Императорское Православное Палестинское Общество

Яффа была не просто портом. Она была вратами. Вратами в Святую Землю для сотен тысяч паломников, которые прибывали сюда каждый год, и вратами в новую жизнь для самого Хитрово. Он смотрел на пристань, где кипела привычная восточная суета: носильщики в лохмотьях перекрикивались с капитанами судов, торговцы расхваливали свои товары, ослики, гружёные финиками и цитрусами, брели по причалу, лениво отгоняя хвостами мух. Но его взгляд выхватил нечто другое: прямо у причала стояло несколько человек в форме русских консульских служащих, а среди них - высокая, сутулая фигура в чёрной рясе с золотым крестом на груди. Это был архимандрит Антонин Капустин.

Хитрово спустился по трапу, и они встретились, как встречаются люди, знавшие друг друга только по письмам, но чувствовавшие родство душ. Антонин был суховатым, седобородым монахом с острым, проницательным взглядом и тонкими, длинными пальцами, привыкшими держать перо и перелистывать древние кодексы. Он говорил негромко, с лёгкой картавостью, но каждое его слово было веским и точным.

- Василий Николаевич, - сказал он, беря его руку в свои прохладные ладони, - наконец-то вы здесь. Я уже начал думать, что вы решили передумать.

- Отец Антонин, - улыбнулся Хитрово, - передумать - это не в моих правилах. Я проделал путь в три недели, чтобы увидеть всё своими глазами. И, честно говоря, я немного волнуюсь. Вдруг всё, что мы написали в бумагах, не соответствует реальности?

Антонин усмехнулся - сухо, но с искоркой в глазах:

- Соответствует, дорогой мой. Ещё как соответствует. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поехали. Вас ждут.

Путь от Яффы до Иерусалима был долгим и утомительным. Они ехали в коляске, запряжённой мулами, по каменистой, выжженной солнцем дороге, которая вилась среди холмов Иудеи. Хитрово смотрел по сторонам и не мог наглядеться. Это была земля, которую он знал по картам и книгам, но которая сейчас жила своей собственной, древней и вечной жизнью. Мимо проплывали деревушки с плоскими крышами, сложенными из дикого камня, оливковые рощи, виноградники, стада коз и овец, пасущихся под присмотром пастухов в длинных одеждах. Иногда навстречу попадались караваны верблюдов, и тогда коляска прижималась к краю обрыва, пропуская их. В воздухе стоял запах полыни, сухой травы и нагретой земли.

- Вот, - сказал Антонин, указывая рукой на очередной поворот, - отсюда скоро будет виден Иерусалим. Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, у меня перехватывает дыхание. Это как встреча с тем, кого любишь и ждёшь.

Коляска поднялась на вершину холма, и Хитрово увидел его. Иерусалим открылся перед ним во всей своей красе: крепостные стены, сложенные из тёплого золотистого камня, купола храмов, минареты, зелень садов, и надо всем этим - небо, такое чистое и синее, что казалось, будто земля и небо встретились здесь, на этой священной высоте. У Хитрово защипало в глазах - от пыли или от волнения, он не мог понять.

Они въехали в город через Яффские ворота, и здесь началось то, что Хитрово позже назвал «калейдоскопом». Узкие, извилистые улочки, забитые людьми, ослами, собаками, торговыми лотками. Крики продавцов, звон колоколов, гул голосов на десяти языках сразу. Но среди всего этого хаоса он сразу же заметил нечто, что заставило его сердце забиться быстрее. Через несколько сотен метров от ворот возвышалось здание, которое он не мог спутать ни с чем. Он узнал его по чертежам, которые держал в руках тысячи раз. Белый камень, строгие линии, высокие арочные окна, над главным входом - табличка и печать. Сергиевское подворье.

Коляска остановилась у массивных дубовых ворот. Хитрово вышел, и в ту же секунду ему навстречу бросился какой-то человек - пожилой, седой, в потёртом пиджаке, с добрым, обветренным лицом. Он говорил по-русски, но с сильным южнорусским акцентом.

- Батюшка Василий Николаевич! - воскликнул он. - Здравствуйте! Я - Терентий, тут при кухне состою. Уж сколько мы о вас слышали! А теперь вот и вы. Проходите, проходите, не стойте на пороге. У нас сегодня обед - борщ со сметаной и гречка. Сейчас всё подадим.

Хитрово растерялся. Он ожидал чего угодно - отчётов, цифр, проблем. Но не такого. Он вошёл во двор и остановился как вкопанный. Внутренний двор был вымощен ровными каменными плитами, по центру бил фонтан, вокруг росли кусты олеандра и роз. Вдоль стен стояли длинные скамьи, на которых сидели паломники - человек двадцать, в основном старики и женщины с детьми. Они пили чай из жестяных кружек, о чём-то тихо переговаривались. Увидев Хитрово, они замолчали и начали оглядываться. Одна старушка в тёмном платке поднялась, подошла к нему и перекрестилась широким крестом:

- Батюшка, вы начальник? Заступа? Спасибо вам! Спасибо, что не забываете нас, бедных грешников. Уж мы было думали - пропадём в этой земле чужой, а вы и приютили, и накормили, и лекарство дали. Дай вам Бог здоровья!

Хитрово не нашёл что ответить. Он только молча поклонился. Он смотрел на их лица - измождённые, обветренные, но счастливые. Он смотрел на чистые окна, на аккуратные скамьи, на фонтан, на дымящийся самовар на столе в углу двора. И вдруг до него дошло: это не просто здание. Это живой организм. Он дышит, он чувствует, он работает. И все эти люди - не просто статистика. Они - его ответственность, его радость, его победа.

Антонин подошёл к нему и тихо сказал:

- Ну что, Василий Николаевич, убедились? Бумаги не врут, да?

Хитрово повернулся к нему, и в его глазах блеснули слёзы:

- Отец Антонин, я знал, что это будет хорошо. Но я не знал, что это будет так. Так - как должно быть. Это не просто приют. Это родина.

Они прошли по всему подворью: заглянули в трапезную, где Терентий уже разливал борщ по тарелкам; в амбулаторию, где доктор Василий Иванович перевязывал арабскому мальчику обожжённую руку; в канцелярию, где молодой чиновник записывал данные прибывших и выдавал паспорта; на второй этаж, где стояли койки для паломников - чистые, с белыми простынями, у каждой - икона и настенный крест. И везде царил порядок, тишина и какая-то особенная, теплая атмосфера.

К вечеру они сидели в кабинете управляющего, пили чай с мёдом и смотрели на закат, который окрашивал стены города в розовый и золотой цвета. Антонин рассказывал о том, что происходит за стенами подворья:

- Местные жители уже привыкли. Арабы приходят лечиться, детишки бегают в школу, которую мы открыли в соседнем квартале. Даже турки - и те стали уважительнее. И знаете, что самое главное? Они нас называют не просто «русские». Они называют нас «Бейт-аль-Рус» - «Дом Русских». Для них это не просто слово. Это место, где можно найти справедливость и защиту. Мы строим не здания, Василий Николаевич. Мы строим доверие. И оно, поверьте, стоит любых денег.

Хитрово допил чай и поставил кружку на стол. Он смотрел на огни, зажигающиеся в окнах старого города, и чувствовал невероятный покой. Семь лет. Семь лет он шёл к этой минуте. И вот она наступила. Они сделали это. Россия стояла на Святой Земле - не как завоевательница, а как мать, которая пришла обнять своих детей. И это было только начало.

Годы шли. Иерусалим менялся, обрастал новыми зданиями, новыми лицами, новыми историями, но русское присутствие оставалось в нём чем-то незыблемым, как скала, врезанная в прибрежный утёс. Сергиевское подворье стало лишь первым звеном в длинной цепи, которую Общество протянуло по всей Святой Земле. За ним последовали другие: подворья в Яффе, Назарете, Хайфе, Бейт-Джале. Каждое из них было маленьким островком России - с русской речью, русским хлебом, русским порядком. Но главное, что происходило в эти годы, было не в камне. Оно было в людях.

В 1891 году в Иерусалиме открылась Русская больница - огромное, светлое здание с просторными палатами и операционными, оснащёнными по последнему слову европейской медицины. Её хирурги, приглашённые из Петербурга, проводили операции, о которых местные врачи даже не слышали. Сюда привозили больных со всего Ближнего Востока: из Дамаска, из Каира, даже из Багдада. И всех принимали - русских, арабов, евреев, греков - без различия веры и языка. Это был акт милосердия, который не нуждался в переводе. И это была лучшая пропаганда, какую только могла придумать Россия.

Но подлинным сердцем этого служения, его душой и движущей силой, оставалась чета, стоявшая у руля Общества. Великий князь Сергей Александрович, назначенный в 1891 году московским генерал-губернатором, теперь редко бывал в Иерусалиме, но каждое его письмо, каждый телефонный звонок (телефон в Иерусалиме уже появился!) был наполнен тревогой и заботой. Он лично утверждал сметы, разбирал жалобы, требовал отчётности до последней копейки. Он был строг, требователен, но справедлив. Один из подрядчиков, пытавшийся завысить цены на камень для строительства новой школы в Назарете, получил от него резкое письмо: «Я знаю, сколько стоит известняк в каменоломнях близ Вифлеема. Не пытайтесь меня обмануть. Я приеду и проверю лично». Подрядчик переделал смету в тот же день.

Но рядом с ним, в тени его строгой фигуры, блистала иная, более мягкая, но не менее сильная звезда - великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Она появилась на Святой Земле впервые в 1892 году, сопровождая мужа в его ежегодной поездке. Хитрово, который к тому времени уже переселился в Иерусалим на постоянное жительство, помнил этот день до мельчайших подробностей.

Она вышла из экипажа у ворот Сергиевского подворья, и на минуту все замерли. Это была не просто княгиня - это была сказочная принцесса, сошедшая с иллюстрации к английской легенде. Высокая, стройная, с золотисто-каштановыми волосами, уложенными в тяжёлый узел, и удивительными глазами - глубокими, серыми, в которых светились и спокойствие, и какая-то невыразимая, внутренняя печаль. Она была одета просто - в дорожное платье тёмно-синего цвета, без драгоценностей, только маленький крест на тонкой цепочке. Но в ней была стать, величие, которое не нуждалось в украшениях.

- Господа, - сказала она, обращаясь к собравшимся, и голос её звучал мягко, но отчётливо, - я слышала о вашем деле. Я хочу увидеть его своими глазами. Покажите мне всё. Покажите мне больных, детей, учителей. Я хочу знать, как мы можем помочь ещё больше.

И она ходила. Часами. Она спустилась в палаты больницы, где лежали паломники с тропической лихорадкой, и села у постели молодого солдата, умиравшего от тифа. Она взяла его горячую, влажную руку, поговорила с ним, успокоила, погладила по голове, как мать. Потом она пошла в школы - в Назарет, в Бейт-Джалу, в Яффу. Она разговаривала с учителями, с учениками, проверяла, есть ли у них учебники, не мёрзнут ли они зимой, хватает ли им еды. И везде она находила слова, которые утешали, ободряли и внушали надежду.

Особенно запомнился Хитрово один эпизод. В амбулатории, где толпились арабские женщины с детьми, одна из них, совсем молодая, с младенцем на руках, сидела на скамье и плакала. Её ребёнок был болен - глазной инфекцией, которая в те годы была бичом Палестины. Елизавета Фёдоровна подошла к ней, опустилась на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, заговорила с ней по-арабски - она учила этот язык специально для поездки - и взяла малыша на руки. Она держала его, пока врач делал перевязку, и тихо пела ему какую-то русскую колыбельную. Женщина перестала плакать. Она смотрела на великую княгиню широко раскрытыми глазами и не верила, что это происходит наяву.

- Кто вы? - спросила она наконец. - Вы ангел?

- Нет, - улыбнулась Елизавета. - Я просто человек, который хочет помочь.

Хитрово стоял в стороне и молча наблюдал. В этот момент он понял, что главное оружие Общества - не деньги, не архитектура, не дипломатия. Главное - вот это: способность быть рядом, разделить боль, протянуть руку, улыбнуться. И у Елизаветы Фёдоровны это было в крови. Она была рождена для этого служения.

В 1898 году произошло событие, которое стало вершиной русского присутствия на Святой Земле. На склоне Елеонской горы, в Гефсиманском саду, был освящён храм Марии Магдалины. Хитрово стоял на церемонии открытия и смотрел на семь золотых куполов, сверкающих на солнце среди зелени вековых маслин. Этот храм был построен в память об императрице Марии Александровне, матери Сергея Александровича, и стал подлинной поэмой в камне. Его возвели по проекту петербургского архитектора Давида Гримма, использовав лучший итальянский мрамор и золото для куполов. Но главным украшением храма были не материалы - главным украшением была та любовь, с которой его строили. Русские монахини, жившие при храме, ухаживали за садом, помогали паломникам, молились за здравие всех, кто приходил сюда с чистым сердцем.

Петербург, май 1903 года. В небольшой квартире на Литейном проспекте умирал Василий Николаевич Хитрово. Ему было шестьдесят девять лет.

Рядом с ним сидел его старый друг, архимандрит Антонин Капустин, который специально приехал из Иерусалима, чтобы проститься.

За двадцать лет, прошедших с момента основания Общества, Хитрово сделал больше, чем кто-либо мог предположить. Он был душой этого дела, его двигателем, его совестью. Без него не было бы ни Сергиевского подворья, ни школ в Назарете, ни больницы в Иерусалиме.

- Василий Николаевич, - сказал Антонин, - вы сделали великое дело. Без вас не было бы Русской Палестины. Вы - её отец.

Хитрово слабо улыбнулся.

- Нет, отец Антонин, - прошептал он. - Я был всего лишь слугой. Слугой идеи, которая была больше меня. Но я рад, что дожил до этого дня. Рад, что увидел, как растёт наше дело. И я ухожу спокойно. Я знаю, что Общество в надёжных руках. Великий князь Сергей Александрович продолжит моё дело. А его супруга, великая княгиня Елизавета Фёдоровна... я верю, что если настанет час, она тоже встанет на защиту этого дела. Она - из тех, кто не отступает.

Он закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание остановилось.

5 мая 1903 года Василий Николаевич Хитрово скончался. Его похоронили на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. На могиле поставили простой деревянный крест со знаком ИППО и надписью из пророка Исайи: «Не умолкну ради Сиона и ради Иерусалима не успокоюсь». Этот стих он сам выбрал в качестве девиза Палестинского Общества.

Хитрово не дожил до крушения империи, до революции, до тех страшных лет, когда его детище окажется на грани гибели. Но он умер с верой в то, что дело, которому он посвятил жизнь, будет жить вечно.

Назарет, осень 1900 года. Город, где когда-то жил Иисус, теперь был тихим, провинциальным, почти сонным. Но здесь, на окраине, у ворот русской учительской семинарии, жизнь била ключом. Осень выдалась тёплой, и в воздухе пахло спелыми оливками и сухой травой. У ворот собирались ученики - арабские мальчики и девочки в белых рубашках, с грифельными досками под мышками. Они говорили на смеси арабского и русского - ломаного, неправильного, но живого, настоящего.

Учительница Мария Алексеевна Черкасова стояла у входа и встречала учеников. Ей было тридцать пять лет, но выглядела она моложе - строгая, собранная, в простом тёмном платье, с гладко зачёсанными волосами. Она приехала сюда из Петербурга десять лет назад и осталась навсегда. Её решение удивило многих - молодая, образованная женщина, выпускница Бестужевских курсов, могла бы сделать блестящую карьеру в столице. Но она выбрала служение. Выбрала эту землю, этих детей, эту веру.

- Амир, ты опять опоздал, - сказала она мальчику, который подбегал, запыхавшись. - Завтра встанешь раньше.

- Простите, учительница, - ответил мальчик по-русски, старательно выговаривая слова. - Наша коза убежала. Я искал её в горах. Она залезла на скалу, и я не мог её снять.

- Козу ты найдёшь, а уроки пропустишь. Садись. Но в следующий раз пусть твоя коза учится приходить вовремя.

Мальчик улыбнулся, кивнул и побежал в класс. Черкасова проводила его взглядом и невольно улыбнулась. Такие они - эти дети, её дети. Живые, весёлые, непослушные, но - её.

Она вошла в класс - просторную комнату с высокими окнами, через которые лился яркий солнечный свет. На стенах висели карты - России, Палестины, всего мира. На доске - арабский алфавит и русские буквы. Рядом с доской - портрет императора Николая II и икона Спасителя. Этот класс был создан для того, чтобы здесь рождалось будущее. Будущее, в котором арабы и русские будут вместе - не как хозяева и слуги, а как братья.

Когда все расселись, Черкасова начала урок. Говорила она по-арабски - чисто, без акцента, но иногда переходила на русский, чтобы ученики запоминали новые слова.

- Сегодня, - начала она, - мы поговорим о том, зачем мы здесь. Вы знаете, что ваши отцы и деды не умели ни читать, ни писать. Они жили в нищете, в невежестве, в бесправии. А теперь вы учитесь. Вы учите русский язык, чтобы понимать книги великих писателей. Математику - чтобы считать деньги. Географию - чтобы знать, где находится Россия. Но самое главное, - она перешла на шёпот, но все услышали, - вы учитесь быть православными. Чтобы знать веру не понаслышке, а по-настоящему. Знать, кто вы и куда идёте.

Тишина. Мальчик по имени Амир, который только что искал козу, поднял руку:

- Учительница, а зачем нас учат по-русски? Мы ведь арабы. Мы говорим на арабском, молимся на арабском. Зачем нам чужой язык?

Черкасова улыбнулась. Этот вопрос она слышала уже сотни раз, но каждый раз отвечала по-новому - потому что каждый ребёнок заслуживал особого ответа, особого внимания.

- Потому что Россия - это ваш старший брат. Она дала вам эту школу, книги, учителей. Она кормит вас и лечит. Но она не требует, чтобы вы стали русскими. Она хочет, чтобы вы стали образованными арабами. Православными арабами. Которые знают свой язык, свою культуру - и знают, что есть мир за пределами их деревни. И знают, что Россия будет с ними всегда.

Она подошла к карте, ткнула пальцем в Иерусалим.

- Посмотрите сюда. Это ваш дом. Это ваша земля. Здесь родился Христос. Здесь ходили пророки. И здесь, на этой земле, мы строим будущее. Будущее, в котором не будет вражды между арабами и русскими, между православными и мусульманами. Будущее, в котором все будут помнить: Господь один. А мы - его дети.

Фатима, девочка с тёмными косами и серьёзными глазами, подняла руку:

- Учительница, а я хочу стать врачом. У нас в деревне нет больницы. Люди умирают от простых болезней, которые можно вылечить. Я хочу лечить их. Но для этого нужно учиться. А у нас нет денег на учёбу.

Черкасова подошла к ней, положила руку на плечо:

- Фатима, ты будешь врачом. Я обещаю тебе. Ты будешь учиться здесь, а потом поедешь в Россию - в университет. И ты станешь врачом. И вернёшься сюда. И будешь лечить людей. Потому что это - твоё призвание. И потому что Россия поможет тебе.

- Правда? - спросила Фатима, и в её глазах блеснули слёзы.

- Правда. Я тебе обещаю.

Черкасова знала, что это не пустые слова. Общество отправляло лучших учеников в Россию - в духовные учебные заведения, в университеты. Они получали образование, а потом возвращались. И становились учителями, врачами, священниками. Они строили будущее своей страны. И они никогда не забывали, кто дал им этот шанс.

В тот день, когда урок закончился, Мария Алексеевна осталась одна в классе. Она сидела за столом, смотрела в окно на закат, окрасивший холмы в золотой цвет, и вспоминала письмо, которое получила месяц назад из Петербурга. Оно было коротким, сухим, официальным - таким, какие пишут чиновники, не знающие реальной жизни.

«Уважаемая Мария Алексеевна! Императорское Православное Палестинское Общество благодарит вас за десятилетнее служение. На сегодняшний день в ведении Общества находится 101 школа, 8 подворий, 6 лечебниц и больница. Общее число учащихся - более 10 тысяч. Мы гордимся вашим трудом. Вы - часть великого дела. Продолжайте».

Она улыбнулась и положила письмо в ящик стола. Что такое эти цифры - 101 школа, 10 тысяч детей - для людей в Петербурге? Цифры. Отчёт. Строчка в ведомости. А здесь, в Назарете, это была жизнь. Это были лица Амира, Фатимы, Юсуфа. Это был звон колоколов - и крики на арабском и русском. Это был мир, который строился по крупицам, по кирпичику, по одному ученику.

И она знала: когда-нибудь эти дети вырастут. Кто-то станет врачом, кто-то учителем, кто-то священником. И они будут помнить - русскую учительницу, которая научила их читать, писать и любить Бога. И они передадут эту память своим детям. И так - из поколения в поколение. И никто не сможет уничтожить эту связь. Ни войны, ни революции, ни время. Потому что настоящая связь - это не бумаги и не законы. Это любовь. И она сильнее всего.

А в Петербурге, где-то в кабинете на Мойке, секретарь Общества Василий Николаевич Хитрово - тот самый, который двадцать лет назад начал это дело - сидел над отчётами и пересчитывал цифры. Десять тысяч детей. Сто одна школа. Двадцать пять лет работы. И он знал: это только начало.

Он взял перо, развернул свежий лист бумаги и начал писать - письмо председателю Общества, великому князю Сергию Александровичу. В этом письме были не только цифры и отчёты. В нём была душа - та самая душа, которая двигала этим делом с самого начала.

«Ваше Императорское Высочество, - писал Хитрово, - за двадцать пять лет мы построили сто одну школу. Мы дали образование десяти тысячам детей. Мы создали сеть подворий, больниц и лечебниц. Но самое главное - мы создали живую связь между Россией и Святой Землёй. Мы показали всему миру, что Россия - это не просто империя. Это мать. Это защитница. Это хранительница.

Я знаю, что впереди нас ждут трудные времена. Войны, революции, перемены. Но я знаю также, что наше дело будет жить. Потому что оно основано не на политике, не на деньгах, не на амбициях. Оно основано на вере. На любви. На служении. И это - сильнее всего».

Он поставил подпись, запечатал письмо и задумался. Ему было уже за шестьдесят, здоровье оставляло желать лучшего, но он продолжал работать. Потому что знал: его дело - не его. Оно принадлежит России. Оно принадлежит Богу. И он должен передать его тем, кто придёт после него. И он передаст. Потому что эстафета не должна прерваться. Никогда.

Когда 21 мая 1882 года император Александр III утвердил Устав Императорского Православного Палестинского Общества, его председателем был назначен двадцатипятилетний великий князь Сергей Александрович. Внешне это решение выглядело как традиционное для Российской империи патронирование благотворительного проекта высочайшей особой. Но за этим стоял глубокий личный выбор, определивший всю его дальнейшую жизнь.

Путь к служению

Сергей Александрович был шестым сыном императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Он родился 29 апреля 1857 года в Царском Селе. Его небесным покровителем был преподобный Сергий Радонежский - в дореволюционном написании он зачастую именуется своим крещеным именем Сергий Александрович.

Он получил блестящее образование. Одним из его педагогов был выдающийся историк Сергей Михайлович Соловьёв. Великий князь хорошо разбирался в социальных, политических и экономических вопросах, тяготел к гуманитарным дисциплинам, к изучению истории и культуры. С детства он проявлял выдающиеся душевные качества: почитание родителей, патриотизм и глубокое благочестие. Его воспитатель Дмитрий Сергеевич Арсеньев отмечал, что он всегда «молился со слезами» и «на коленях». С малых лет маленький Сергий во время Божественной Литургии присутствовал в алтаре, учился понимать богослужение. В 1877 году в возрасте 20 лет он восемь месяцев провел на турецком фронте и участвовал в сражении под Плевной, за что был награжден орденом Святого Георгия.

В 1881 году, вскоре после гибели отца от рук народовольцев, он женился на Елизавете, принцессе Гессен-Дармштадтской. Именно тогда, в год траура и начала новой жизни, великий князь обратил свой взор к Святой Земле.

Определяющее значение для всей последующей судьбы Сергея Александровича имела его паломническая поездка в Палестину в мае 1881 года. Он совершил её вместе с братом Павлом Александровичем и двоюродным братом Константином Константиновичем. 20 мая 1881 года фрегат «Герцог Эдинбургский» прибыл в Яффу. Свиту Великих князей составляли полковник М. П. Степанов (будущий помощник председателя ИППО), доктор В. Я. Алышевский и другие. Для встречи и приветствия на борт фрегата явились: русский генеральный консул Кожевников со служащими консульства, митрополит Епифаний Иорданский с двумя архимандритами, посланный Патриархом Иерусалимским, адъютант султана Ферик-Реза-паша с Иерусалимским губернатором и яффским каймакамом. В течение десяти дней Великие князья посетили основные православные святыни в Иерусалиме. 30 мая русская делегация отбыла в Пирей.

Это путешествие, как писали современники, произвело на Великого князя Сергея Александровича огромное впечатление. Он увидел безотрадное состояние Православия в Палестине, убедился в тяжёлом и беспомощном положении русских богомольцев, особенно простого народа. Сближение с отцом Антонином (Капустиным), последующая встреча в России с Василием Николаевичем Хитрово, который первый раз посетил Святую Землю в 1871 году и давно вынашивал идею создания особого Общества для содействия Православию и русскому делу на Святой Земле, способствовали тому, что Великий князь согласился возглавить созданное в 1882 году Православное Палестинское Общество, чувствуя в этом делании сферу приложения своей любви к Богу и Церкви.