Пленники прошлого

Если бы не эта чудовищная, сломавшая все на своем пути катастрофа, жизнь Наташи в деревне можно было бы назвать почти идиллической. Тишина, свежий воздух, покой. Но она была подобна красиво обставленной камере, где узник медленно угасал. Она пошла в местную школу. Небольшую, почти домашнюю. Учителя и ученики поглядывали на нее с любопытством, но лишних вопросов не задавали. В современном мире уже никого не удивишь беременной школьницей, хоть это и оставалось событием из ряда вон. Одни считали, что она «гулящая», другие – что несчастная. Шептались, конечно, но открытых издевательств не было. Наташа училась механически, ее голова была занята другим – она слушала не учителя, а тихие толчки внутри себя, которые с каждым днем становились все ощутимее.

Бабушка и тетя, к удивлению Наташи, оказались замечательными. Строгими, да. Тетя зорко следила, чтобы та вовремя ела правильную еду и не таскала тяжести. Бабушка, бывало, ворчала, глядя на ее учебники, что «в наше время о другом думали», но по утрам она приносила ей в комнату парное молоко и гладила по голове, словно чувствуя ее неизбывную тоску. Они заботились не о «опозоренной девчонке», а просто о девушке, которой выпала тяжелая доля.

Единственной живой, бурлящей ниточкой, связывавшей ее с прежней, столичной жизнью, была Лера. Она приезжала на выходных, врываясь в деревенскую тишину, как ураган. Она была в ярости от решений Алексея Петровича и в выражениях не стеснялась.

– Это просто средневековое мракобесие! – шипела она, расхаживая по комнате, пока Наташа сидела у окна. – Продал тебя, как вещь! И этот подонок Котов… Ты с ним вообще не разговаривай, когда он звонит. Слышишь? Ты его в грош не ставь! Влез придурок, заявил всем, что это его ребенок.

Ее энергия и бескомпромиссность хоть ненадолго, но возвращали Наташу к жизни, напоминая, что где-то там существует другая реальность – где можно кричать, злиться и быть свободной.

Мать Наташи приезжала часто, привозила целые сумки: красивые вещи для малыша, дорогие витамины, книги, вкусную еду. В ее визитах была щемящая жалость и нескрываемое чувство вины.

– Держись, доченька, – шептала она, обнимая Наташу, и в ее глазах стояли слезы. – Все устроится. Вот родится малыш… все будет по-другому.

Но Наташа молчала. Она принимала подарки, благодарила, но ее глаза оставались пустыми. Все было как в идеальной, чужой жизни: забота, покой, подготовка к материнству. Не было только одного – ее самой. Ее воли, ее любви, ее будущего. Она была инкубатором, хранителем «единственного шанса», живым памятником собственному разрушенному счастью. И в тишине деревенских ночей, прикладывая руку к животу, где билась новая жизнь, она чувствовала лишь ледяную пустоту и тихую, беззвучную ненависть ко всем, кто сделал ее заложницей этой, внешне такой благополучной, тюрьмы.

Глава 9.

Пока Наташа находилась в своем заточении, отрезанная от мира, Стас на новом месте сходил с ума. Его отчаяние было таким же буйным и необузданным, как он сам. Он не мог понять, что случилось. Одно за другим его сообщения уходили в пустоту. Сначала он злился, потом умолял, потом снова злился, чувствуя себя загнанным в клетку зверем за тысячи километров от нее.

Он не ел, не спал, проводил часы в спортзале, избивая грушу до кровавых ссадин на костяшках, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную. Его родители смотрели на него с тревогой. Они видели, как он тает на глазах, как огонь в его глазах гаснет, сменяясь мрачной, опасной пустотой.

В конце концов, они не выдержали. Виктор Анатольевич, человек дела, нашел решение. Он договорился со своими старыми друзьями в Москве, чтобы Стас дожил у них последние месяцы учебного года и окончил столичную школу. Это был жест отчаяния, попытка вернуть сына к жизни, дав ему шанс быть ближе к Наташе, узнать правду, какой бы она ни была.

Стас, узнав об этом, испытал первую за долгое время искру надежды. Он уже собирал вещи, строил планы, как ворвется в ее школу, как заставит ее говорить, как вырвет ее из лап любой беды. В его сердце снова зажглась ярость, но теперь ярость была направлена на цель.

И в этот момент, когда он уже почти поверил в спасение, пришло сообщение. С ее номера. После долгого, давящего молчания. «Я не буду тебя ждать. Не пиши больше.»

Словно гиря ударила в солнечное сплетение. Он перечитал строчку раз десять, не веря глазам. Это была она, но это было не она. Холодная, чужая, безжизненная фраза. И он написал ответ: «Ненавижу.»

Два дня он провел в состоянии, близком к помешательству. Он просто ходил по комнате или сидел, уставившись в стену. Все планы рухнули в одночасье. Зачем ехать? Зачем что-то делать? Она сама все сказала.

А потом пришло второе сообщение. С незнакомого номера. Короткое, как выстрел в упор. «Наташа беременна от меня. У нас свадьба. Котов.»

Мир Стаса рухнул. Не просто развалился, а взорвался, разлетелся на миллионы осколков, каждый из которых впивался в самое сердце. Из его тела вырвали живьем душу. Он не кричал. Не рыдал. Он издал странный, сдавленный звук, будто животному перерезали горло, и рухнул на колени. Его сердце, то самое, что так яростно и преданно любило, разлетелось на осколки. Теперь внутри него была только черная, бездонная пустота, заполненная болью, предательством и ненавистью. Ненавистью к ней, к этому Котову, ко всему миру. Любовь, которая должна была длиться всю жизнь, была мертва. Его Талечка, его Наташа, его единственная – оказалась чужой, лживой и жестокой.

Он поднял голову. В его глазах, потухших и пустых, не осталось ничего, кроме ледяного мрака. В тот день умер не просто влюбленный юноша. Родился другой человек – жесткий, безжалостный и не верящий никому. И этот человек дал себе слово: он больше никогда и никому не позволит сделать себе так больно. Он будет сильным. Он будет богатым. Он будет таким, чтобы все, кто предал его, однажды пожалели об этом, глядя ему вслед. Стас встал с колен, на которые его поставила жизнь и сделал первый шаг без нее.

А где-то далеко, в тихой деревенской глуши, его любовь, которую он считал мертвой, дала новую жизнь. Наташа родила сына. Это случилось стремительно и почти безболезненно, словно сама природа пожалела ее. И когда акушерка положила на ее грудь теплый, влажный комочек, Наташа впервые за долгие месяцы почувствовала, что лед вокруг ее сердца дал трещину.

Мальчик был не похож ни на нее, светловолосую и сероглазую, ни, тем более, на Даниила. Он был удивительным. Его кожа имела смуглый, золотистый оттенок, унаследованный от отца. А когда он наконец открыл глаза, сердце Наташи замерло: у него была гетерохромия. Один глаз был темно-медовым, почти как у Стаса, а второй – на тон светлее, с янтарными вкраплениями. Это было так странно и так прекрасно, что перехватывало дыхание.

Этот маленький комочек, эта живая, теплая частичка того, кого она до сих пор любила, принес в ее жизнь свет. Он был ее тайной, ее сокровищем, ее единственным оправданием всему пережитому кошмару. Она назвала его Матвеем. Никаких фамильных имен. Только его, собственное, сильное имя.

И теперь, сидя в своей комнате под присмотром тети и бабушки, Наташа кормила его грудью. Малыш мирно и жадно сосал, устроившись на ее руке, его крошечные пальцы впивались в ее кожу. Она смотрела на его личико, на эти удивительные, разные глаза, и тихие слезы катились по ее щекам. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы очищения, горькой радости и бесконечной, мучительной нежности.

Он был здесь. Частичка Стаса была с ней. И пока этот малыш был жив, жива была и ее любовь. Теперь ее мир был в этой комнате, в звуке его дыхания, в тепле его тельца. И в этом новом, маленьком мире, полном тревог и неизвестности, она наконец обрела то, ради чего стоит жить.

Глава 10.

Жизнь в новой квартире, которую купил Зорин для семьи дочери постепенно обрела свой собственный, странный ритм, похожий на жизнь по строгому расписанию. Даниил пропадал на учебе, возвращался поздно, отбывая свою повинность за светлое будущее. Их общение свелось к обсуждению быта: оплатить счета, купить продукты. Они были соседями по несчастью, скованными одной цепью.

Но Наташа не сломалась. Внутри нее проснулась та самая воля, которую когда-то пытался воспитать в ней отец. Она поняла, что ее спасение – не в пассивном ожидании, а в движении. Она подала документы и поступила на заочное отделение престижного педагогического института, выбрав факультет иностранных языков. Это было логично и вызывало меньше всего вопросов.

Параллельно с учебой, материнством и этим давящим окружающим миром, она с неистовой жадностью углублялась в изучение английского. Учебники, аудиокниги, фильмы и сериалы без перевода – все стало ее оружием. Английский был не просто предметом. Он был окном в другой мир, побегом из ее реальности. В грамматических правилах и новых словах был порядок, которого так не хватало в ее жизни. Она ловила себя на том, что думает на английском, ведет внутренний диалог, и это давало ей ощущение контроля, собственной территории, куда никто не мог вторгнуться.

Ее главным светом был Матвей. Мальчик рос удивительно смышленым. Его разноцветные глаза смотрели на мир с бездонной мудростью, словно он знал какую-то великую тайну. Ирина Олеговна не чаяла в нем души. Она приезжала почти каждый день, нагруженная игрушками, книжками и дорогой детской одеждой. Она была идеальной бабушкой – нежной, заботливой, растворяющейся во внуке. В ее любви к Матвею была и бесконечная нежность, и попытка загладить вину перед дочерью.

Алексей Петрович тоже навещал, хотя и реже. Он приходил, садился в кресло и мог молча наблюдать за тем, как Матвей ползает по ковру или увлеченно строит башню из кубиков. В его строгом взгляде, когда он смотрел на внука, проскальзывало что-то теплое, почти человеческое. Но это длилось лишь мгновения. Почти сразу же его лицо снова затягивало ледяной маской, а в глазах читалась какая-то сложная, глубокая дума. Было видно, что его что-то гложет изнутри. Возможно, совесть. Возможно, понимание, что этот смуглый, непохожий ни на кого ребенок – живой итог его циничного расчета, его величайшей ошибки, которая смотрела на него двумя разными глазами. Он достиг желаемого: репутация семьи была спасена, дочь пристроена, зять на крючке. Но цена этого успеха оказалась куда страшнее, чем он мог предположить. И он не знал, как теперь жить с этой ценой.

Так и прошло четыре года. Четыре года тихой, никому не нужной семейной жизни в идеальной, стерильной квартире, больше похожей на выставочный образец, чем на дом. Они так и не смогли найти общий язык. Даниил и Наташа существовали параллельно, как два чужих астероида в одной орбите.

Детская, наивная влюбленность Даниила давно выгорела, сменившись холодной неприязнью и чувством западни. Матвей, уже подросший, смышленый мальчик с пронзительными глазами-хамелеонами, не звал его папой. В лучшем случае – «Даня». И Наташа не настаивала. Ей и самой это было не нужно.

Однажды вечером, во время очередного тягостного ужина, за которым царило молчание, в дверь позвонили. На пороге стоял Алексей Петрович. Он вошел, окинул взглядом квартиру, их отрешенные лица, и его собственное, обычно непроницаемое, лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения. Не к ним, а к созданной им самим ситуации.

– Хватит, – его голос прозвучал громоподобно в тишине. – Я больше не могу на это смотреть. Кончайте этот фарс. Разводитесь.

Он повернулся к Даниилу, который побледнел и вжался в стул.

– Ты выполнил свою часть договора. Дал имя, прикрыл позор. Сейчас мы все оформим чисто, и я выполню все, что обещал тебе. Карьера, должность – все будет.

Наташа, сидевшая как статуя, медленно подняла голову. Слово «договор» прозвучало для нее как хлопок дверью в темной комнате.

– Какой… договор? – ее голос был тихим и хриплым от долгого молчания.

Алексей Петрович махнул рукой, стараясь замять вопрос.

– Не твое дело, Наталья. Решаются практические вопросы.

– Нет! – она резко встала, и ее стул с грохотом отъехал назад. – Я имею право знать! Какой договор?! Вы что, торговались мной?

Ее взгляд, полный боли и гнева, перешел с отца на Даниила. И Даниил, под этим взглядом, под тяжелым взором тестя, под грузом четырех лет лжи, не выдержал. Его собственная карьера, его будущее, которое он продал за этот брак, вдруг показались ему ничтожной ценой. Он понимал всю чудовищность своего поступка, и исповедь стала для него единственным возможным искуплением.

– Я… – его голос сорвался. Он не смотрел ни на кого, уставившись в стол. – Я сказал твоему отцу… о вас со Стасом.

В воздухе повисла гробовая тишина. Казалось, время остановилось.

– Что?.. – прошептала Наташа, не веря своим ушам.

– Я пришел к нему и все рассказал, – Даниил говорил быстро, захлебываясь, выплескивая наружу яд, который отравлял его все эти годы. – И тогда он… он предложил мне этот «договор». Жениться на тебе. Признать ребенка. А он сделает мне карьеру. И я… я согласился.

Он наконец поднял на нее глаза, полные отчаяния.

– Это я помог… исчезнуть Стасу из твоей жизни. Это из-за меня он уехал. Это я… – он не смог продолжать.

Наташа стояла неподвижно. Вся ее жизнь, вся боль, все годы одиночества и тоски – все вдруг обрело страшный, чудовищный смысл. Это была не судьба. Не случайность. Это был сговор. Сговор между ее отцом и этим… этим человеком, который сидел перед ней. Она медленно повернулась к отцу. Ее лицо было белым как мел.

– Ты… – это было не слово, а выдох, полный такой ненависти и боли, что даже Алексей Петрович невольно отступил на шаг. – Ты продал меня. Ты уничтожил мою жизнь. Ты отнял у меня все.

Она больше не плакала. Слез не было. Была только пустота, выжженная огнем предательства. И в этой пустоте рождалось одно-единственное, ясное решение. Она повернулась и вышла из комнаты, не глядя ни на кого. Ей нужно было к сыну. К единственному, что осталось от ее настоящей, украденной у нее жизни. И она поклялась себе, что для Матвея она построит другой мир. Мир без договоров, без предательств и без лжи.

Глава 11.

Словно разбуженный громом, Даниил поднялся с места. Он больше не мог выносить тяжести этого взгляда – взгляда Наташи, в котором читалась не просто ненависть, а полное, окончательное уничтожение всего, что он для нее когда-либо значил. Молча, не глядя ни на кого, он прошел в свою комнату, и через пятнадцать минут вышел с собранным чемоданом. Дверь квартиры закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

В гостиной остался сидеть Алексей Петрович. Он не пытался остановить зятя. Он сидел, опустив голову, и впервые за долгие годы его плечи, всегда такие прямые, сгорбились. Он смотрел в одну точку на идеально чистом полу и видел не его, а руины. Руины доверия, руины семьи, руины отношений с дочерью. Он все просчитал, все проконтролировал, но не учел одного – человеческой души. И теперь он понимал, что только что потерял дочь. Окончательно и безвозвратно.

Из комнаты вышла Наташа. Она была бледна, но абсолютно спокойна. Ее глаза, еще недавно полные горя, теперь горели холодным, стальным огнем.

– Убирайся, – сказала она отцу. Ее голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. – Сейчас же. Убирайся из моей жизни. У меня больше нет отца.

Алексей Петрович попытался что-то сказать, но встретил такой ледяной, отрезающий взгляд, что слова застряли у него в горле. Он молча встал и вышел, постаревший на десять лет за один вечер.

Ирина Олеговна пыталась быть мостом. Она умоляла, плакала, уговаривала Наташу простить, понять, что отец хотел как лучше. Но Наташа была непреклонна.

– Он не хотел как лучше для меня, мама. Он хотел как лучше для своей репутации. Он продал меня, как вещь. И он уничтожил жизнь другого человека. Этого не прощают.

С этого дня Наташа начала жизнь с чистого листа. Гордого, трудного, но своего. Она засучила рукава и закончила институт, занимаясь по ночам, пока спал Матвей. Ее диплом был ее оружием и ее пропуском в свободу.

Ирина Олеговна, разрываясь между мужем и дочерью, помогла Наташе устроиться экскурсоводом в музей – тот самый, где она сама работала. Знания языков, выученные в годы заточения, стали ее спасением. Она водила иностранные группы по залам музея и по улицам Москвы, и в ее умелых, образных рассказах оживала история. Параллельно она брала заказы на переводы – статьи, документы, книги. Деньги были скромными, но это были ее деньги, не запятнанные волей отца. От любой материальной помощи Алексея Петровича она отказывалась категорически. Он присылал деньги через жену – она возвращала их обратно. Он пытался купить дорогие подарки внуку – она отдавала их в детские дома. Ее принципиальность была ее крепостью.

И в этой новой, трудной жизни у нее было два солнца. Первое – это Лера, ее верный мушкетер, которая появлялась с едой, вином, готовностью выслушать и разругать всех и вся. Второе – Матвей. Мальчик рос, и с каждым днем в его улыбке, в его упрямом взгляде, она все яснее видела того, кого когда-то любила больше жизни. Его глаза-хамелеоны были живой загадкой: при ярком солнце они светились теплым медом, в сумерках становились темными, почти черными, а в гневе могли вспыхнуть зеленоватым золотом. В их изменчивой глубине она читала целый мир – его собственный и тот, что остался от отца. Он был ее живой памятью, ее утешением и ее смыслом.

Ее жизнь уже не была той, о которой она мечтала. Она была другой – выстраданной, гордой и независимой. И в этом темном царстве одиночества и предательства, эти два лучика света – бойкая подруга и сын с бездонными, меняющимися глазами – согревали ее и давали силы идти вперед. Впереди была вся жизнь. И она была полна надежды.

Алексей Петрович, даже проиграв дочь, оставался человеком слова. Договор был договором. Как только Даниил Котов получил диплом, для него нашлось теплое, перспективное место в одной из подконтрольных структур. Карьера его пошла вверх с той же стремительностью, с какой рухнула его личная жизнь. Он стал тем, о чем мечтал: успешным, обеспеченным чиновником с блестящим будущим. Но по ночам его преследовали одни и те же глаза – сначала полные боли Наташи, а потом – спокойные и не по-детски проницательные, глаза ее сына. Он получил все и потерял все, что могло бы придать этой победе смысл.

Наташа же, окончательно разорвав все связи с прошлым, подала на развод. Процесс был быстрым и безоговорочным. В графе «причина» стояло сухое «непреодолимые разногласия», но для нее это был акт освобождения. В день, когда решение суда вступило в силу, она первым делом пошла в ЗАГС и вернула себе свою фамилию. Теперь она снова была Наташей Зориной. Это звучало как гимн свободе. Но на этом она не остановилась. Главное было впереди. Она хотела дать сыну не только свою фамилию, но и полную юридическую независимость от человека, который не был ему отцом. Она обратилась в клинику, где провели тестт ДНК. Когда результаты, подтверждающие очевидное, были на руках, она снова подала заявление в суд – на этот раз об оспаривании отцовства.

Суд длился недолго. Предоставленные доказательства были неоспоримы. Даниил Котов, вызванный в зал заседаний, не стал ничего оспаривать. Он молча кивнул, глядя в пол. Ему было не до этого; его новая, блестящая жизнь ждала его за дверьми зала суда.

И вот, на руках у Наташи лежало новое, чистое свидетельство о рождении ее сына. В графах были выведены четкие, безвозвратные буквы, которые навсегда стирали прошлое и утверждали правду.

Имя: Матвей

Отчество: Станиславович

Фамилия: Зорин.

Она смотрела на этот документ, и по ее щекам текли слезы. Но это были слезы облегчения и торжества. Длинный, мучительный путь лжи и притворства был пройден. Теперь в имени ее сына навсегда была увековечена память о его настоящем отце. Она дала мальчику не просто свою фамилию – она вернула ему его наследие, его корни, его кровь.

Матвей Станиславович Зорин. Это звучало как исправление величайшей несправедливости. Ее сын был свободен от чужих сделок. Теперь он был законной частью той любви, которую когда-то пытались уничтожить. Их мир, состоящий из двух человек, стал крепче и полнее. Маленькая, но несгибаемая семья, носившая гордое имя Зориных, была готова к своей, настоящей жизни.

Жизнь Наташи и Матвея текла своим чередом – размеренно, светло и наполненно. Они были своим собственным, самодостаточным миром. Лера, ее верная союзница, наконец-то встретила свою любовь и вышла замуж. Теперь она, сияющая и округлившаяся, с упоением собирала приданое для своего будущего малыша, а Наташа, с улыбкой слушая ее восторженные рассказы, вязала крохотные пинетки.

За те годы, что Наташа прожила в своем выстраданном мире, она расцвела с новой силой. Годы отшлифовали ее красоту, словно драгоценный камень, убрав все лишнее и оставив лишь суть. Она была стройной и изящной, платиновой блондинкой с ясным, спокойным лицом. Но главной загадкой были ее глаза – большие, серые, глубокие. В них читалась и мягкость, и стальная воля, и какая-то тайна, что манила и заставляла оборачиваться вслед. Окружающие, видя ее рядом с подросшим сыном, не верили, что этому высокому, серьезному мальчику с глазами-хамелеонами уже двенадцать лет. Она выглядела настолько молодо и свежо, что их часто принимали за брата и сестру.

Незадолго до этого в их жизни случилось еще одно событие, поставившее окончательную точку в прошлом. Из жизни в след за матерью ушел Алексей Петрович. Наташа так и не смогла его простить и не пошла на похороны. Просто заперлась у себя дома с Матвеем, и они весь вечер молча смотрели фильм, ни словом не обмолвившись о том, что произошло. Она оплакивала не реального человека, а тень отца, которого у нее никогда по-настоящему и не было.

Но одна любовь в ее сердце никуда не делась. Она не угасла, не забылась, не растворилась в обиде. Она жила тихо, как вечный огонек в часовне, куда не заходят люди, но где всегда горит свеча. Она по-прежнему любила Стаса. Любила отца своего ребенка. Эта любовь стала частью ее ДНК, тихим фоном всей ее жизни, ее личной тайной, которую она хранила в самом сердце, словно заветную реликвию. Иногда, глядя на сына, на его упрямый подбородок или внезапную улыбку, она ловила себя на мысли, что любит в нем не только своего ребенка, но и того юношу, чью частичку он в себе нес. И этой любви не могли помешать ни годы, ни расстояние, ни горькие обиды.