Сграффито. Избранное

– Имейте в виду: в посёлке разрушенные постройки граничат с жилыми домами. Нужно быть предельно внимательными и корректными. Мы не должны вызывать вспышки раздражения у жителей. И не лишним будет напомнить, что все полученные сведения держим в секрете. Разобьёмся на три группы по два человека – каждой группе по дому. Докладываем здесь в шесть, – капитан окинул взглядом присутствующих. – Всё ясно?

– А что ищем-то хоть приблизительно? – Мосюлис вопросительно посмотрел на докладчика.

– Изолированный, хорошо сохранившийся кирпичный подвал. Возможно, со столами и шкафами или пустой. С электричеством, – резко ответил Верховец.

В кабинете поднялся шум.

– Тихо! Ещё вопросы есть? Если нет, расходитесь, – приказал Михей.

Стива вызвался показать капитану заинтересовавший того полуразрушенный дом у поворота на конюшни.

Таких немецких домов из красного кирпича в посёлке было шесть. Четыре на двух хозяев восстановлены. Дома щеголяли новыми крышами и огромными сухими подвалами. Здесь жили – и которым не было нужды ностальгировать о прошлом и не страшна атомная война. Ухоженные участки, огороженные цветниками, кормили жильцов круглый год. От развалин их отделяла широкая полоса земли, заросшая рудбекией, снежником и камышом. К самому крайнему у поворота до бывшего тракененского конезавода двое полицейских и направились с утра.

В полвосьмого ноябрьское небо всё ещё хмурилось. Неприбранное, с распущенными чёрными космами туч, раздражённо раздумывало: выпустить на землю приевшуюся холодную морось или уже скрыть мокрым снегом наглую зелень озимых. Презрительно посматривало на ползущие в тумане, в полосе ненадёжного ближнего света, машинки. На их упорное стремление доставить грузы и людей в каменные коробки.

Картина внизу настраивала на философский лад. «Люди похожи на муравьёв, – констатировало поднебесье. – С той лишь разницей, что не верят в личную смертность и в ими же придуманного всемогущего Бога. Хм. Это нормально, но неразумно, ведь люди большую часть отпущенного срока пытаются понять суть вещей. А трудяги-мураши просто создают свой рай, пока живы. Это очевидно мне… сверху».

Первый раз за утро небо улыбнулось, и на линии горизонта появилась золотая нить. По мере того, как полоска становилась шире, пашни и луговины очистились от тумана, паутина из голых веток деревьев засияла розовым золотом, и голубая воздушная страница проявила священные письмена жизни.

Как раз в этот момент двое шагнули в зияющий, оскалившийся красными каменными клыками запах тлена. Дыры в перекрытии пропускали пыльные полосы тусклого света на кирпичные завалы, поросшие кривыми деревцами. В ржавой луже извивался уж, пискнула потревоженная крыса.

– Товарищ капитан, мы чего ищем? – тихо спросил Стива. – Здесь, кроме Лениной берлоги, ничего не найдёшь…

– Ленина? – удивлённо уточнил капитан.

– Не, Лени Турпо, – засмеялся и разрядил обстановку сержант. – Она местная бомжиха. Живёт тут давно, правда, теперь вряд ли вернётся, сейчас в больнице после операции, – пояснил он.

– Я её не помню, где она тут живёт? – недоверчиво переспросил Егор.

– Раньше-то жила в Немане, говорят, родственница конезаводчика Хенрика Кюмеля, а лет десять как здесь объявилась. Никто не знает толком про неё. Люди ей помогали. Едой, тряпьём. Многие сочувствуют бывшим хозяевам. В конце дома есть сухой участок. Давайте я покажу, только надо вернуться и зайти с торца. Здесь нечего делать, лишь ноги переломаем, – он недовольно буркнул.

– Это точно. Убедительный образчик кладбища для поиска смысла человеческой жизни, – отозвался Верховец.

Он не мог вообразить, по какой такой причине можно поменять безопасное существование на подобный крайний риск. Разве что причина должна быть основательная. В небе в подтверждение громыхнуло.

– Чего? – не понял сержант и с опаской посмотрел на капитана.

«Хрен поймёшь этих психов. Тащит за собой к чёрту на рога. Надо с ним поосторожнее… Сегодня выпадет снег», – отметив примету, тут же вернулся мыслями в привычное русло сельского жителя.

– Лени, говоришь. Надо её проведать. Она в себе?

Через пролом в стене мужчины выбрались наружу и, жадно глотая свежий воздух, преодолевая бурелом и кирпичные кучи, пробрались к торцу здания. Здесь и правда было сухо из-за уцелевшего фундамента. Вход затянут пластиковой мешковиной, внутри помещение, больше похожее на берлогу: коробки с хламом до потолка, наверное, для утепления. В углу свалка из тряпья, на ней старый спальник. Егор свистнул, когда в этом гадюшнике нашёл старинный бювар. Быстро осмотрел, выдвинул ящички. Здесь пария, по-видимому, хранила самое важное: старое фото и протестантский эбонитовый крестик. Карандаша или ручки, как и бумаги, он не нашёл.

– Старая совсем, едва живая, но в себе, – непрерывно чихая, запоздало откликнулся помощник.

Пока сержант вёз его к больнице, инспектор рассмотрел порыжевшую от времени карточку. Прислонившись спиной к ограде загона, в камеру глядят старик в цилиндре и девочка лет шести. Над ними возвышается голова вороной или гнедой лошади. Девочка в платье и кружевном воротнике улыбается, у старика вместо глаз две неровные дыры в плотном, искрошившемся на изгибах картоне. «Скорее всего, на снимке Лени с Кюмелем, и если из всего прошлого бомжиха сохранила две вещи, то с дедом и Богом её до сих пор что-то связывает. Интересно, что. Вряд ли относится к нашему делу, но давно известно – камни на твоём пути валяются не случайно».

В хирургическом отделении им выдали бахилы, халаты и повели в социальную палату. В дверях они столкнулись с нянечкой с судном в руках. Перед кем-то внутри оправдываясь, она тараторила, что только что убрала за больной. В ответ послышалось: «В какашках я не смогу провести осмотр». В нос ударила вонь. Егор невольно поморщился, но тут же внутренне обругал себя, наткнувшись на ледяной взгляд выцветших глаз. Из подушки на обтянутом желтоватой кожей черепе воинственно торчал острый подбородок и тонкий с горбинкой нос. Между её согнутых в коленях ног-ходулей стояла женщина в медицинском костюме. Шёлковая лиловая ткань мягко оттеняла зелёные глаза и забранные в пучок блестящие волосы. В руках она держала гинекологическое зеркало. С интересом взглянув на вошедших, улыбнулась уголками рта и быстро вышла, узнав причину посещения.

Егор сосредоточился на Лени. Её тощее тело с разметавшимися по плоской подушке седыми космами заканчивалось двумя голыми культями на месте стоп. Капитан от неожиданности обернулся к напарнику, но Стива исчез. Пришлось снова повернуться к больной. «Что превратило девочку, любившую дедушку и лошадей, в полускелет с горящими ненавистью глазами? К кому обращён этот взгляд?» Он был уверен, что Лени есть что рассказать, что огонь в её груди не даёт померкнуть рассудку, но что она намерена молча унести свои тайны.

Сжав волю в кулак, ни на что не надеясь, капитан поднёс к её лицу удостоверение, сказал, что ищет пропавших детей, и показал фотографии.

Женщина, как от удара, дёрнула головой, зажмурилась, в немом крике раскрыла чёрный беззубый провал рта, и в изломанные морщины побежали слёзы.

– Вы, если это всё, шли бы уже, господа хорошие. Мне больную для доктора подготовить надо, приходите в другой раз, – нянечка широким боком оттеснила замешкавшегося полицейского.

– Расспроси у местных и на «Ферме» о Кюмелях. Я съезжу в центральный архив, – Верховец нашёл бледного сержанта на крыльце у ведра для окурков.

– Никому бы не поверил, не увидев сам. Чёт, товарищ капитан, расхотелось не только стареть… – прежде чем ответить старшему по званию, дрожащим голосом пробормотал Мосюлис. – Слушаюсь, всё сделаю.

Нетвёрдой походкой парень потопал к участку.

Только через два дня руководство архива рассмотрело заявку из Немана, и Верховец был допущен в святая святых. В столице Егор провёл несколько весьма плодотворных часов.

Ветки исторического древа рода Кюмелей простирались аж до первых основателей Тевтонского ордена. В сухих перечислениях бесконечного числа баронов и баронетов, переплетении германских родов с польскими и прибалтийскими ничтожно мало было характеристик биографических. Только общие. Орден вышел из госпитальеров и стал самостоятельным. Основная его цель – помощь страждущим, больным, неимущим. И ещё, пожалуй, чистота рода определялась национальным признаком. А именно – германским. Весь северо-запад Пруссии был застроен замками потомков тевтонцев и, по сути, к мировым войнам стал форпостом немецкого национализма.

«Нацизм победили и замки разрушили, а людей депортировали в свою вотчину. Но никуда не исчезла ложа. Где рыцари ордена, там и масонство. Насильственное „миссионерство“ у фрицев не выгорело, но сегодня не скрывается, пусть и не афишируется то, что члены братства собираются на съездах, посвящают новообращённых. У них есть программа: в умах граждан продолжать культивировать некий мистический страх перед организацией, наделённой неограниченной властью». Порывшись в зарубежных источниках, Егор наткнулся на значительный процент масонов в европейских парламентах. Современные рыцари храма изменили политический курс: теперь они не исповедуют грубую силу, а создают события в мире.

«Это реально богатые и влиятельные люди, обеспечившие себя нужными связями в разных сферах человеческой деятельности. Вряд ли до сего дня они черпают из закромов награбленного пращурами», – Егор невесело усмехнулся.

Они научились выращивать капиталы. Этот факт не мог не заинтересовать капитана полиции Верховца. Он помнил: в любом деле наиболее вероятный мотив – деньги. Чуйка подсказывала оперу, что в его деле рулила нажива. И чем глубже он увязал в неманскую хлябь, тем больше утверждался в своей правоте. Слишком обычным на первый взгляд казалось дело, да вот только в слишком необычном месте.

«К примеру, взять барона Кюмеля», – размышлял опер. Стиве о старом хозяине здешних земель охотно рассказали рабочие «Фермы». Барон был примером для всех в округе. В Немане он и его семья до депортации жили в трёхэтажном особняке, где сейчас районный суд. Недалеко, на сочных луговинах реки, он построил завод: несколько по-немецки основательных конюшен, водонапорную башню, складские помещения, ремонтную мастерскую, зернохранилище и мельницу. У него был штат служащих и рабочих. Левады для выгула и тренировки лошадей. Лаборатория. Всё хозяйство автономное. Годами могло себя содержать. Здесь была выведена тракененская порода. Сначала тяжеловозы для военных целей, а позже кюмельская тракененская не уступала в соревнованиях элитным европейским рысакам. «Если бы таких людей побольше, не было бы безработицы, нищих и униженных», – сетовали работяги.

«Какие же деньжищи на всё нужны – страшно подумать». Но Егор подумает крепко. Потому что нащупал реальный мотив. Не хватает одной связующей ниточки, или он не видит перед собственным носом. «Вот и думай, Егорушка», – в голове прозвучал голос полковника.

Глава 5. На чистую воду

Ночью Верховцу приснились друзья. Жарким днём он, Колька, Артур и Гражка автостопом добрались до Выштенца. Прямо в одежде на мелководье купались, брызгались и веселились. Молодые, беззаботные. Вот картинка помутнела, отдалилась, и повзрослевший Караваев, до бесконечности растягивая слова, пьяным голосом произнёс: «Откуда такие деньжища, не за кукурузную же сечку». И захохотал. Егора разбудил дождь. По подоконнику стучали крупные капли. От порывов сильного ветра их звук напоминал барабанную дробь.

Капитан сел в кровати, посмотрел в чёрный квадрат окна. Он вспомнил разговор с Николаем. Тот удивлялся скороспелому богатству Бакселя.

«А если Артур каким-то образом знал Кюмеля лучше, чем мы? Они все катались в леваде. И что? К тому времени Кюмель давно уже не кормил червей… Надо ещё раз встретиться и попробовать разговорить Лени». С этой мыслью капитан уснул, а утром отправился в больницу.

В палату его не пустили, а отправили в ординаторскую. Заведующий отделением сообщил следователю, что у Лени обнаружили неоперабельный рак, ей осталось совсем немного, и медики предпочитают, чтобы полиция не беспокоила больную. Егор выторговал полчаса.

Она ждала, он почувствовал это по глубокому вдоху, когда вошёл в палату. Сейчас женщина была укрыта до подбородка, видна только голова. Ничто, кроме сбившегося дыхания, не указывало на волнение. Чувствуя, что у них мало времени, Лени заговорила сразу. Тихим и слабым голосом с сильным акцентом:

– Предки Хенрика Кюмеля были крестоносцами с собственным гербом и флагом и жили в родовом замке в Тильзите. Трепетно относились к историческим свидетельствам величественного прошлого ордена и хранили их в библиотеке. Все потомки рода с молоком матери впитали чувство избранности, были масонами, умело создавали атмосферу таинственности и власти. Побочные ветки рода, большей частью прибалтийцы, как мои родители, и поляки, «чистыми» Кюмелями презирались. И даже преследовались, если не разделяли взглядов и действий посвящённых. Так произошло со мной, внучатой племянницей барона.

В детстве и юности я жила в доме деда. Мой папа погиб на фронте, а мама – от тяжёлой работы в лагере на строительстве дамбы. Сам Хенрик Кюмель был конезаводчиком, избежал мобилизации, поставляя армии тяжеловозов, позже по всему краю организовал хозяйства для выведения породы для лёгкой кавалерии. Так вот, однажды, будучи уже весьма престарелым, он к нам приехал… Фотография, которую ты показал, тех времён. Помню, это был высокий, худой и довольно крепкий ещё старик. Мы прошлись вдоль левады. Мне новые хозяева позволяли выезжать лошадей. Я не помню, о чём шла беседа, но Хенрик на прощание обнял меня легонько и, глядя в глаза, проговорил, что я должна семье продолжать бороться с инакомыслием за своих отца и мать. Он ничего не пояснил, я просто покивала ему, а он погладил меня по голове. Больше мы не виделись. Всех, кроме меня, бонны и двух работников, после войны выслали в Германию. Мы остались в большом гулком особняке. Через год нам дали квартиру, а дом занял суд. Прошло больше двадцати лет. Я работала в кадастровом районном комитете геодезистом. Нам спустили большой план разведки пойменных земель на предмет развития тут колхозного хозяйства. Часть этих земель – нынешние Заветы. На них располагался бывший конезавод Кюмеля. Хозяйство у Хенрика конфисковали перед депортацией…

Егор воспользовался паузой, достал фотографию Артура в молодости и показал Лени. В её глазах мелькнуло узнавание, она кивнула и продолжила рассказывать:

– …Мы осмотрели земли, провели замеры, чтобы доложить наверх об их состоянии. У ворот хозяйства стояло несколько машин, нас встретили какие-то люди, среди них был молодой Бакселя (она кивнула в сторону фото). Выглядели они настороженными. Но я не придала этому значения. Уже дома, расчерчивая кальку, обратила внимание, что схема отличается от произведённых расчётов. Административный блок располагался ниже уровня земли на полноценный этаж… Ну, и любопытство сгубило кошку. У меня не было семьи, детей, замуж я так и не вышла, – она горько скривилась. – Одна работа. Взяла с собой паренька из наших, и особенно тёмной ночью мы осмотрели здание. Там, по-видимому, гостей не ждали и никого не опасались. Я позже поняла, какую глупость совершила. Пока нас не обнаружили, мы успели хорошо рассмотреть, что унаследовал от моего деда нувориш Бакселя. В подвале душегубы резали людей на органы. Почему меня раньше не посвятили, я не знаю. Почему мальчика моего – сотрудника – убили, а меня оставили, тоже…

Она помолчала. Потом сказала, что устала и что передохнёт и договорит, мол, обождите. Егор выключил диктофон. Через несколько минут она заговорила снова:

– Так вот, вскоре к моей регистрации придралась милиция, ко мне пришли приставы, и буквально через пару недель я осталась без документов и жилья. Некоторое время пооббивала пороги ведомств, надеясь восстановить справедливость, но быстро отчаялась. Соцслужбы, милиция, горсовет и кадровое агентство выстроили передо мной глухой забор. Так Бакселя обезопасил себя. Оставалось самой спасаться – не до преступления было. Нашла место в заброшке, кое-как оборудовала каморку и долгими ночами мечтала, как выведу на чистую воду душегубов через независимое СМИ. Бродила в окрестностях, узнала график перевозок и работы охраны. Однажды заметила, что пикапы останавливаются возле лестницы к Пореченскому кладбищу. По ней поднимался мужик с белым медицинским контейнером. Там я обнаружила дверь в подземный ход и прошла его под рекой. Слышала родную речь пограничников… Но одно дело – знать, а другое – быть бомжом в стране, где нет безработных. К такой никакого доверия, разве что сочтут сумасшедшей. Я просто замкнулась, пока особенно холодной зимой не потеряла ноги.

Она безмолвно заплакала… Её голос прошелестел:

– Про Люсю и Сергея я узнала из новостей… И теперь мне недолго осталось, так что молчать нет уже сил.

Женщина прикрыла глаза и спустя пару минут ровно задышала.

Верховец тихо вышел.

«Значит, не зря Николай думал, что не на кукурузной сечке обогатился выродок Бакселя. Ну теперь мы вас достанем».

Егор сделал звонок в область и вызвал охрану к палате Лени.

Доклад о коротком звонке из неманской больницы заставил встать никогда не дремавшего депутата Артура Бакселя на задние лапки.

«Вот же придурку Егорке неймётся. Кажется, на этот раз дело принимает серьёзный оборот и пора заметать следы. Жалко тратить нажитое кровью и потом на жадных чиновников и продажные СМИ. Каким мягким и комфортным ни было бы депутатское кресло, но и оно не защитит. Только Европа, учитывая его заслуги, членство в ложе и капиталы, пригреет беглеца. Жаль, не придушил гадюку Лени вовремя». Он импульсивно врезал кулаком в кирпичный кухонный «фартук». Костяшки пальцев засочились сукровицей.

«А всё потому, что дурак. Почитая старого Кюмеля, пообещал зарубежным господам заботиться о членах семьи. Жизнь Лени сохранил, старая шваль сама себя схоронила. Но вот же, не подохла спокойно, а продала их всех Егорке. Сука».

Дуя на раненую руку, Артур сетовал на коварную судьбу.

Жизнь при Советах началась вполне удачно. Их семья не попала под железный победный кулак. Наверное, голоштанным советчикам нужно было у кого-то учиться. Как сам он, первый сын крепкого литовского фермера, учился вести хозяйство у отца Вито. С самых ранних лет, сколько помнил себя, напополам с молоком матери пропах скошенной травой, навозом и речной водой. Капризной погодой Неманщины.

Он рано понял, что если к ним один раз прислушались, то это можно повторить. Ждал и дождался – Советы развалились, без хозяйской руки остались бескрайние земли. А к ним с неожиданной стороны пришла финансовая помощь. Старый Кюмель только раз увидел отца Артура на своём любимце Фердинанде. Лошадь под умной и властной рукой вела себя покорно. Это определило выбор старика. Он законсервировал на первенца Вито Бакселя круглую сумму. В пояснительном письме оговаривалось условие: наследник поднимет сельское хозяйство в районе Заветов, если точнее – окружит плодородными землями порушенный конезавод, не трогая постройки и окружающие их луга. Артур, помнится, удивился такой причуде, но спорить не стал. Мало что на уме выжившего из ума богача. Успехи их «Фермы» скоро заметили местные СМИ, раструбили окрест. Слухи дошли до главного руководства – Артура пригласили в Москву на аудиенцию, заодно проверили на лояльность. Компромата не нарыли и к выборам в Госдуму выпекли нового колобка.

Ему пригодились все знания и навыки, привитые отцом. На первые барыши благодарный сын отгрохал родителям небольшой мавзолей на склоне старого поселкового кладбища. Там, в родительской усыпальнице, жизнь наследника сделала такой виток, от которого мог бы отказаться только умалишённый.

Давно нет Кюмеля, но в надёжных руках избранного Артура Вито Бакселя осталось наследие рыцарей храма. Он по традиции помогает особенно нуждающимся – смертельно больным детям самых влиятельных в мире людей.

Артур гордо вскинул подбородок.

Глава 6. «У попа была собака…»,или Homo proponit, sed Deus disponit

И это истина: есть отдельные люди со своими жизнями и судьбами, и есть человечество, занимающее определённое место в мире. Жизнь человека с переплетениями судьбы подобна пресловутой вьющейся верёвочке с концом, а для судьбы человечества срок не определён. Верно, в силу разума ему дан некий шанс использовать интеллект во благо. Что это за благо – тема, уходящая далеко за пределы какой-либо истории. А в нашей повести покорные судьбе люди рождаются и умирают, естественной или насильственной смертью, и есть герой – капитан полиции Егор Верховец, который поднял конец неправедного дела и потянул неподъёмный груз для одного смертного. Времена Данко давно канули в лету. Сегодня мы все находимся в некоем безвременье, когда в пустоте трудно зарождается коллективный созидательный договор.

Так дело о преступной трансплантации органов осталось незаконченным. На нём поставили штамп «закрыто», потому что как только, казалось, всё пошло на лад, одно за другим произошли ряды непредсказуемых событий.

Депутат от северо-западной области страны взял самоотвод в связи с болезнью сердца, а свою сельскохозяйственную собственность оформил в виде дарственной государству.

Через два месяца после исчезновения вернулся домой Сергей Висла. По его словам, парень обнаружил себя на обочине дороги рядом с мотоциклом далеко от родного посёлка без одежды и памяти. Инстинктивно хоронясь оживлённых дорог, добирался домой. На хуторах, где дверь не запирают, воровал съестное. Там же нашёл одежду… Счастливые родители ни о чём не расспрашивали. Живой – и слава богу.

Память частично к нему вернулась, но как он оказался в районе посёлка Красная Рожь, чуть не за двести километров от родного дома, не мог объяснить. Ещё через полгода Сергей вспомнил ослепляющие фары, подвал, лица в масках, укол… чтобы, вспомнив, тут же постараться забыть увиденное. Лишь бессонными ночами к нему стучались страшные видения, но ни одному человеку, даже родному отцу, он так ничего и не рассказал.

Напрасно Верховец разложил перед младшим Вислой схему страшного преступления. Мальчишка упорно повторял, что ничего не знает.

К тому времени в неизвестном направлении покинул область и бывший охранник, упомянутый в разговоре Андреем Вислой. Ещё один реальный свидетель преступления, связанного с заказами на органы из-за рубежа, исчез с радаров правоохранительной системы.

Найти участников преступления или других свидетелей также не удалось. Все следы пребывания в том подвале людей были уничтожены специальным химическим составом. Пособники Бакселя растворились на необъятных просторах страны быстрее, чем рафинад в стакане с кипятком. Запись допроса умирающей Лени как оговор правовой системы суд не принял во внимание.

Капитана полиции Верховца отозвали в ГУВД и вернули на прежнюю работу, а дело-висяк о пропавших детях из-за отсутствия улик сдали в архив.

Послесловие

Полковника Поликарпова с почестями проводили на пенсию. Есть на Немане, в районе посёлка Речное, невысокий утёс. Защищая берег в этом месте от нахальных ветров, он образует довольно приличную по размерам мелкую заводь. Здесь стоит несколько домиков рыбаков, есть деревянная пристань с лодочками. Сюда ребятня водит коней на водопой. В этом идиллическом месте у Антона Юрьича дача. В один из редких выходных Верховец навестил своего патрона. Тот радушно принял гостя. Они выпили по рюмочке и сытно пообедали на террасе.

И только после угощения старик, подняв седую лохматую бровь, испытующе посмотрел на Егора.

– Ты, сынок, о чём-то хотел поговорить со мной? – старый опер не стал разводить балясы.

– Неужели это дело останется похороненным? – сухо спросил Верховец.

По-стариковски пожевав губами, прежде чем ответить, полковник в отставке произнёс:

– Пожалуй, тот самый случай. Даже с войнами не сравнишь. Они хоть и варварство, но результат политического противостояния. Так сказать, выбор людьми царя зверей. А то, чему мы стали свидетелями, называется гибель цивилизации. Человечество таки выпустило джинна зла из бутылки: почище атомной войны, и нам – современникам – свезло оказаться свидетелями этой катастрофы. Дай бог, чтобы после неё человеческая ДНК утратила ген убийства.

А пока, думаю, лет этак через двадцать, ты вновь поднимешь это дело, будешь искать свидетелей, новые зацепки и факты. И, может статься, кто-то влиятельный из корыстных, одному ему известных побуждений, возьмёт, да и расскажет про орудовавшую в первой четверти двадцать первого века преступную группировку в Неманщине. О тебе никто не упомянет. Для жертв справедливость не восторжествует…

Такие дела, сынок.

Они тепло попрощались. Садясь в машину, Егор нащупал в кармане пальто ствол. Это был старый парабеллум со спиленными номерами.

Едва дождавшись начала рабочей недели, он сдал удостоверение и табельное, прихватил фотографию Люси и уехал в Москву.