Целебные сказки для взрослых девочек

Баба Варя долго смотрела на облетающий клён, а потом тихо сказала:

– Ты боишься не Ветра. Ты боишься тишины после него. Но ты его не так понимаешь. Тот Ветер, о котором ты говоришь, – он не разрушитель. Он – Великий Танцор.

И она начала рассказывать историю. Не как сказку, а как то, во что сама свято верила.

– Видишь этот лист? Он умирает. Но он не исчезает. Ветер срывает его и несёт в пруд. Лист станет домом для водяного жучка. Потом сгниёт и станет илом. Ил напитает водоросли. Водоросли съест малёк. А малька поймает цапля, и из её пера, когда оно выпадет, совьёт гнездо певчая птица. Песня этой птицы будет будить весну. Ничто не уходит в „никуда“. Всё лишь меняет форму в великом танце Ветра.

– Твой дедушка смеётся. Звук его смеха – это колебание воздуха. Частицы этого воздуха сейчас внутри тебя. Ты вдыхаешь его смех. Частицы бабушкиного пирога стали частицами тебя. Их любовь не в их телах. Она в твоих воспоминаниях, а воспоминания – это узоры в твоём мозгу. Они – часть твоего существа. Они уже бессмертны, потому что живут в тебе.

Мара слушала, широко раскрыв глаза. Ветер в её душе не стих, но перестал выть. Он затих, превратившись в ровное, печальное, но уже не ужасающее дуновение.

– Но я же… я исчезну? – спросила она, уже без прежней паники.

– Ты песня, которую поёт Вселенная прямо сейчас, – сказала баба Варя. – Песни имеют начало и конец. Но разве песня бессмысленна, потому что заканчивается? Её смысл – в самом звучании. В каждой ноте. В твоей радости, в твоей любви, в том, как ты трогаешь этот лист, – ты оставляешь след в узоре мира. И этот след остаётся. Навсегда. Бояться конца песни – значит пропустить её красоту.

С того дня Мара научилась слушать песню, а не ждать тишины. Да, она по-прежнему знала о Ветре. Но теперь она смотрела на бабушкины руки не как на знак ухода, а как на карту прожитой, интересной жизни. Она обнимала дедушку не со страхом, а с благодарностью за этот миг, за его запах дыма и леденцов, который она впитывала в свою память.

Она не перестала думать. Но её мысли стали не ледяными иглами, а тёплым вниманием к хрупкому и прекрасному «сейчас».

Она поняла: бояться смерти – значит бояться жизни, ведь это две стороны одной монеты. А приняв неизбежность Ветра, можно не цепенеть от ужаса, а наконец-то расправить паруса и плыть, ловя его дыхание.

И в этом – величайшее освобождение.

О крепостном Столе

В большом доме, полном книг и тишины, жила девочка по имени Ара. Её отец был великим учёным. О нём писали в газетах, его уважали во всём мире.

Но для Ары он был просто папой за письменным столом. Большим, тёплым, пахнущим табаком и старой бумагой, но… вечно отгороженным крепостью из книг, чертежей и мыслей. Куда вход был воспрещён.

Она завидовала другим детям. Безумно, до боли в горле. Она видела, как соседский папа катал сына на плечах, щедро смеялся и глупо падал с ним в сугроб. Она видела, как папа её подружки Тани, простой водитель, чинил велосипед прямо во дворе, пачкая руки маслом, и терпеливо объяснял каждой винтик.

А её папа? Он сидел. Он думал. Он писал. Он был рядом, в соседней комнате, но дотянуться до него было невозможно.

– Пап, поиграй!

– Потом, солнышко, не мешай, это очень важно.

И «потом» никогда не наступало. Ей казалось, что он выбрал формулы и теории вместо неё. Что мир в его чернильнице интереснее, чем она. Её детство прошло в тени его величия, и эта тень была холодной.

А потом он умер. Тихо, как и жил – за тем самым письменным столом. И мир, и без того тихий, стал совсем беззвучным. Большой дом оглушила пустота.

Теперь некому было мешать. И не к кому было прорываться. Теперь она могла бы кричать, топать ногами, разбрасывать его бумаги – и никакого «не мешай» не последовало бы. И от этого было в тысячу раз больнее.

Она сидела в его кабинете, в кресле, которое ещё хранило форму его тела, и смотрела на горы непонятных, дорогих ему записей. И в этой тишине к ней пришла Фея. Не яркая и не весёлая. Она была похожа на серый осенний свет, на само воплощение тихой печали.

– Ты так хотела, чтобы он был досягаем, – сказала Фея без предисловий. – Чтобы оторвался от стола. Чтобы услышал тебя сразу, а не «потом».

– Да, – прошептала Ара, и слёзы покатились по щекам. – Но теперь поздно.

– Поздно просить его поиграть. Но не поздно получить ответ. Ты знаешь, что он всегда отвечал тебе? Просто очень медленно. Годами. Вот, смотри.

Фея провела рукой по полкам.

– Эта книга об океане, которую он подарил тебе в шесть лет, – это был его ответ на твой вопрос «Пап, а что там, под водой?». Этот сложный глобус в углу – ответ на твоё «как устроен мир?». Вся эта комната, весь его труд – это долгие, кропотливые письма тебе. Письма в будущее. Он не умел быть простым и быстрым. Он думал глубоко, и отвечал ещё глубже. А теперь… теперь пропала последняя преграда. Стол. Больше ничего не мешает.

– Но как? – Ара сжала ручки кресла. – Как его спросить?

– Так же, как и всегда. Вслух. Или про себя. Задай вопрос и прикоснись к тому, что было им: к книге, к его очкам, к этой старой ручке или просто к его образу в сердце. И замри. Ответ придёт не в словах. Он придёт прямо в сердце. Тёплой волной. Внезапной догадкой. Ясностью, которой не было ещё секунду назад. Потому что теперь ему не нужно переводить язык своей сложной науки на язык маленькой девочки. Теперь он говорит с тобой на языке любви. А он у него… всегда был. Просто очень тихий.

Ара, сомневаясь, подошла к столу. Она взяла его тяжёлую, потёртую ручку. «Пап… – мысленно начала она. – Это правда, что ты любил меня больше всех своих формул?»

И она почувствовала. Не голос. А внезапное, ясное как день, воспоминание. Как он однажды, глубокой ночью, вышел из кабинета, подошёл к её кроватке, поправил одеяло, и долго-долго смотрел на неё. И на его усталом лице была такая нежность, которую она никогда не видела днём.

Это воспоминание влилось в неё, как тёплый мёд, согревая изнутри. Ответ.

«Пап, что мне делать? Мне так страшно и одиноко». Она прижала ладонь к стопке его бумаг. И в голове, словно сама собой, возникла строчка из давно забытого стихотворения, которое он когда-то читал ей на ночь: «Будет самой счастливой твоя и моя земля. В это верит отец! И ты – непременно – верь!..»

С тех пор кабинет отца перестал быть склепом. Он стал почтовым отделением между двумя мирами. Ара научилась этой тихой беседе. Она рассказывала ему о своей жизни, о победах, о горестях, а ответы ловила сердцем: в случайно найденной на полке нужной книге, во внезапном решении сложной задачи, в необъяснимом чувстве поддержки, которое приходило в самый тяжёлый момент.

Однажды, уже взрослой женщиной, она разбирала его архив и нашла в самом низу ящика детский рисунок. Её рукой, в пять лет. Кривой домик, солнце с лучами-закорючками и две фигурки. А на обороте почерком отца, острым и учёным, было написано: «Вопрос к Аре: «Где же папа?». Ответ: «Папа – держит солнце надо мной, просто его не видно сейчас».

Она рассмеялась сквозь слёзы. Фея права. Он отвечал. Всегда. Просто очень медленно. А теперь его ответы стали мгновенными. Потому что великий учёный наконец-то освободился от своего письменного стола.

И всё его внимание, вся его громадная, неловкая, тихая любовь теперь принадлежали только ей. И она может получать её в любое мгновение, просто прикоснувшись к памяти, и задав вопрос.

И услышать ответ прямо в сердце тихим, беззвучным шёпотом, который понятнее любых слов.

О пустой вазе и Кинцуги*

*Кинцуги – японская реставрация разбитой посуды, где сколы не маскируются, а подчёркиваются специальным лаком, смешанным с порошком из золота, серебра или платины. Трещины и осколки не маскируют, их выделяют и преображают в источник красоты и силы, показывая, что жизненные трудности не повод для забвения, а важная часть уникальной истории.

Жила-была девочка по имени Лада. С самого детства она мечтала, как станет счастливой женщиной, и у неё будет самая счастливая семья в мире. Не просто дом и муж, а тёплое сияющее любовью уютное пространство-кокон. Где двое понимают друг друга с полуслова, где нет громких ссор и ледяных молчаний.

Но её собственная семья была иной – тихой, холодной, где мама и бабушка жили, словно соседи в одной квартире. А ещё с детства была боль, которую она глубоко запрятала: предательство отца, оставившее в душе шрам недоверия.

Когда она выросла в прекрасную девушку, встретила Дена. И ей показалось, что вот он – тот самый кокон. Ден был надёжным, спокойным, и Лада со всей силой своей нерастраченной мечты начала строить с ним «счастливую семью».

Правда строить она умела только так, как видела – стараясь избегать конфликтов, замалчивая свои страхи и обиды, создавая идеальную, но очень хрупкую картинку.

А глубоко внутри жил её детский страх: «Меня предадут и бросят». И этот страх стал невидимым дирижёром её действий.

Она неосознанно стала проверять любовь Дена. То холодностью после мелкой ссоры – «посмотрим, будет ли он меня утешать». То немой обидой за невыполненные (и даже не озвученные!) ожидания.

Она не умела говорить себе: «Мне страшно, что и он разлюбит», поэтому молчала и ждала, когда Ден обо всём догадается.

А Ден, честный, но простой мужчина, не понимал этих тихих бурь. Он чувствовал стену, но не знал, как через неё пробиться. Ему стало одиноко в их идеальном, но таком безвоздушном доме.

И тогда случилось то, чего Лада боялась больше всего. Ден изменил. Не в отместку, а от того самого одиночества и желания почувствовать себя нужным, понятым, любимым.

Мир Лады рухнул. Её идеальная ваза «счастливой семьи» разбилась вдребезги. Всё, во что она верила, оказалось обманом. Она металась между яростью, желаниями отомстить и выгнать его вон, и страшной, леденящей мыслью: «Я сама всё испортила». Она не знала, как жить дальше.

В одну из таких бессонных ночей, когда слёзы уже высохли, а в груди была лишь ледяная пустота, в комнате появилась Фея Разбитой Вазы. Она держала в руках красивые осколки и маленький пузырёк с золотистым сиянием.

– Ты хочешь знать, как простить? – спросила Фея, и её голос звучал как шелест страниц мудрой книги.

– Да! – выдохнула Лада. – Как стереть эту боль? Как забыть?

– Это самый неправильный вопрос, – покачала головой Фея. – Прощение – не ластик. Оно не стирает поступок. Важнее не «как простить», а «что ты хочешь сохранить»? Потому что простить можно и на прощание. А можно простить и остаться. Но для этого нужно разобрать руины, и понять, что ты хочешь построить заново.

Фея положила перед ней осколки от воображаемой вазы.

– Подумай. Что для тебя было в этой вазе? Что ты хочешь спасти? Может быть образ «идеальной семьи»? – Фея указала на самый большой с острым краем осколок. Он сиял холодным светом.

– А может быть образ дома и комфорта? – Этот осколок был поменьше и оказался неприятно шершавым.

– Или чтобы не чувствовать себя брошенной? – Фея показала осколок с такими острыми краями, что Лада поранилась, едва к нему прикоснувшись.

– А может быть ты думаешь о самой любви к человеку, с которым тебе было по-настоящему хорошо, пока страх не возвёл стену? – Фея показала на небольшой осколок, сияющим зеленоватым светом.

– Или это мысли про возможность построить настоящие отношения – не идеальные, но живые, с доверием, разговорами и правдой, пусть и поверх трещины?

Лада смотрела на осколки и плакала. Она поняла, что больше всего хочет спасти последнее. Не призрак идеала, а шанс на что-то настоящее.

И не из страха одиночества, а потому что под грудой обид она все ещё чувствовала что-то живое – к нему, и к себе той, которой она могла бы быть.

– Простить не значит остаться, – повторила Фея. – Простить – значит освободить своё сердце от яда ненависти и мести, чтобы ясно увидеть путь. Ты можешь простить его и уйти, если поймёшь, что доверие не вернуть. И это будет достойно. А можешь простить и дать шанс. Не ему, а вашим новым отношениям, которые будут построены на обломках старых. И это тоже будет достойно. Главное сделать свой выбор.

– Разве что-то хорошее можно построить на обломках? – всхлипнула Лада.

Фея протянула ей золотой клей – не для того, чтобы склеить вазу так, будто ничего не было. Трещины навсегда останутся видны. Этот клей был для создания новой мозаики – более сложной, прочной и ценной, потому что каждый осколок прошлого будет обработан осознанностью, и уложен на своё место.

– Дорогая, – мягко сказала Фея. – Твоя жизнь не «случается» сама, это ты её «случаешь». Осознание осколков проходит через важные этапы.

И первый – взять свою долю ответственности. В отношения каждый вкладывается поровну, но каждый за свою половину отвечает на все сто процентов.

– Это как?

– Это значит признать, что твои неисцелённые страхи и молчание создали пустоту, в которой могла случиться измена. Не чтобы оправдать его, а, чтобы исцелить себя и не повторить ошибок.

– А потом что?

– Поговорить. Выслушать его боль. Рассказать свою. С предельной честностью.

– Я не смогу пройти через этот ад откровений. – испуганно прошептала Лада.

– И не надо в одиночку. Это опасно: ураган взаимных упрёков обладает разрушительной мощью. Идите к посреднику, семейному психологу. Он будет не за тебя или Дена, он будет за вас обоих против вашей проблемы, и поможет родиться новому пониманию. И уже после этого, вы сможете решить, какими правилами будет жить ваша новая мозаика. Может быть это будет Полная прозрачность? Или умение говорить о страхах и ожиданиях вслух? Слушать без оценок? Просить поддержку? Эти правила вы напишете вместе, как два раненых, но выбравших друг друга союзника.

Лада отважилась спасти свою любовь. Она проделала этот нелёгкий путь. Было мучительно больно, стыдно и страшно. Они с Деном говорили, плакали, признавались в своих одиночествах.

Они увидели друг друга без масок «идеальной жены» и «надёжного мужа» – уязвимыми, напуганными, сбившимися с пути добрыми людьми. Они простили. И прощение это было не сладким, а горьким, как лекарство.

Она простила его за измену. Он простил её за холодную стену. Они помиловали самих себя за то, что довели друг друга до такого.

И они остались. Не чтобы склеить старую вазу, а чтобы собрать из её осколков новую уникальную мозаику, соединив с золотым клеем доверия и честности.

Их отношения стали другими. Не такими, как в её детской мечте. Они стали крепче. Потому что теперь они знали силу правды и цену доверию.

Трещина на их общей истории осталась, но они научились смотреть не на неё, а на сложный, прекрасны узор, который создали вокруг. И эта картина была прочнее любой цельной, но пустой внутри вазы.

Про бриллиант Лары

В городе, где деревья тянулись к небу, будто прося о чём-то, жила девочка Лара. Её сердце пело странную, сладкую песню о женском счастье. Оно виделось ей тёплым одеялом из смеха детей, крепких объятий на рассвете и чувства, что ты – самый драгоценный бриллиант в чьей-то ладони.

Но мир вокруг Лары был выткан из другой пряжи. Её бабушка, одна поднявшая троих детей, сухо говорила: «Мужик – это ненадёжно. Рассчитывай на себя».

Мать, ушедшая в работу с головой после горького развода, твердила: «Карьера, дочка. Деньги – вот твоя уверенная свобода».

Слово «свобода» пахло одиночеством и остывшим кофе в пустой квартире.