было немного лишней прямоты. Ноги были вытянуты, руки сложены на животе. Ричарди подошел ближе и заметил, что на левой руке не было колец, но на среднем и безымянном пальцах сохранились их следы. Средний, похоже, был сломан или по меньшей мере оцарапан, хотя, кажется, на нем не было синяков. Нужно было дождаться судмедэксперта и фотографа: до их прихода нельзя было сдвигать труп с места. Но причина смерти была даже слишком очевидна: пуля пробила отверстие во лбу точно посередине между полузакрытыми глазами.

Майоне, пыхтя и все сильней потея, скорчился возле дивана, пытаясь заглянуть под мебель.

– Где ты, где же ты, проклятая малышка… а, вот она. Комиссар, гильза под диваном, как я и предполагал.

– Ты молодец, Рафаэле. Но не трогай ее: дождемся фотографа. А пока мы его ждем, позови экономку. Мы ее немного послушаем.

Дородная синьора Сиво молча вошла в комнату, бросила быстрый взгляд на труп герцогини и сразу отвела глаза. Лицо экономки побледнело, но не изменило своего бесстрастного выражения. Ричарди стоял рядом, держа руки в карманах, смотрел, как она обливается потом, и молчал. Это продолжалось долго: комиссар пытался обнаружить у нее еще какие-нибудь признаки беспокойства, но не нашел их.

– Итак, синьора, расскажите нам, как вы обнаружили труп герцогини.

– Я встаю рано – около шести часов. Если мне не нужно идти на рынок или делать еще что-то вне дома – как, например, сегодня, в воскресенье, – я ненадолго задерживаюсь в своей комнате и привожу в порядок свои дела. Потом иду к ранней мессе, ее служат в семь часов.

– Значит, сегодня утром вы тоже ушли из дому в семь.

– Нет, сегодня я решила сначала пройтись по дому и осмотреть его. Не знаю, известно ли вам, что вчера был праздник в честь Богородицы – Царицы Небесной. А здесь во время этого праздника люди делают все, что угодно, – бросают мусор перед нашими воротами, зажигают костер посреди площади. Я хотела, чтобы Мариучча начала уборку, и желала дать ей несколько указаний на этот счет.

Ричарди старался восстановить хронологию событий.

– Чтобы выйти, вы проходите через прихожую?

– Да, обязательно. Когда вечером ухожу к себе, я запираю на замок маленькую дверцу входа. Синьора возвращается домой поздно и оставляет ключи от замка на цепи, который запирает решетку, в ящике этого стола, – экономка указала на столик, стоявший рядом с входной дверью, – чтобы утром я могла открыть дверь и впустить Мариуччу, которая начнет убираться.

– А замок маленькой двери вы открываете своим ключом?

Синьора Сиво покачала головой и ответила:

– Нет, нет. Ключи от решетки не у меня. Замок закрывается без ключа, а утром я беру ключи из ящика, оглядываю комнату и обычно вижу, что в ней все в порядке. Но в этот раз я обнаружила… герцогиню.

– И что вы сделали?

– Я подумала, что она уснула одетая на диване. Иногда такое случалось. Бывало так, что герцогиня… возвращалась очень, очень усталая.

Ричарди решил назвать вещи своими именами.

– Вы хотите сказать – пьяная?

Синьора Сиво не желала произносить слова, которые (она это чувствовала) ей не положено говорить.

– Не знаю, комиссар. Это меня не касается, а когда что-то меня не касается, я от этого отворачиваюсь.

Ричарди пристально посмотрел ей в глаза.

– Но на этот раз вы не смогли отвернуться, – сказал он. – Как вы поступили, когда поняли, что герцогиня не спит?

– Я выглянула во двор, позвала Мариуччу, велела ей подняться и быть возле герцогини, а сама пошла на верхний этаж позвать молодого синьора Этторе.

Ричарди старался точно восстановить события.

– Решетка была уже открыта или ее открыли вы?

Было похоже, что синьору Сиво удивил этот вопрос. Она наморщила лоб и, подумав, ответила:

– Она была открыта. Теперь, когда вы заставили меня подумать об этом, я вспомнила: решетка была отперта, а замок висел на цепи закрытый – так, как я оставляю его днем.

– Продолжайте рассказывать. Молодой синьор был дома?

– Да, он уже был на террасе и поливал цветы. Он тоже просыпается рано.

– Что вы ему сказали?

Кончетта опустила глаза:

– Что герцогиня, по-моему, мертва и что у нее дыра во лбу.

– И он сразу спустился вниз вместе с вами? – поторопил экономку Ричарди.

Она помедлила, а потом ответила:

– Нет. Сказал, что он не врач и чтобы я вызвала полицию. Но вниз он не спустился.

После этого надолго наступила тишина: ум Ричарди обрабатывал поступившую информацию. Потом комиссар спросил:

– Сколько времени вы служите в герцогской семье?

– Двадцать пять лет, комиссар. Когда я поступила сюда, мне было двадцать один год. Сначала я работала судомойкой, потом кухаркой, а теперь уже десять лет я экономка – с тех пор, как не стало герцогини.

– С тех пор, как не стало герцогини? Как же так? – спросил Майоне и посмотрел на труп.

– Я говорила о первой герцогине. Герцог раньше уже был женат, и молодой синьор Этторе – сын первой жены, синьоры Вирджинии. Герцогиня Адриана – вторая жена герцога… то есть была второй женой.

Ричарди захотел копнуть глубже – узнать, какие отношения были между экономкой и ее убитой хозяйкой.

– Значит, когда герцог женился во второй раз, вы уже служили в доме. Вы хорошо ладили с герцогиней?

Женщина пожала плечами:

– Герцогиня почти все время проводила вне дома. Дом, в сущности, управляется сам собой, в нем мало что нужно делать. Я выполняю свою работу и, главным образом, занимаюсь своими делами.

Ответ синьоры Сиво подразумевал определенное мнение, которое не ускользнуло от внимания Ричарди. Комиссар решил, что потом копнет глубже в этом направлении.

Но кое-что он хотел увидеть сейчас же. Он подошел к столику и открыл ящик. Внутри, на том месте, где ему, по словам синьоры Сиво, и следовало находиться, лежал ключ от замка, которым запиралась решетка на лестничной площадке.

«В изгороди из бугенвиллий на южной стороне террасы есть маленький разрыв. Я специально оставил эту щель, потому что с этой стороны никто не может смотреть внутрь дома. Улица перед парадным входом полна людей – любопытных зевак и случайных прохожих. Они ждут. Кто знает, что они рассчитывают увидеть. Разве они уже не узнали, что произошло? Достаточно, чтобы один человек остановился, и сразу же рядом остановится второй: в этом городе никто не занимается своими делами.

Я вспоминаю тот год, когда учился в университете, на четвертом или пятом курсе. Тогда мы шли в Национальный парк или на улицу Толедо и начинали глядеть на небо. Самое меньшее через две минуты уже десять человек смотрели вверх, задрав нос. И никто не спрашивал: „Что это вы тут разглядываете?“ Никто. А как только мы решали закончить эту игру, кто-нибудь один говорил: „Идем отсюда! Осел, который сегодня летает, здесь больше не пролетит“. А дома мы рассказывали про это маме, и она смеялась даже сквозь боль.

Знаешь мама, я до сих пор вижу, как ты улыбаешься в своей кровати – только улыбаешься, потому что тебе не хватает сил смеяться. Я видел: ты не хотела показать мне, что страдаешь и сердцем, и душой. Ты страдала оттого, что догадывалась о планах блудницы, одетой в форму медсестры.

Но знаешь, мама, теперь она мертва. Она тоже умерла. И не так, как умерла ты, – не в своей постели с четками в руках и под мои слезы. Она умерла так, как заслужила: она убита.

Она была сукой и умерла как сука».

7

Теперь в доме семьи Коломбо уже все были на ногах и готовились создать беспорядок, обычный для воскресного утра. Энрика смирилась с утратой прекрасного покоя, который добыла себе тем, что встала рано. Чтобы возместить потерю, она после завтрака выставила всю семью за дверь кухни под предлогом, что уберет в ней, а потом займется приготовлением обеда.

Теперь она ходила взад-вперед по просторной кухне и каждый раз, когда проходила мимо окна, бросала сквозь стекло беглый взгляд на другое окно. Все-таки сегодня было воскресенье, и она надеялась, что на этот раз случайно поймает знакомый взгляд днем. Но вместо того, кто ее интересовал, она видела пожилую женщину, которая жила вместе с ним. Та убирала в доме. Странным образом Энрика узнала, что женщина, которую она почти год считала матерью своего любимого, на самом деле его старая няня.

Энрике сказала об этом синьора Майоне, жена бригадира. Эта женщина – настоящий ангел. Она рассказала Энрике о замкнутом характере комиссара, о его одиночестве и грусти.

Луиджи-Альфредо. Когда она произносила это имя вслух, оно катилось по ее языку, очаровательное и немного загадочное, как человек, который его носил. А еще она произносила его про себя вечером перед тем, как заснуть, или когда мылась в новой металлической ванне, которую отец с таким торжеством привез домой. Это синьора Майоне убедила Энрику, что ничего не потеряно, что Энрике стоит ждать, потому что он, несомненно, интересуется Энрикой, хотя и не признается в этом.

Энрика улыбнулась и на пути к раковине сделала большой и бесполезный крюк, чтобы пройти мимо окна. Она думала, что ей стоит ждать. Ждать столько времени, сколько понадобится.

***

Ливия подумала: «Мне не понадобится много времени». Когда она ехала в этот город зимой по вызову, опознавать труп мужа, она не нашла свободного места в курьерском поезде, который шел по новой дороге через Формию, и поэтому села в обычный, который следовал по старому маршруту, с заходом в Кассино. Она вспомнила этот путь – очень скучный и долгий, больше четырех часов, бесконечные остановки на станциях, на переездах, а иногда даже из-за овечьих стад, выходивших на рельсы. Машинисты и служащие в таких случаях выходили из поезда и разгоняли скот. Но тогда Ливия была рада провести больше времени в дороге: ей совершенно не хотелось видеть Арнальдо, даже мертвого, и чем дольше был путь, тем лучше было для нее.

А в этот раз она полетела бы, если бы могла. После того как Ливия приняла решение поехать в Неаполь и встретиться с Ричарди, чтобы понять, почему она не может выбросить его из головы, каждый день был для нее мучением.

Поезд с грохотом и лязгом мчался через поля. Ливия не проявляла интереса к беседе, происходившей в купе первого класса: она пыталась представить себе, какой будет встреча. Рядом сидели две супружеские пары. Мужья смотрели на Ливию как околдованные, озлобляя этим против нее своих жен, но обе женщины злились молча. Ей было все равно: она не видела их – и не увидела бы, даже если бы они стали танцевать в купе голые.

Она видела только два зеленых глаза. Эти глаза были частью моря, которое она начинала различать в окне поезда, частью дрожащего от жары воздуха, от которого она задыхалась.

«Какое странное чувство – любовь», – думала Ливия.

Дверь открылась, и вошел доктор Модо, а за ним – фотограф с аппаратом, штативом и магниевой лампой. Врач обильно потел под своей широкополой белой шляпой. Не здороваясь, он сказал, словно продолжая начатый раньше разговор:

– Теперь я не скажу, что есть худшие и лучшие минуты для того, чтобы быть убитым: другого момента у нас нет. Но если человек решился, как он может организовать что-то подобное в воскресенье и при температуре сорок градусов? Может быть, кто-нибудь будет так добр и объяснит это мне?

Бруно Модо был хирургом в больнице и, при необходимости, судмедэкспертом. Во время войны он служил офицером и был подчиненным у Гарцо. На этой службе Модо приобрел редкий опыт, очень ценный для полиции при расследовании преступлений. Однако он не желал держать язык за зубами и не скрывал своих антифашистских настроений. Из-за этого к доктору было опасно ходить в гости, а потому он, при своем общительном характере, имел мало друзей. Некоторые чиновники из полицейского управления даже старались не пользоваться его услугами, а вот Ричарди, наоборот, искал его каждый раз, когда ему был нужен врач. Комиссар высоко ценил большую компетентность и глубокую человечность доктора Модо. Кроме того, доктор, как и сам Ричарди, был одарен способностью к иронии. Поэтому комиссар и доктор были почти друзьями, хотя их отношения нельзя было назвать дружбой в полном смысле слова. Модо был единственным, кто говорил комиссару «ты».

– А, разумеется, Ричарди! Кто еще это мог быть, кроме тебя? Скажи мне правду: ты сам убил эту милую даму только для того, чтобы заставить меня потеть и испортить мне воскресенье? Вот тебе мой совет: в следующий раз позови меня на самоубийство – просто для разнообразия. В таком случае я приду бесплатно.

Ричарди кивнул:

– Здравствуй, Бруно, желаю тебе доброго дня. Я знал, что это событие в высшем обществе позволит тебе приятно провести праздничный день. Я уверен: ты будешь доволен дамой, которая составит тебе компанию. Ты ведь привык веселиться в морге.

Доктор обмахивался шляпой, словно веером. Его лоб под растрепанными белоснежными волосами был покрыт потом.

– По крайней мере, по первому взгляду можно предположить, что герцогиня покинула нас не оттого, что ее забила насмерть какая-то шайка негодяев, как человека с улицы Медина. Я подготовил отчет на сорока страницах о результатах того, что вы в управлении назвали «падением». У вас нет стыда, совершенно нет. Иногда я думаю, что на войне мне было лучше.

– Обрати внимание, от меня даже не потребовали провести осмотр места преступления, – парировал Ричарди. – Иначе, будь уверен, было заявление или нет, кто-нибудь попал бы на каторгу. А теперь, что ты мне скажешь по этому случаю?

Модо снял пиджак, закатал рукава рубашки и наклонился над трупом.

– Ну… если продолжать в том же духе, я бы сказал, что причина смерти – инфаркт миокарда. А может быть – она умерла от скуки. А ты что скажешь на это?

– Я скажу вот что: мне известно, что в Салоне Маргерита1 ищут нового комика. Ты не думал о том, чтобы сменить профессию? Может быть, этим ты избавил бы меня от ссылки.

– Прекрасно! Я схожу туда. Спрошу, не нужен ли им дуэт комиков. Я шучу лучше, когда у меня есть напарник, а ты смеешься так заразительно. А пока позволь мне поработать. Через две минуты я дам тебе ответ. Я уже сообщил в морг, они посылают машину за трупом. В эту жару не стоит надолго оставлять его на воздухе.

В это время фотограф, обливаясь потом, расставлял лампы во всех углах места преступления – возле трупа, возле подушки, возле двери. В этот момент в комнату вернулся Майоне, уходивший, чтобы осмотреть лестницу. Увидев Модо, он поднес руку к козырьку и сказал:

– Добрый день, доктор! Рад вас видеть.

– Вот еще один комик. Добрый день, бригадир! В следующий раз мы встретимся в траттории. Должно быть, встреча будет приятной.

– Да, может быть. – Майоне вздохнул. – А теперь – о деле. Комиссар, во дворе хватает мест, где можно укрыться: четыре колонны, ниши, будка привратника. Замок на цепи в порядке, цепь тоже не повреждена. Значит, тот, кто открыл дверь, сделал это ключом. Лестница поднимается еще на два этажа выше. Их выкроили из этого верхнего: по-моему, когда строили особняк, потолки здесь были выше собора. Непосредственно над нами есть две двери. Одна заперта; за ней, должно быть, живет «молодой синьор», о котором нам столько наговорили. Вторая дверь открыта. За ней находятся дети супругов Шарра – кстати, сейчас они что-то едят. Есть еще более узкая лестница, она ведет на террасу.

Ричарди внимательно выслушал бригадира и сказал:

– Ты опросил зевак, которые толпятся там, снаружи? Разумеется, никто ничего не слышал, верно? А ведь здесь по крайней мере один раз стреляли из пистолета.

Майоне провел по лицу носовым платком, теперь уже совершенно мокрым, и ответил:

– Нет, комиссар. Когда же я мог успеть? Но на этот раз у них есть убедительный предлог. Вчера отмечали праздник этого квартала, народ пел и плясал перед особняком до трех часов утра. Главное событие праздника – тарантелла, ее танцуют целый час, и женщины при этом пляшут вокруг костра из старого деревянного хлама. Остатки костра на площади как раз сейчас убирают. Вы представляете себе – костер в такую жару! Эти люди – сумасшедшие!

Фотограф тихо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и сказал:

– Комиссар, я закончил. Снимки пришлю вам завтра вечером или, самое позднее, послезавтра. До свидания.

Ричарди кивнул ему, прощаясь, и поднял подушку. Она была квадратная, размером примерно тридцать на тридцать сантиметров, обшита по краям шнуром золотого цвета и украшена маленькими бантами по углам. Сшита подушка была из шелка с цветочным узором и набита перьями. Как и предполагал комиссар, на нижней стороне, приблизительно в центре, был большой след от ожога, а с другой стороны было большое углубление там, где подушка касалась лица герцогини, и в углублении – выходное отверстие от пули.

Ричарди поднес подушку к глазам, чтобы лучше видеть, и заметил на ней следы влаги. Слюна и, может быть, немного крови. Подушку прижимали к лицу с большой силой.

Кладя подушку обратно на пол, комиссар обнаружил на ковре след, половину которого она накрывала. Он встал на колени и вгляделся лучше. Едва заметный расплывчатый контур ботинка, даже не отпечаток. Какая нелепость: дождя не было целую вечность, а это было похоже на грязь с подошвы мокрого ботинка: на отпечатке были видны мельчайшие крупинки перегноя. В противоположном углу комнаты призрак мертвой герцогини через одинаковые промежутки времени повторял:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо. У меня не хватает кольца.

Ричарди повернулся к доктору Модо:

– Извини меня, Бруно, но ты не мог бы прямо сейчас сказать мне что-нибудь о кисти ее левой руки?

Врач встал, вытирая лоб носовым платком. Его рубашка, придавленная подтяжками к груди, промокла от пота.

– Я уже слишком стар, чтобы заниматься этой проклятой профессией, – проворчал он. – Я должен сделать хорошую аутопсию, без нее, честное слово, ничего не могу тебе сказать. Хватит с меня мгновенных выводов после поверхностного осмотра. В этих случаях я рискую наговорить кучу чепухи, а потом мои слова обернутся против меня, и я потеряю славу непогрешимого врача.

Ричарди качнул головой:

– Этого ты не должен бояться. Хотя ты этого не знаешь, но уже много лет всем известно о твоей способности наговорить кучу глупостей. Одной больше или меньше – все равно. Поэтому скажи мне что-нибудь сейчас.

Модо улыбнулся:

– Вот за что я тебя люблю – так это за умение делать приятное тем, кто с тобой работает. Итак, начнем. Пуля выпущена из пистолета и прошла через мозг, пробив лобную и затылочную кости. Вот она, эта пуля, в спинке дивана. Ожогов нет: выстрел был произведен не в упор; но я видел, как ты рассматривал подушку, значит, это уже понял. По следам крови могу тебе сказать, что жертва была жива, когда в нее выстрелили. Больше я ничего не осмелюсь утверждать без аутопсии, даже если ты будешь меня пытать.

– Скажи мне только про левую руку.

– На среднем пальце есть царапина, но нет гематомы, значит, он был поврежден после смерти. На безымянном пальце заметен маленький синяк, то есть, когда он был поврежден, жертва была еще жива. А вот и машина из морга подъехала.

Ричарди держал руки в карманах, наблюдая, как герцогиня в последний раз покидает свой особняк. Точнее, покидает лишь физически: в виде призрака она сказала у него за спиной:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо. У меня не хватает кольца!

8

Ричарди пожелал уйти из особняка и вместе с Майоне отправиться к доктору Модо. Это удивило бригадира.

– Как же так, комиссар? – спросил он начальника. – Разве мы не допросим сейчас герцога и его сына? В доме во время убийства были только они, и оба находятся здесь сейчас, так разве нам не следует услышать, что они могут сказать?

Тот лишь отрицательно качнул головой, отбрасывая ладонью прядь волос со лба, и объяснил:

– Нет, не следует. Сначала мне нужно точно знать время смерти герцогини и, главное, получить еще результаты аутопсии. Допрашивать их сейчас – значит только насторожить. Оставь здесь Камарду и скажи ему: пусть запишет всех, кто попытается отсюда выйти. И пусть не впускает никого до новых приказаний.

Когда полицейские покидали особняк, к ним вышли Шарра и синьора Сиво. Майоне велел им оставаться в распоряжении полиции и запретил уходить из особняка по какой бы то ни было причине. Привратник пожал плечами под своей огромной курткой и сказал: