Одна на троих

– Затем, что мы не можем просто так уйти, – ответил Марк. – Мы её уже впустили. Теперь надо понять – зачем.

Он встал, пошёл в свою комнату. У двери остановился, не оборачиваясь.

– И да. Если она выберет кого-то… я не знаю, что будет. Но пока мы вместе. Пока – вместе.

Дверь закрылась.

Мы с Алексом остались на кухне. Он курил, я смотрел в окно. Где-то там, в ночи, была она. И её хозяин. И её боль.

– Спать иди, – сказал я Алексу. – Завтра трудный день.

Он хмыкнул, но послушался. Остался я один. Докурил его сигарету, хотя не хотелось. Думал.

Она нас позвала. Она показала себя. И теперь мы влипли. Все трое. И неизвестно ещё, кто из нас выберется. И выберется ли вообще.

Глава 5

Марк.

Лёг, выключил свет. В комнате темно, только фонарь с улицы светит на стену. Глаза закрываю – вижу её.

Ворочаюсь с боку на бок. Простыня сбилась, душно. Водка давно выветрилась, осталась только сухость во рту и это долбаное сердце, которое колотится, как на задании.

Сел на диван. Закурил.

Курю в форточку. За стеной тихо – то ли спят, то ли тоже маятся. Хрен с ним.

Докурил, лёг обратно. Рука сама тянется вниз, к члену. Думаю: может, хоть так отпустит? Может, кончу и вырублюсь?

Закрываю глаза. Она на сцене. Платье сползает с плеч, я подхожу, трогаю за талию. Кожа горячая, пальцы тонут. Она поворачивается, смотрит на меня – и в этом взгляде не боль, не страх. Что-то другое. Тёплое. Живое.

Член встаёт мгновенно, до боли. Веду рукой, представляя, как вхожу в неё. Медленно. Сначала только головкой, потом глубже, всем собой. Она стонет, выгибается, обнимает за шею. Я чувствую её запах – сладкий, как мёд.

Кончаю резко, сильно, в кулак. Лежу, тяжело дышу. А в голове – её глаза. И мысль, от которой тошно: мы трое. И каждый хочет одного. Но она одна.

Встаю, иду в туалет, мою руки. Возвращаюсь, падаю на кровать. Глаза закрываются сами.

. . .

Вспышка.

Здание, зачистка. Стены в копоти, воняет гарью и кровью. В руках автомат, палец на спуске.

И вдруг слышу музыку. Ту самую, под которую она танцевала. Тихая, щемящая.

Иду на звук. Комната, вся развороченная снарядом. А посреди неё – она. В белом платье, босиком, стоит на битом стекле. Не двигается. Смотрит на меня.

– Лика, – говорю. Голос чужой, не мой.

Она молчит. Только смотрит. И в этом взгляде – всё: и тот танец, и её слёзы, и тот хрен в первом ряду, и её страх. Всё сразу.

Я делаю шаг к ней. Пол хрустит под ногами. Ещё шаг. Она не отстраняется. Подхожу вплотную, тяну руку, чтобы коснуться…

И тут стена позади неё взрывается. Огнём, щебнем, грохотом. Я падаю на неё, подминаю под себя, закрываю голову. А когда поднимаю глаза – её нет. Только пустая комната и дым.

– Лика! – ору. – Лика, блядь, где ты?!

Тишина. Только огонь трещит где-то внизу.

Я вскакиваю, мечусь по комнате. Заглядываю в каждый угол, в каждый пролом. Её нет. Как не было.

– Лика-а-а!

Алекс.

Проснулся от крика. Сначала подумал, показалось. Потом снова – глухо, через стену:

– Лика!

Марк. Орёт во сне.

Я сел на кровати, прислушался. Тишина. Потом возня, скрип кровати, и снова тихо.

Никита, кажется, тоже проснулся – слышно, как диван скрипнул.

Я вышел в коридор. Никита уже стоял у двери в Маркову комнату, руку поднял, но не стучит.

– Слышал? – шёпотом спросил я.

– Ага.

– Будить?

Никита покачал головой. Приложил палец к губам: молчи, мол.

Мы стояли в темноте, слушали. За дверью тихо. Только дыхание – тяжёлое, с присвистом, будто он бежал куда-то.

Потом Марк завозился, кашлянул. И снова тишина.

– Иди спать, – шепнул Никита. – Завтра разберёмся.

Я вернулся к себе, лёг, но сон ушёл. Лежал, смотрел в потолок и думал: что ему там приснилось? Что она с ним делала во сне, если он кричит так, как не кричал даже после того боя.

Никита.

Я не лёг обратно. Сел, закурил. Затянулся глубоко. В голове её лицо. И тот мужик в первом ряду. И сын, о котором я им рассказал.

Мы влипли. Все трое.

Докурил, лёг. За стеной тихо. Только часы тикают.

Уснул под утро. И мне ничего не снилось. Спасибо и на том.

. . .

Утром на кухню я вышел первым. Потом Марк.

Марк сидит с кружкой кофе, смотрит в окно. Глаза красные, под глазами тени. На нас не смотрит.

Я налил себе, сел напротив. Алекс ввалился через минуту, рухнул на табуретку.

Минуту молчали. Потом Алекс не выдержал:

– Чего орал-то?

Марк дёрнулся, но не повернулся.

– Не твоё дело.

– Наше, раз ты нас разбудил, – Алекс зло отхлебнул кофе. – Снилось чего?

Марк медленно повернулся. Посмотрел на нас обоих. Взгляд тяжёлый, мутный.

– Снилось, что я её потерял, – сказал тихо. – Там, на войне. Она была, и я не смог спасти.

Тишина повисла.

Я смотрел на него и понимал: он сейчас сказал больше, чем за все полгода вместе взятые. Для Марка признать, что он кого-то не спас, – это как нож в сердце. А тут – баба, которую он даже не знает.

Алекс кашлянул, отвернулся. Тоже понял.

Я допил кофе, поставил кружку.

– К ней сегодня пойдём? – спросил.

Марк кивнул.

– Пойдём. В то кафе. После обеда, когда смена у неё кончается.

– И что скажем? – Алекс нервно забарабанил пальцами по столу.

Марк посмотрел в окно. Там солнце вставало, золотило крыши.

– Правду скажем. Что хотим её узнать.

Я кивнул.

– А если пошлёт?

Марк усмехнулся горько.

– Значит, пошлёт. Мы уже посланные. Хуже не будет.

Он встал, пошёл умываться. Мы с Алексом остались сидеть.

– Думаешь, получится? – тихо спросил Алекс.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Но если нет – мы себе этого не простим.

Он кивнул. И мы замолчали. Каждый думал о своём. Но все об одном.

Глава 6

Никита.

Кафе называлось «Булка». Обычная стеклянная дверь, потёртые столы со стульями внутри, вывеска с отвалившейся буквой. Ничего особенного.

Мы пришли к закрытию. За стеклом было видно, как она двигается между ними – прощается с последними посетителями, вытирает, собирает посуду. Обычная женщина на обычной работе. Ни намёка на ту, что разрывала нам души на сцене.

– Я один зайду, – сказал Марк. – Вы тут стойте. Чтоб не как толпа.

Алекс дёрнулся, но промолчал. Я кивнул.

Марк толкнул дверь, звякнул колокольчик.

Мы с Алексом остались на улице, прислонились к стене. Я закурил, глядя внутрь.

– Долго они там? – спросил Алекс.

– Сколько надо, столько и будут, – ответил я.

Он нервно застучал пальцами по бедру. Я смотрел, как Марк подходит к ней, как она оборачивается, как замирает на секунду. Узнала.

– Никита, – вдруг сказал Алекс тихо. – А если она… ну, если выберет его?

Я посмотрел на него.

– Тогда поздравим и отойдём, – сказал я.

– Сможешь?

– А ты?

Он не ответил. Отвернулся, закурил тоже.

Мы смотрели внутрь. Марк что-то говорил, она слушала, скрестив руки на груди. Защитный жест. Потом руки опустила. Потом кивнула.

– Кажись, прорвался, – хмыкнул Алекс.

Я молчал. Наблюдал.

Марк.

Когда я вошёл, она поливала цветок на подоконнике. Увидела меня – руки не дрогнули, лицо не изменилось. Только глаза чуть прищурились.

– Вы? – спросила спокойно. – За кофе?

– За разговором, – сказал я.

Она поставила лейку, вытерла руки о фартук. Посмотрела на меня долго, изучающе.

– О чём?

– О тебе. О нас. О том, что мы вчера видели.

Она усмехнулась, но как-то горько.

– Красиво сказал. «Видели». Вы пришли на танец. Я танцевала. Всё.

– Не всё, – сказал я. Подошёл ближе, но не вплотную. Дистанцию держал. – Тот мужик в первом ряду. Кто он?

Она вздрогнула. Впервые. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

– Не твоё дело.

– Моё, – сказал я. – Потому что я не могу спать с тех пор, как увидел твой танец. Потому что мои ребята тоже не спят. Потому что мы пришли за одним, а получили другое, и теперь не знаем, что с этим делать.

Она молчала. Смотрела куда-то мимо меня, в окно, где стояли Никита с Алексом.

– Те двое тоже пришли?

– Да.

– И вы все… – она запнулась, – хотите меня?

Прямой вопрос. Я мог бы соврать, смягчить, но не стал.

– Да. Но не так, как тогда в переулке. То есть да, но… Чёрт. Мы хотим… понять. Узнать. Просто поговорить. Без всего этого.

Она усмехнулась, покачала головой.

– Трое мужиков, которые хотят «просто поговорить» с женщиной, которую хотят втроём. Звучит как анекдот.

– Знаю, – сказал я. – Но это правда.

Она долго смотрела на меня. Потом вздохнула, сняла фартук, повесила на крючок.

– Закрываю через десять минут. Если хотите поговорить – ждите у входа. Все трое. И без глупостей.

Я кивнул. Повернулся, пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся.

– Лика?

Она подняла глаза.

– Спасибо.

Она ничего не ответила.

Алекс.

Марк вышел, мы с Никитой подобрались.

– Ну?

– Ждём у входа. Через десять минут закроется, выйдет поговорить.

– Всех троих хочет? – уточнил я.

– Всех.

Я выдохнул. Сам не понял, облегчение это или напряжение.

Мы отошли к скамейке, сели. Ждали.

Она вышла ровно через десять минут. Переоделась в джинсы и простую футболку, волосы собрала в хвост. Совсем другая. Не танцовщица, не стерва из переулка. Просто женщина. Уставшая, красивая, живая.

Подошла к нам, остановилась в двух шагах.

– Ну, говорите, – сказала. – Только быстро. Мне домой надо, сын ждёт.

Я сглотнул. Сын. Точно. У неё же сын.

Марк встал, подошёл ближе.

– Мы не отнимем много времени. Просто… мы вчера увидели твой танец. Он нас… – он запнулся, – разобрал. Мы не знаем, что с этим делать. Хотели спросить у тебя.

– Спросить что? – в её голосе усталость.

– Ты… ты всегда так танцуешь? Это про тебя? Про твою жизнь?

Она посмотрела на него долго. Потом перевела взгляд на меня, на Алекса. Изучала.

– Вы реально хотите это знать? – спросила тихо. – Или просто способ подкатить?

– Реально, – сказал я. И сам удивился, как твёрдо это прозвучало.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

– Странные вы, – сказала. – Сначала хотите втроём, потом душу мою смотрите, потом поговорить приходите. Военные, что ли?

Мы переглянулись.

– Бывшие, – сказал Марк.

– Понятно, – кивнула она. – У меня брат служил. Тоже потом… странный был.

Она помолчала, потом посмотрела на часы.

– Ладно. Завтра в это же время. Здесь же. Я после смены. Посидим где-нибудь в другом месте, поговорим. Без намёков, без предложений. Просто… поговорим.

Мы закивали, как три придурка.

Она развернулась и пошла. Через несколько шагов остановилась, обернулась.

– И да. Того мужика в первом ряду… бойтесь его. Если он узнает, что вы со мной говорили…

Она не договорила. И ушла.

Мы остались стоять.

– Блядь, – выдохнул Алекс. – А она ничего так. В смысле – нормальная.

– Да, – сказал Марк. – Нормальная. И это самое страшное.

Никита.

Мы шли домой молча. Каждый думал о своём. Я – о том, что она сказала про брата. И про мужика в первом ряду. «Бойтесь его». Значит, есть чего бояться. Значит, он реально опасен. Или он ей это внушил?

Надо будет пробить этого типа. Аккуратно, чтобы никто не узнал.

– Завтра, – сказал Марк у подъезда. – Придём пораньше. В цветы ей купим, что ли?

Алекс хмыкнул.

– Цветы – стриптизёрше. Оригинально.

– Заткнись, – огрызнулся Марк. – Просто жест.

Я молчал. Думал о том, что завтра мы снова увидим её. И что это уже не охота. Это что-то другое. Может, даже хуже.

Потому что охоту можно прекратить. А вот если она войдёт в тебя по-настоящему – не вытащишь.

. . .

Утром. На следующий день мы пришли за час до закрытия. Купили букет – Марк выбирал сам, долго, придирчиво. Алекс дымил на улице, я просто ждал.

Когда она вышла, Марк протянул цветы. Она взяла, понюхала, посмотрела на нас.

– Спасибо, – сказала просто. – Пойдёмте. Тут есть кафе через дорогу. Тихое.

Мы пошли за ней, как три тени. В кафе сели за столик в углу. Заказали чай, кофе. Она посмотрела на нас по очереди.

– Ну, – сказала. – Рассказывайте. Кто вы, откуда, чего ищете. Только честно. Я от вранья устала.

И мы начали.

Глава 7

Никита.

Марк переглянулся с нами. Я кивнул: давай.

Он откашлялся.

– Марк меня зовут. Тридцать восемь лет. Был командиром разведгруппы. Где был сказать не могу. Уволился после последней командировки, три недели назад. Женат не был, детей нет, родителей тоже. Всё.

Она подняла бровь.

– Это биография, а не рассказ. Я спросила – кто вы.

Марк замолчал. Я видел, как у него желваки заходили. Он не любил говорить о себе. Никогда.

– А что ты хочешь услышать? – спросил он глухо.

– Правду, – сказала она просто. – Например, почему вы уволились? Почему трое мужиков, без семьи, без дома, шляются по чужому городу и пристают к танцовщицам?

Алекс дёрнулся, хотел встрять, но Марк остановил его жестом.

– Потому что мы сломались, – сказал он тихо. – Все трое. По-разному, но сломались. Нас списали. Сказали – не годны. Психика, нервы, всё такое. Мы могли остаться, но… не захотели. Решили, что лучше сами, чем под присмотром.

Она слушала внимательно, не перебивала.

– И теперь? – спросила.

– А теперь не знаем, – Марк развёл руками. – Ищем, чем заполнить пустоту. Ты… ты первое, что заставило нас почувствовать что-то кроме тоски и злости.

Лика усмехнулась, но как-то мягко.

– Красиво говоришь. Для сломанного.

– Я не красивый, – сказал Марк. – Я честный. Пока могу.

Алекс.

Мою очередь ждал с напрягом. Сидел, крутил салфетку, комкал её в пальцах. Она посмотрела на меня – и я понял: не отвертишься.

– Алекс, – буркнул я. – Двадцать девять. Стрелок. Три командировки. Был женат, развёлся, пока там мотался. Она не дождалась. Я не виню.

– Почему не винишь? – спросила она тихо.

– Потому что я сам бы себя не дождался, – вырвалось у меня. – Я когда возвращался… это был не я. Злой, дикий, спать не мог, орал по ночам. Она боялась. Я её понимаю.

Она кивнула. Просто кивнула, без жалости, без осуждения. И от этого захотелось сказать ещё.

– Я когда тебя увидел в переулке, – продолжил я, – думал: вот, сейчас трахну – и отпустит. А потом на танце твоём… я понял, что не только трахать тебя хочу. А… не знаю. Быть рядом. Смотреть. Чтоб ты была.

Я замолчал, потому что голос сорвался. Отвернулся к окну, чтобы не видеть её глаз.

Она ничего не сказала. Просто положила ладонь на стол, близко к моей руке. Не коснулась, но я почувствовал тепло.

Никита.

Подошла моя очередь. Я собрался с мыслями. Привычка – сначала проанализировать, потом говорить.

– Никита, – сказал я. – Тридцать четыре. Разведка, наблюдение, сбор информации. Был в тех же точках, что и они. Не был женат. Детей нет.

Она смотрела выжидающе.

– Я сломался по-другому, – продолжил я. – Я не ору по ночам, не бросаюсь на людей. Я просто… перестал чувствовать. Смотрю на мир – и вижу цели, углы, пути отхода, потенциальную угрозу. А людей не вижу. Они для меня – объекты.

– А ты? – спросила она тихо. – Ты себя видишь?

Я усмехнулся.

– Себя – меньше всего.

Она кивнула, будто поняла что-то.

– Когда ты танцевала, – сказал я, – я впервые за долгое время забыл про углы и цели. Я просто… был там. С тобой. И это страшно.

– Почему страшно?

– Потому что если я снова начну чувствовать, – сказал я, – мне придётся вспомнить всё, что я вытеснил. А там… там…

Марк.

Повисла тишина. Мы выговорились, выплеснули то, что внутри копилось годами. И теперь сидели, как голые, без брони.

Лика допила чай, поставила чашку. Посмотрела на нас по очереди.

– Знаете, – сказала она медленно, – я думала, вы просто очедные… Пришли, понаглели, хотели взять. А вы… вы реально сломанные. Ищете, за что зацепиться.

– Ищем, – согласился Марк.

Она вздохнула.

– Я не знаю, смогу ли я стать для вас этим «за что». Я сама… – она запнулась. – Я сама еле держусь.

– Мы знаем, – сказал я тихо. – Про сына знаем. Про того мужика в первом ряду – догадываемся.

Она вздрогнула.

– Откуда?

– Я наблюдательный, – ответил я. – И когда ты предупредила нас вчера – «бойтесь его» – стало понятно, что он не просто зритель.

Она долго молчала. Потом встала.

– Мне пора. Сын ждёт.

Мы поднялись все трое.

– Лика, – остановил её Марк. – Мы завтра придём. Можно?

Она посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Алекса.

– Можно, – сказала тихо. – Только… будьте осторожны. Если он узнает, что вы не просто… он это не оставит.

– Кто он? – спросил Алекс.

Она покачала головой.

– Не сейчас. Потом. Если…

Она не договорила, вышла.

Мы остались стоять.

Алекс.

– Ну и хреново, – сказал я, когда дверь за ней закрылась. – Она какая-то… загнанная. Как зверёк.

– Потому что она и есть загнанная, – ответил Марк. – Тот тип держит её за горло. И она не может вырваться.

– А мы можем помочь? – спросил я.

Марк посмотрел на меня. Глаза тёмные, тяжёлые.

– Не знаю. Но если решим – обратно дороги не будет.

Я кивнул.

– Я уже давно без дороги.

Никита молчал. Смотрел в окно, на пустую улицу.

Потом сказал:

– Я пробью этого типа. Аккуратно. К утру будем знать, с кем имеем дело.

Мы вышли из кафе в ночь. Город шумел где-то вдалеке. А в груди у каждого поселилось новое, странное чувство. Похожее на надежду. Или на страх. Пока не разберёшь.

Глава 8

Лика.

Квартира встретила меня тишиной. Потом из комнаты вышел Серёжа.

– Мама?

– Ты чего не спишь?

– Воды хочу.

– Хорошо попей и ложись.

– А ты побудешь со мной?

– Побуду. Сейчас разденусь, руки помою и приду к тебе.

Когда я зашла к сыну, он уже засыпал.

– Спи, родной.

– А ты?

– Я скоро. Посижу ещё.

Он кивнул и закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным.

Я вернулась на кухню. Свет я не зажигала. Села на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном город засыпал. Фонари горели желтым, где-то лаяла собака, редкие машины шуршали шинами.

Обычный вечер. Только внутри – не обычно.

Я закрыла глаза и увидела их. Этот разговор с ними… Они сидят напротив в кафе, смотрят на меня, как на спасение. Как будто я – последний глоток воды в пустыне. А я сама уже который год задыхаюсь.

Марк. Командир. Глаза тяжёлые, тёмные, смотрит – не моргнёт. Таким, наверное, пленные сдаются без боя. Он сказал: «Мы сломались». И я ему поверила. Потому что я видела это в его глазах.

Алекс. Взрывной, нервный, горячий. Сидел, комкал салфетку, не знал, куда руки деть. Когда сказал про жену, которая не дождалась, – у меня внутри что-то ёкнуло. Он не винит. Но видно же, как это в нём сидит, гноит душу.

Никита. Тихий, наблюдательный, страшный. Потому что такие, как он, видят больше, чем говорят. Он сказал: «Я перестал чувствовать». А я смотрела на него и видела, что чувствует. Просто закопал глубоко, чтоб не мешало. Я это умею. Сама так живу.

Три отчаявшихся, сломанных, прямолинейных мужчины. Три пары глаз, в которых читается уже не просто похоть, а какая-то собачья преданность, смешанная с голодом. Это утомительнее, чем любая ненависть. Тяжелее, чем отвращение в глазах тех, кто смотрит на меня в клубе.

Им нужна не я. Им нужна сказка. Исцеляющая Богиня. А я так устала.

Мама. Она умерла, когда мне было двадцать. Тоже танцевала, тоже на «Мельнице». Её танец я помню до сих пор. Она выходила на сцену – и зал замирал. Не потому что красивая. Потому что она выворачивала себя наизнанку. Как я сейчас.

Отец? Я его не знала. Мама говорила – был, ушёл, когда узнал, что она беременна. Старик с «Мельницы» заменил мне отца. Он единственный, кто знает про меня всё. И молчит.

Именно он единственный, кто видел, как это работает. Он сказал однажды: «Ты не человек уже, Нина. Ты – боль, которая научилась говорить без слов и обнажать себя не раздеваясь». Я тогда обиделась. А теперь понимаю: он прав.

А теперь эти трое.

Они знают войну. Знают смерть. Знают, как терять и убивать. Но знают ли они, каково это – быть вечным лекарством для чужих ран, не имея своих? Каково это – когда тебя видят, но не замечают? Когда твоё тело – холст для чужих фантазий, а душа давно уже выцвела?

Наверное, у каждого своя война. Моя – тихая. Без выстрелов.

Я подошла к зеркалу. Луна светила прямо в окно. Я провела пальцем по своему отражению. Кожа упругая, тело юное. Ловушка. Красивая, вечная ловушка. В тёмно-карих глазах, которые все находят такими загадочными, только боль и остатки жизни. И пыль от всех этих лет, от всех этих взглядов.

Это троевластие, которое они предлагают… Оно могло бы стать концом. Уже не позором. Освобождением. Перестать быть священной. Стать просто телом. Просто вещью. Разве это не форма самоуничтожения? Красивая, плотоядная форма. Способ сжечь себя окончательно. Чтобы не осталось ничего. Ни страха, ни боли, ни этой вечной гонки за деньгами для сына. Чтобы просто… исчезнуть. Не физически. Внутри. А они пусть делают что хотят.

Я не принимала решения. Оно приняло меня. Моя рука сама потянулась к телефону. Я отправила одно сообщение. Марку. Самому сильному. Самому опасному. Тому, кто, кажется, сможет довести дело до конца.

«Ваша крепость. Сегодня. В 23:00. Я приду. Скажи им.»

Я не ждала ответа. Выключила телефон. Это было всё равно что сбросить бомбу в центр их мира.

Я встала, пошла в душ. Стояла под горячей водой, смотрела, как пар застилает плитку. Тело помнит каждое прикосновение, каждую грубость. Сколько их было? Тех, кто платил и брал своё. Я перестала считать.

Но эти… эти не заплатят. Они дадут другое. Возможность перестать быть.

Я выключила воду, завернулась в полотенце. Посмотрела на себя в запотевшее зеркало, провела рукой – и увидела свои глаза. Пустые. Красивые, молодые, но пустые.

– Ну давай, – сказала я вслух. – Давай, Нина. Последний танец.

Легла, закрыла глаза. И впервые за долгое время уснула без снов.

Глава 9

Никита.

Мы вернулись заполночь, Марк с Алексом разбрелись по комнатам. Я сел за ноут. Кофе, сигареты, экран в глаза – обычная ночная смена.

Город маленький. Это плюс и минус. Плюс – информация течёт быстро, все всех знают. Минус – если копать неаккуратно, всплывёшь сам.

Соцсети – говно, но иногда пробивают. Листал, листал, глаза закисали. На третьем часу выплыло. Фото двухлетней давности, толпа пиджаков на фоне мэрии. Он в центре. Рожа сытая, пиджак дорогой, улыбка – на полморды. Подпись от городского паблика: «Наш бизнесмен года Сергей Крупенин поздравляет!». Комменты все в лайках и цветочках. Сохранил. Пошёл дальше.

Дальше – базы. У меня остались старые ключи, мутные, но работают. К утру картинка сложилась.