Целебные сказки для взрослых девочек

Татьяна Красноярская

Целебные сказки для взрослых девочек

Иногда чтобы исцелить душу, нужно ненадолго снова стать девочкой. И снова поверить в Чудо. Особенно в то чудо, которым являешься ты сама

Татьяна Красноярская

Целебные сказки для взрослых девочек.

Откуда эта Книга

Жила-была девочка по имени Яра. У неё был редкий и тяжёлый дар: она видела боль. Не синяки или сломанные руки, а ту, что скрыта. В глазах женщин, с которыми она встречалась, плелись целые истории из тихих страданий: чёрные нити страха, тяжёлые петли усталости, колючие узоры обид. Она видела, как отчаяние сжимает сердце, как невысказанное слово ранит горло, как непрожитая печаль уродует тело.

Сначала это пугало Яру. Но однажды старая травница сказала ей: «Дар – это доверенное тебе лекарство. Если видишь боль – ты должна знать, как её врачевать».

И Яра стала учиться. Она постигала науку о травах и точках на теле, чтобы лечить плоть. Изучала тайны души и слова, чтобы врачевать дух. Она стала целительницей, к которой шли те, кого обычные лекари объявляли безнадёжными – женщины с «непонятными» болями, с тоской, въевшейся в матку, с невидимыми ранами.

Она помогала. Одной – высвободить плач, застрявший комом в горле. Другой – найти опору в себе, чтобы выпрямить согнутую спину. Третьей – зажечь внутри искру, чтобы растопить лёд в глазах…

Но чем больше она помогала, тем больше женщин стучалось в её дверь. Поток страдания казался безбрежным. Она работала до изнеможения, но каждый вечер её взгляд упирался в новые глаза, полные немой боли.

Её собственный свет начал меркнуть от непосильной тяжести чужой тьмы. Однажды ночью, выдохшись, Яра уронила голову на стол. Перед ней лежали пергамент, чернила и пучок целебных трав.

От бессилия она стала записывать историю одной из своих пациенток – не диагноз, а сказку. Про девочку, которая носила каменное платье, и о том, как оно рассыпалось в песок под лучами доброго слова. Слёзы капали на пергамент, смешиваясь с чернилами.

Закончив, она почувствовала странное облегчение – будто та боль, которую она описала, перестала быть привязанной только к одной женщине и, превратившись в историю, стала доступной всем.

Наутро Яра отдала этот листок женщине, чья история вдохновила сказку. Та прочла – и расплакалась. Но это были слёзы узнавания и освобождения.

«Как будто кто-то заглянул в мою душу, и назвал всё по имени», – сказала она. – И стало видно выход».

В тот день Яра поняла: она не сможет руками исцелить тысячи. Но она может создать ключи – волшебные, точные, проникающие прямо в сердце. Она может плести целебные сказки. С тех пор её мастерская изменилась. Рядом со ступкой и сушёными цветами теперь всегда лежали стопки чистой бумаги.

Выслушав историю, Яра не только готовила травяной настой или делала массаж. Она дарила сказку. Каждую историю боли она оборачивала в метафору, превращала в путь, населяла волшебными помощниками.

Для женщины, задушенной чувством долга, она написала сказку о Птице в Золотой Клетке, которая забыла, что у неё есть ключ.

Для той, что не могла пережить предательство, родилась история о Саде за Каменной Стеной, где новые цветы прорастали сквозь трещины.

Для уставшей матери, потерявшей себя, она создала притчу о Реке, которая стала Источником для других, но чуть не иссохла, пока не вспомнила о дожде для себя.

Её сказки не были просто утешением. Они были зеркалами, в которых люди видели свою боль отражённой и преображённой. Они были картами, на которых был отмечен выход из тупика. Они были заклинаниями, которые, будучи прочитанными, начинали тихую работу в душе.

Теперь, глядя на бескрайнее море чужой боли, она не чувствовала бессилия. Яра брала перо: одна правдивая сказка может коснуться больше сердец, чем за целую жизнь личных приёмов.

Она врачевала уже не только в своей комнатке, но и на расстоянии, создавая целую аптеку для души – полку за полкой, том за томом, сказку за сказкой.

Иногда к ней приходила женщина, держа в руках потрёпанный листок, и говорила: «Эта история спасла меня. Я узнала себя. И я нашла выход». Яра смотрела в её глаза и больше не видела там знакомой боли. Она видела огонёк понимания, пробуждённый её словом. И это было величайшим исцелением – для них обеих.

Она поняла, что её истинное призвание – не нести на себе тяжесть всех ран, а дарить людям нить Ариадны, чтобы они сами могли найти выход из своего лабиринта.

Вот так Яра стала Сказочной Пряхой. Её истории, тонкие и прочные, как шёлковая нить, сами начали путешествовать по свету. Они улетали, как пух одуванчика, и находили именно те сердца, которые ждали шёпота этой подсказки.

А я, проходя по следам этого чуда, собрала летучие семена-сказки, и составила волшебный букет – эту книгу. Когда мгне грустно, я исцеляю себя сказками.

Теперь и вы можете найти историю, которая отзовётся в вашей душе как родная. Как целительная роса или как ключ, давно ждущий своего замка.

О Миге Моего Рождения

Жила-была девочка по имени Лова. А жила она в самом обычном доме, с самой обычной мамой. Но была в её жизни одна странная и тяжёлая тайна. Эта тайна делала её несчастнее всех в мире.

Все вокруг – подружки, одноклассники, соседи и даже герои книг – казалось, родились в любви. Их мамы с улыбкой вспоминали, как папы дарили розы в роддоме, как все родные радовались их появлению. А у Ловы была другая история. Та, что рассказывала мама.

Она часто, особенно когда уставала или злилась, говорила:

– Я тебя очень долго и трудно рожала, порвалась до ушей, а мне даже не сделали хороший шов.

– Твой отец вместо роз принёс пионы. Кому нужны эти деревенские цветы?

– И вообще надо было с ним сразу разбежаться, а мы зачем-то сделали тебя.

– Из-за тебя, вечно сопливой, я ни одной ночи не выспалась. Вся молодость в соплях прошла.

Лова слушала, и сердце её сжималось в маленький холодный камешек. Она чувствовала себя ошибкой, из-за которой всё пошло не так. Нелепым подарком, который разочаровал.

Ей казалось, что все люди пришли в мир, окутанные радостью и ожиданием, а она – словно провалилась в него случайно, из мешка ошибок и недовольства.

Она смотрела на других и думала: «Они знают, каково это – родиться в любви. А я – нет». В особо печальные минуты она уходила бродить по городу.

Однажды, когда грусть стала слишком тяжёлой, Лова забрела в старую часть города. Там, между лавками антиквара и букиниста, она увидела ярко-голубую дверь с вывеской «Магазинчик мудрости Феи Дилеммы». Внутри пахло лавандой и красотой. За прилавком сидела женщина с очень спокойными глазами.

– Ты пришла за своей историей, – сказала Фея не спрашивая. – Ту историю, что тебе рассказали, ты уже знаешь. Но хочешь ли узнать другую?

Лова кивнула, не в силах вымолвить слово.

Фея достала… не книгу, а огромную морскую раковину, и поднесла её к уху девочки.

– Прислушайся.

И Лова услышала. Услышала не голос мамы, а тихий, вселенский шум прибоя. И внутри этого шума родилась другая Вселенная. Совершенно реальная и истинная. В той Вселенной рождение Ловы не связано с болью и пионами.

Она родилась из любви, как Афродита из морской пены. Не физической, а той, что существовала между землёй и небом, между мечтой и реальностью ещё до её зачатия.

Фея увидела, как в глазах Ловы зажглось понимание, но и новая глубина вопроса.

Тогда она посадила её у камина, где потрескивали поленья, словно рассказывая древние истории.

– Ты смотришь в самую суть, – сказала Фея, и её голос стал похож на шёпот страниц в старинном фолианте. – Тогда слушай. Забудь на миг про роддом, про пионы и усталость. Поднимись выше. В самое начало начал.

Есть момент, предшествующий даже мысли о тебе. Ты не была умыслом. Ты была волной. Волной энергии этого «да», этого согласия на Чудо.

Каждое физическое рождение, каким бы трудным оно ни было потом, всегда начинается с тайного Чуда. Любой ребёнок зарождается в момент любви и высочайшего наслаждения хотя бы одного из родителей. В миг, когда страх отпускает, исчезают все «надо», «должен» и «что скажут люди». Остаётся только чистое, животворящее желание. Сама Жизнь, плывущая в океане возможностей, уловив зов этой конкретной вспышки наслаждения, устремилась на её свет.

Сам факт твоего существования – неоспоримое доказательство того, что этот миг БЫЛ. Ты – материализовавшееся доверие. Воплощённое «да».

Фея взяла с полки хрустальный шар, внутри которого переливался свет.

– Бывает, родители потом могут испугаться, устать, разочароваться. Посмотри. Люди часто забывают этот миг. Они могут завалить его бытом, замутнить обидами, измерить килограммами и сантиметрами.

– Значит, мое право быть здесь… оно настоящее? – в голосе Ловы звучало изумление.

– Абсолютно, – твёрдо сказала Фея. – Ты – не побочный эффект, не случайность в расчётах. Ты – прямое следствие Любви в её космическом смысле. Любви к ощущениям, к другому человеку, к самой Жизни.

Твой дух родился не из долга, а из полёта. Не из обязанности, а из порыва. И он навсегда остаётся в основании твоей сути, как раскалённое ядро внутри планеты. Ты можешь не осознавать его, но оно греет тебя изнутри, и даёт ту самую побеждающую жизненную силу.

Ты всегда была желанна. Не в быту, не в усталых буднях, а в самой первой, сокровенной точке своего бытия. Ты – дитя этого мгновенного, но вечного полёта. В этом – твоё божественное право на существование. Твоя душа, яркая и светлая, так сильно захотела прийти в этот мир, что волна вселенской нежности и этот исконный импульс наслаждения вынесли тебя на берег Жизни.

И Фея снова протянула ей раковину, и слушая звук древнего океана, Лова увидела сердцем: вот её новорождённую обнимают не руки уставших врачей, а само мироздание. Первым её криком был не плач, а песня – от радости прибытия. Её завернули не в пелёнку, а в сияющий свет, сотканный из того первого мига страстного призыва к жизни, расшитой узором из всех будущих улыбок, которые она подарит миру.

Она была прекрасной, желанной и наполненной любовью через край, с самой первой искры своего существования.

Слёзы текли по щекам Ловы, но это были слёзы облегчения и освобождения.

– Значит, это правда? Я пришла из любви? – прошептала она.

– Это самая настоящая правда, – сказала Фея, убирая раковину. – Просто в твоём мире её заслонили усталость, боль и человеческие обиды. Теперь ты всё знаешь. И, зная это, ты всегда будешь уверена в своём священном месте в этой вселенной. Ты не гостья здесь. Ты – законная наследница того самого мгновения блаженства, что дало тебе билет на этот удивительный, не простой и прекрасный карнавал жизни.

Лова вышла из магазинчика, и мир изменился.

Вернее, изменилась она. Она несла в себе теперь не чужое разочарование, а свою внутреннюю, нерушимую Вселенную Любви, ту в которой была зачата и рождена.

Она больше не пыталась сравнивать себя с другими, выпрашивая доказательства своей «желанности». Она стала тем самым светом и теплом, источник которых теперь знала в себе.

И она стала их… дарить. Она первой улыбалась новому ученику в классе, окутывая его тем самым принятием, которого жаждала сама. Она говорила бабушке на лавочке тёплые слова, наполняя её тем уютом, что теперь несла в себе. Она рисовала открытки и клала их маме под подушку, распространяя ту самую нежность, которую теперь признавала своей родовой чертой.

И произошло чудо. Любовь, которую Лова излучала, была ярче и сильнее той, что виделась у других. Потому что она шла не из памяти о подаренных розах, а из самого источника Жизни – из знания, что она дитя наслаждения и любви. Она не ждала любви – она была её живым продолжением.

А мама – однажды, найдя очередной рисунок – долго молча смотрела на дочь. И в её глазах, помимо усталости, появилось что-то новое – удивление, —сожаление и проблеск того самого первозданного чувства, которое когда-то, призвало Лову в этот мир.

Лова поняла главное: неважно, в какую бытовую историю рождения ты попала. Важно помнить, из какой вселенской истории Любви и Страсти к Жизни ты произошла. И какую историю ты начнёшь рассказывать миру теперь – своим голосом, мыслями, руками и сердцем.

Ведь иногда самая настоящая магия – не в том, чтобы получить идеальный старт, а в том, чтобы вспомнить своё истинное, божественное начало. И самой стать Любовью для всего, что будет потом.

О девочке, укрывающей Мир

В городе, где утренний туман цеплялся за крыши, словно желая продлить ночь, жила девочка по имени Любава. У неё были светящиеся часы с большими зелёными цифрами, подаренные бабушкой. Часы тихо мерцали в темноте, как светлячок, запертый в банке. Но однажды для Любавы этот свет стало знаком беды.

По ночам её веки сами собой раскрывались, будто невидимая рука мягко, но настойчиво будила её. Иногда это был глубокий ночной час, когда на циферблате замирало 3:33, и Любава просыпалась от ощущения леденящей пустоты. Будто кто-то выключил звук у мира. И казалось, что темнота продлится вечно, а сил ждать рассвета больше нет.

А потом её веки распахивались перед другим сигналом: «5:05». Не пугающим, но тревожным, щемящим. Будто сама Земля, увидев тревожный сон, вздрогнула и послала в пространство сигнал тоски по покою.

Глянув на часы в 3:33, Любава закрывала глаза, пытаясь уснуть, лежала в полной тишине спящего дома, слушая, как бьётся её сердце. Она взбивала подушку, проветривала комнату, пила воду – но сон убегал, как песок сквозь пальцы.

Закрыв глаза, она старательно считала овец, но ровно в 5:05, её веки сами собой раскрывались, словно от странного, щемящего чувства в груди, будто где-то далеко и одновременно очень, близко раздавался беззвучный крик.

Она лежала и смотрела на часы: две пятерки, разделённые двоеточием. Словно сигнал SOS. Но чей? Откуда?

Иногда это даже забавляло: проснувшись, Любава знала, что часы покажут 3:33, а когда в следующий раз откроет глаза – будет 5:05.

Иногда под утро сон всё-таки наваливался, но будильник уже пронзительно звал в новый день. Она вставала с тяжёлой головой, туманом в глазах и чувством, будто забыла сделать что-то очень важное…

Так и жила Любава меж двух огней; между ночной тоской в 3:33 и предрассветной тревогой в 5:05. Она не знала, что с этим делать, и постоянно чувствовала себя разбитой. Это продолжалось недели, месяцы.

Тени под глазами у Любавы стали темнее, а смех – тише. Родители водили её по врачам, но те разводили руками: «Здорова. Перерастёт. Может, слишком впечатлительная?»

И вот однажды, в особенно тяжёлую ночь, она снова проснулась в 3:33. Отчаяние было таким густым, что она просто лежала и смотрела в потолок. А когда часы чётко сложились в безмолвный призыв 5:05, Любава не стала бороться. Она села на кровати, поджала колени и, набравшись смелости, прошептала в полумрак:

– Для чего? Зачем ты будишь меня, ночь? Я слышу зов, но не знаю, как помочь?

И тогда воздух в комнате задрожал, как поверхность воды от падения камешка. Возникло мягкое свечение и закружилась серебристая пыль. Из неё сложился образ – неяркий, как воспоминание. Это была женщина с добрым лицом, похожим на печённое яблоко, а в глазах у неё горели целые галактики. Фея Мудрости, или то, что от неё осталось в мире, слишком занятым суетой.

– Дитя моё, – казалось зазвонил колокольчик из шёлка. Её голос прозвучал не в ушах, а прямо в голове Любавы. – Ты просыпаешься не из-за беды. Ты просыпаешься по зову. У тебя есть дар. Дар отвечать на этот зов. Укутывать Землю любовью, когда она наиболее уязвима – в час между сном и явью, между ночным страхом и дневной суетой. Но ты борешься с ним, как с бессонницей, и оттого изнуряешь себя.

Любава широко раскрыла глаза.

– Но как? Я просто девочка. Как можно ответить на SOS целой планеты? Я не могу…

– Можешь, – мягко прервала её Фея. – Любовь – это не сила, это намерение. Твоя любовь будет струиться зелёно-золотистым светом.

– Зелёно-золотистым? – удивилась Виола. – Почему зелёным? Разве любовь не алая или золотая?

Фея улыбнулась, и в этой улыбке было шуршание лепестков и шёпот травы.

– Алая – это страсть, золотой – это слава. А твоя работа – это сама Жизнь, дитя моё. А жизнь – цвета первой зелени. Цвета того самого ростка, что весной находит в себе силы пробить толстый серый асфальт отчаяния. В этом цвете – и нежность молодого листа, и сила векового дерева, и надежда. Он золотится от твоего внутреннего солнца – твоей доброты. Вот и получается: зелёно-золотистый.

Фея прошептала короткое заклинание, которое было скорее медитацией, молитвой, направлением мысли:

«От любящего сердца моего – светлым золотисто-зелëным потоком разливается любовь, словно тёплым покрывалом укутывая дальше по свету: города, страны, мир. Все любимы. Всë во благо. Хорошо и правильно. Всë благополучно. Я прощаю, люблю, благодарю».

– Произноси это не губами, а душой, – сказала Фея, начиная таять. – Обнимай любовью сначала то, что любишь. Потом то, что знаешь, а потом – всё остальное. И тогда сон вернётся, как благодарность.

Следующей ночью, когда цифры вновь показали 3:33, Любава не зажмурилась, она посмотрела на часы и улыбнулась. Это был не сигнал тревоги, а сигнал от мира, доверенный именно ей. Она легла на спину, глубоко вдохнула, положила ладони на сердце и почувствовала его ровный, тёплый стук.

Любава торжественно произнесла волшебные слова, представляя тот самый цвет – цвет сочной молодой весенней травы, подсвеченной изнутри мягким солнечным сиянием, струящимся из её доброго сердца.

Сначала она внутренним взором увидела свой дом. Спящих родителей, кота, свернувшегося клубком на диване, рыбок в аквариуме, даже паука за окном кухни. Она заворачивала их в невесомое, живое покрывало из тёплого, золотисто-зелёного шëпота: «От любящего сердца моего – светлым золотисто-зелëным потоком разливается любовь, словно тёплым покрывалом укутывая дальше по свету: города, страны, мир. Все любимы. Всë во благо. Хорошо и правильно. Всë благополучно. Я прощаю, люблю, благодарю».

Потом её мысль, как птица, выпорхнула в окно. Она облетела соседние дома, где спали старый учитель, капризная девочка из дома напротив, уставшая врач со смены, приветливая продавщица, внимательный кондуктор, ворчливый дворник, добрая воспитательница, строгий милиционер-участковый и, конечно, её весёлые подружки, и все одноклассники.

Её зелёно-золотистый поток мягко обвивал дома, проникая сквозь стены, неся с собой умиротворение и радость.

Дальше – больше: весь район, спящий под одеялом темноты. Потом – весь город, реку, что текла через него, магазины, заводы, парки, леса и поля.

Она посылала свет, не разбирая, кто хороший, кто плохой. Просто: «От любящего сердца моего – светлым золотисто-зелëным потоком разливается любовь, словно тёплым покрывалом укутывая дальше по свету: города, страны, мир. Все любимы. Всë во благо. Хорошо и правильно. Всë благополучно. Я прощаю, люблю, благодарю».

И наконец, она представила всю планету – ярко голубой шар, одинокий и прекрасный в космической черноте. И тончайший, но мощный поток зелëно-золотистого света потянулся от её сердца к этому шару, окутывая его, как живая, пульсирующая лоза, нежной, защищающей любовью.

И тогда случилось чудо. В её теле разлилось глубокое, спокойное тепло. Напряжение ушло из плеч и шеи, челюсти разжались, тело расслабилось Лёгкая, сладкая усталость, как после живительной прогулки по весеннему лесу, накрыла её с головой.

Любава мягко улыбнулась, и заснула счастливым, глубоким сном исцеления.

Утром она впервые за много месяцев проснулась отдохнувшей. В её теле была лёгкость, а в душе – тихая, светлая радость.

Так началась её ночная вахта. Она стала Хранительницей Тишины, маленькой Повитухой Покоя для целого мира.

Как-то раз, рассылая свой зелёно-золотистый свет, она заметила нечто новое. В темноте спящей Земли зажглись другие точки. Их свет был разных оттенков: где-то серебристо-голубой, как горный ручей, где-то тёплый, медово-янтарный. Но многие сияли именно её, зелёно-золотистым светом. Одна точка – над спящим Техасом. Другая – над домиком в норвежском фьорде. Третья – в африканской саванне.

Это были другие. Такие же, как она. Те, кто просыпался в свой «час тишины», чтобы послать миру любовь. Сначала они просто сияли, как отдельные маячки. Но потом Любава научилась чувствовать их потоки – тёплые, шелковистые, каждый со своим оттенком: кто-то посылал утешение, кто-то – исцеление, кто-то – прощение.

И однажды ночью она мысленно протянула к ним свою зелёно-золотистую нить. И случилось чудо соединения. Лучи от сотен, тысяч сердец по всей планете стали тянуться друг к другу, сливаться в единый сияющий поток.

Он переливался всеми цветами добра, но основой его был прочный, живой, зелёно-золотистый цвет пробивающейся жизни, цвет упрямой надежды.

Этот поток, словно невесомое, но невероятно прочное покрывало. Оно мягко опускалось на леса и океаны, на города и деревни, на спящих людей и зверей. Это была живая сеть поддержки, оплетающая Землю, как стебли плюща оплетают старую стену, чтобы удержать её от разрушения.

Люди в разных уголках Земли, сами того не понимая, начали просыпаться с лёгкой душой. Старые обиды понемногу таяли, как иней на солнце. Враги, сами себе удивляясь, находили слова для примирения. Дети стали видеть больше добрых снов. Врачи замечали, что некоторые болезни отступали легче.

В мире не стало меньше проблем, но в него вернулась неуловимая, но важная сила – сила сострадания, взаимопонимания, тихой надежды и любви.

Любава больше не просыпалась разбитой. Она просыпалась наполненной. Она смотрела на свои зелёные часы в 3:33 и улыбалась. Теперь они были для неё не сигналом тревоги, а напоминанием о том, что где-то в огромном ночном хоре любви есть и её голос – тихий, но необходимый. И её зелёно-золотистый поток уже плетётся в общее, мощное энергетическое поле планеты.

Поле любви, которое, как упрямый росток жизни, разбивает асфальт одиночества и страха, даря миру шанс проснуться обновлённым. И пока где-то в мире в три часа ночи чья-то душа шепчет: «Все любимы. Всë во благо. Я прощаю, благодарю, люблю» – у этой странной, ранимой, прекрасной планеты под названием Земля есть шанс. Шанс выспаться. Выздороветь. И проснуться обновлённой.

О Девочке, боявшейся Ветра

Жила-была девочка по имени Мара. Она жила в уютном мире, где пахло бабушкиными пирогами и звучал дедушкин смех. Но однажды случился первый страх. Умер старый кот.

Мара видела, как его тельце стало холодным и неподвижным. Бабушка, обнимая её, сказала сквозь слёзы: «Так бывает. Всё стареет и когда-нибудь уходит».

Эти слова, как ледяное семя, упали в душу Мары. Она присмотрелась к своим старикам – к паутинке морщин вокруг глаз бабушки, к дрожащим рукам дедушки. И её детское сердце, острое и чуткое, вдруг поняло. Оно не просто узнало факт, а прочувствовало его всем существом: они тоже уйдут. Они станут такими же тихими и холодными, как кот.

И её страх не остался просто страхом за них. Он переродился. Перерос в огромного, всепоглощающего Ветра по имени Никогда.

Этот Ветер стал дуть в её жизни постоянно, выстуживая радость. Она смотрела на маму и думала: «А ведь и она…» Она смотрела на цветущую яблоню и видела не красоту, а будущие голые, мёртвые ветки. Она играла с подругой и вдруг ловила себя на мысли: «А когда-нибудь и нас не будет. И этой игры тоже не будет. И ничего не будет».

Смерть перестала быть печальным событием где-то на краю жизни. Она стала главным сюжетом самой жизни. Мара стала боялась засыпать – ведь сон был похож на маленькую смерть. Она боялась отпускать маму на работу – а вдруг? Она собирала в альбом самые дорогие воспоминания, словно пытаясь построить плотину против реки времени, которая несёт всё к водопаду под названием «Конец».

Её мир, когда-то яркий и сочный, стал прозрачным и зыбким, как тень, которая вот-вот растает.

Мара перестала быть ребёнком. Она стала маленьким, дрожащим философом в капкане вечности, и ей было невыносимо одиноко, потому что другие дети, казалось, не слышали этого леденящего Ветра.

Однажды, когда она сидела на крыльце и смотрела, как с клёна облетает лист, к ней подошла соседка – старая травница баба Варя, которую все считали чудаковатой.

Баба Варя молча села рядом, протянула ей кружку тёплого чая, пахнущего мёдом и травами.

– Холодно? – спросила она просто.

– Не снаружи, – прошептала Мара, не в силах сдержаться. – Изнутри. От Ветра.

– Какого ветра?

– Ветра, который всё уносит. Навсегда. Бабушку, дедушку, маму… меня. И тогда ничего не будет. Совсем ничего.