Пленники прошлого

Затихая на несколько минут в изнеможении, они тут же снова тянулись друг к другу, как будто боялись, что если потеряют физический контакт даже на секунду, связь порвется и он исчезнет.

Потом, лежа в тишине, он гладил ее мокрые от слез и пота волосы и шептал:

– Я тебя найду. Всегда буду находить.

И она верила. Потому что в этой необузданной, на грани боли страсти, было больше правды и обещаний, чем в любых клятвах, произнесенных при свете дня. Они оставляли на теле друг друга синяки и царапины – не как следы жестокости, а как тайные знаки, метки, которые будут напоминать им об этих последних днях отчаянного, всепоглощающего счастья перед долгой и холодной разлукой.

Глава 5.

Лера, несмотря на все свои опасения, оставалась верной подругой. Она видела, как Наташа таяла на глазах, как ее глаза сияли лихорадочным блеском, а по утрам она засыпала на ходу. Она понимала, что происходит. Понимала, что ее подруга с головой бросилась в омут этой безумной, опасной любви, и теперь ее уже не остановить. И вместо упреков и «я же предупреждала», Лера молча встала на ее сторону. Она стала надежным тылом, живым алиби. Ее телефон разрывался от звонков встревоженной Ирины Олеговны: «Лерочка, а Наташа у тебя?», на что Лера бойко и уверенно отвечала: «Да, Ирина Олеговна, мы тут проект по литературе доделываем, она скоро вернется!» Она прикрывала их прогулы, подсказывала Наташе темы для уроков и смотрела на все это с тяжелым чувством на сердце, словно наблюдая за красивым, но обреченным кораблекрушением.

И вот этот день настал. Хмурое, бессолнечное утро на вокзале. Воздух пах соляркой, пылью и тоской. Наташа стояла, затерявшаяся в толпе, и смотрела, как семья Руденко грузит последние вещи в вагон. Сердце у нее колотилось так, словно хотело выпрыгнуть и уехать с ним.

Его родители, Виктор и Светлана, все понимали. Виктор, суровый геолог, один раз коротко встретился с Наташиным взглядом и кивнул – жесткий, мужской кивок, в котором было и уважение, и капля сожаления. Светлана, с красными от слез глазами, сжала Наташину руку в последний момент:

– Береги себя, девочка. Пиши ему.

Они намеренно отошли, оставив их вдвоем на перроне, давая им возможность проститься. Это была дань их чувству, молчаливое признание, что это – не детская влюбленность.

Они стояли друг перед другом, и вся недавняя яростная страсть куда-то ушла, осталась только щемящая, физическая боль в груди. Стас был бледен, сжатые кулаки вздрагивали. Он смотрел на нее так, словно пытался сфотографировать ее образ на внутреннюю пленку.

– Таля, – его голос сорвался, и он с силой притянул ее к себе, спрятав лицо в ее волосах.

Она не могла говорить. Только вцеплялась в его куртку, вдыхая его запах, который должен был теперь хранить в памяти. Все ее тело дрожало от сдерживаемых рыданий.

– Жди меня, – прошептал он ей в ухо, и слова были обжигающими. – Не сдавайся. Что бы ни случилось. Ты моя. Я вернусь.

– Я буду ждать, – выдохнула она, и это было похоже на клятву. – Люби только меня.

Раздался пронзительный гудок. Они оторвались друг от друга. В его глазах стояла не детская обида, а взрослая, холодная решимость. Он резко повернулся и большими шагами пошел к вагону, не оглядываясь. Смотреть назад – к дурной примете, а он не мог себе позволить никаких неудач. Его путь теперь лежал только вперед, к ней.

Наташа стояла и смотрела, как поезд, сначала медленно, а потом все быстрее, увозил ее любовь в серую даль. Она не плакала, пока он был в поле зрения. Она просто стояла, превратившись в статую горя. И только когда последний вагон скрылся из виду, она закрыла лицо руками, и тихий, безутешный стон вырвался из ее груди. Ее мир стал черно-белым, пустым и беззвучным.

А в кармане ее куртки лежал его подарок – простой, стальной брелок в виде капли. «Как слеза», – сказала тогда она. «Нет, – поправил он. – Как капля нефти. Самое ценное, что у меня есть».

Прошло несколько недель после отъезда Стаса. Наташа жила как во сне, механически отвечая на вопросы родителей, делая уроки и цепляясь за телефон, который изредка оживал его сообщениями из зоны неуверенного приема. Мир потерял краски, еда – вкус. Единственным островком реальности оставалась Лера, которая терпеливо выслушивала ее, подбадривала и заставляла хоть что-то есть.

Именно Лера первая заметила перемены. Сначала она списала все на тоску и стресс. Но однажды на уроке физкультуры, когда они бегали кросс, Наташа внезапно побледнела, схватилась за живот и ее резко стошнило прямо на беговую дорожку.

– Устала, – промямлила Наташа, отворачиваясь. – Голова кружится.

Но Лера не отставала. Она, как рысь, выслеживала признаки: Наташа стала ужасно спать, ее воротило от запаха котлет в столовой, а однажды Лера застала ее в раздевалке, с тоской разглядывающей свой плоский еще, но уже будто бы изменившийся живот в зеркале.

И тут в голове у Леры все щелкнуло. Она затащила Наташу в самый дальний и пыльный угол школьной библиотеки, куда не доносились даже звуки звонков.

– Наташ, – начала она тихо, но твердо, глядя подруге прямо в глаза. – Ты беременна.

Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Наташа замерла, ее глаза стали огромными от ужаса. Потом она вся задрожала, и из нее хлынули слезы, тихие, безнадежные.

– Нет… Не может быть… – захлебываясь, шептала она. – Мы же… мы предохранялись… Он всегда… всегда надевал презерватив…

Лера смотрела на нее с горькой жалостью и материнской суровостью, которой в ее годы быть не должно.

– Наташи, ты вообще что ли? – ее голос был резким, но не злым. Она трясла подругу за плечи, пытаясь достучаться. – Ни одно средство не дает стопроцентной гарантии! Ни-од-но! А презерватив… – Лера горько усмехнулась, – Да вы, наверное, с вашей-то страстью не один порвали в порыве чувств! Или сполз. Или еще что. Бывает!

Слова Леры, как удар обухом, обрушили последние опоры Наташиного мира. Вся ее наивная вера в то, что они все сделали правильно, рассыпалась в прах. Она представляла себе их страсть как нечто прекрасное и очищающее, а оказалось, что она была просто безрассудной и биологически предсказуемой.

Она сжалась в комок, безутешно рыдая. Теперь ее ждала не просто разлука с любимым. Ее ждал настоящий, физический, растущий внутри нее кошмар. Кошмар, о котором нельзя было рассказать никому. Особенно отцу, который так уверенно говорил, что все «забудется как дурной сон». Дурной сон обернулся живой, пульсирующей реальностью у нее под сердцем. И Лера, глядя на сломленную подругу, понимала – самое страшное было еще впереди.

Слова Леры повисли в пыльном воздухе библиотеки, тяжелые и неумолимые. Наташа сидела, сгорбившись, ее плечи все еще вздрагивали от беззвучных рыданий. Казалось, она просто растворится в этом горе. Но Лера не могла позволить этому случиться. Ее собственный страх уступил место жгучему чувству ответственности. Она должна была быть мозгом, пока Наташа была разбитым сердцем. Лера присела на корточки перед подругой, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Она осторожно взяла ее холодные руки в свои.

– Натусь, – начала она тихо, подбирая слова, как сапер мины. – Слушай, есть вариант… – она сделала паузу, глотая воздух. – Может… аборт? Я помогу. У моей тети знакомый врач… Сделают тайно, быстро… Все это останется между нами.

Она произнесла это слово – «аборт» – шепотом, но оно прозвучало как выстрел.

Наташа резко подняла голову. Ее заплаканные глаза, огромные и полные ужаса, вытаращились на Леру. Казалось, она не поверила своим ушам. Слезы внезапно остановились, сменясь леденящим душу осознанием.

– Убить?…– ее голос был хриплым шепотом, полным укора. – Его частичку?… Нет…

Она сказала это с такой простой и безоговорочной необратимостью, что спорить было бессмысленно. В ее взгляде читалось не просто отрицание, а священный ужас перед самой мыслью уничтожить то, что осталось от Стаса, ту самую «частичку», которая была доказательством их безумной любви.

Лера лишь тяжело вздохнула и кивнула. Она почти этого ожидала.

– Я так в принципе и предполагала, – ее голос снова стал практичным, почти жестким. Она встала, отряхивая колени. – Тогда, подруга, тебе остается только одно. Сказать своей матери. Она уж как-нибудь… донесет это до отца.

При одном только упоминании Алексея Петровича по спине Наташи пробежала ледяная дрожь. Она представила его лицо, его стальные глаза, и ей стало физически плохо.

– И, само собой, – продолжала Лера, – сообщить Стасу. Он должен знать.

– Лер, нет! – Наташа вцепилась в руку подруги, как тонущая. – Только не Стасу… Не сейчас. Его там… его все это собьет. Он может все бросить, натворить глупостей… Он и так вернется. А когда вернется… тогда…

Она не договорила, но Лера все поняла. Это была отчаянная, наивная надежда. Надежда, что к его возвращению все как-то само утрясется, что она сможет скрыть беременность, что чудо произойдет. Это была позиция страуса, но Лера понимала, что спорить бесполезно. Наташа цеплялась за эту соломинку, как за единственное спасение.

– Ладно, – Лера выдохнула, ощущая всю тяжесть ложащейся на нее ноши. – Ладно, Наташ. Значит, пока молчим. Но твоей маме… ей надо сказать. Скоро уже и не скроешь.

Наташа молча кивнула, свежая волна слез выступила у нее на глазах. Она была в ловушке. Ловушке собственного тела, собственной любви и страшной тайны, которая с каждым днем становилась все реальнее. И единственным человеком в этой ловушке рядом с ней была ее верная Лера, которая уже начала продумывать, как же они будут выпутываться из этой истории, цена ошибки в которой была непомерно высока.

Глава 6.

Неделя прошла в мучительном ожидании. Наташа не находила себе места. Каждое утро она с надеждой вглядывалась в свое отражение, не исчезли ли признаки, не был ли это страшный сон. Но утренняя тошнота и нарастающая слабость были безжалостно реальны. Лера не отходила от нее ни на шаг, ее бойкие глаза теперь постоянно были полны тревоги.

Больше скрывать было нельзя. И Наташа, собрав остатки сил, решилась. Она дождалась вечера, когда Алексей Петрович задержался на работе. В гостиной, залитой мягким светом торшера, Ирина Олеговна разбирала каталог предстоящего аукциона. Она выглядела такой умиротворенной, погруженной в свой привычный, прекрасный мир искусства, что у Наташи перехватило дыхание.

– Мама… – ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты.

Ирина Олеговна подняла глаза и сразу насторожилась. Она, как никто другой, чувствовала состояние дочери. Она отложила каталог.

– Что случилось, Наташ? Опять плачешь по нему? – спросила она мягко, пододвигаясь.

Наташа молча подошла и опустилась на ковер у ее ног, как в детстве, положив голову на ее колени. Она не могла смотреть ей в глаза.

– Мама… у меня… задержка, – выдохнула она, вжимаясь в складки платья. – И меня все время тошнит.

Она не говорила слово «беременность». Она не могла. Но ее матери не нужны были слова. Воздух вокруг них словно застыл. Наташа почувствовала, как тело Ирины Олеговны резко напряглось. Рука, которая только что перелистывала страницы, замерла в воздухе. Потом та тихо, почти беззвучно ахнула. Ее пальцы медленно, почти с благоговением, коснулись волос дочери, запутались в них. Наташа слышала, как учащенно забилось материнское сердце.

И тут она почувствовала, как по ее вискам и волосам закапало что-то теплое и мокрое. Это были слезы. Тихие, горькие, безудержные.

– Бедная моя девочка… – прошептала Ирина Олеговна, ее голос дрожал и срывался. – Бедная, глупая моя девочка…

Она не спрашивала «как это вышло?» или «почему не предохранялись?». Она просто плакала, гладя голову своей дочери, понимая всю глубину катастрофы, которая на них обрушилась. Она плакала о ее сломанной юности, о разрушенных планах, о страшном гневе, который вот-вот должен был обрушиться на их семью. Она плакала о том, что не уберегла.

Потом, сделав глубокий, прерывистый вдох, она вытерла глаза тыльной стороной ладони. В ее голосе, все еще влажном от слез, появилась стальная нота решимости, та самая, что помогала ей годами балансировать между властным мужем и хрупкой дочерью.

– Я скажу отцу, – тихо, но четко произнесла она. – Подберу время. И скажу.

В этих словах не было одобрения или прощения. Была лишь безграничная, отчаянная материнская любовь и холодный страх перед бурей, которую ей предстояло вызвать своим признанием. И они сидели так вдвоем в тихой гостиной – мать, сжигаемая тревогой, и дочь, прижавшаяся к ней в поисках спасения, пока за окном сгущались московские сумерки, принося с собой неясное, пугающее будущее.

Ирина Олеговна ждала несколько дней, выискивая момент, когда муж будет в относительно спокойном настроении. Но такого момента не находилось. В итоге, она подошла к нему поздно вечером, когда он в своем кабинете допивал коньяк, подводя итоги дня.

– Алексей, нам нужно поговорить о Наташе, – начала она, едва переступая порог.

Он поднял на нее взгляд поверх очков. Усталый, но собранный.

– Опять по этому босяку рыдает? Пройдет.

– Нет, – Ирина Олеговна сжала руки в замок, чтобы они не дрожали. – Это серьезнее. Она… беременна.

Секунда тишины. Потом Алексей Петрович медленно, с преувеличенной точностью, поставил бокал на стол. Звук был оглушительным в тишине кабинета.

– Что? – его голос был тихим и опасным, как шипение змеи.

– Она беременна. От Руденко.

Он поднялся с кресла. Его фигура, казалось, заполнила весь кабинет.

– Как… – он говорил отчеканено, ударяя каждым словом. – Как ты могла это ПРОГЛЯДЕТЬ? Ты же МАТЬ! Сидишь в своих музеях, а за ЕДИНСТВЕННОЙ дочерью уследить не можешь?! Допустила до такого позора!

Ирина Олеговна молчала, глотая слезы. Она знала, что любой ответ выльется в новый шквал обвинений. Он видел в ее молчании признание вины.

– Хватит. Ясно, – он резко махнул рукой, отрезая разговор. – Я сам разберусь.

Он тяжелыми шагами прошел по коридору и без стука распахнул дверь в комнату Наташи. Та сидела на кровати, вся в слезах, и при его появлении инстинктивно съежилась. Он не кричал. Его холодная ярость была страшнее любого крика.

– Поздравляю, – его голос был ледяным. – Ты добилась своего. Окончательно опозорила нашу фамилию.

Он подошел к ней, его тень накрыла ее целиком.

– Телефон. Давай.

– Папа, нет… – взмолилась она, прижимая аппарат к груди.

– Я сказал, ДАВАЙ! – его рык заставил ее вздрогнуть, и он одним движением вырвал телефон из ее ослабевших пальцев.

Он засунул его в карман пижамных брюк и склонился над ней, его лицо было в сантиметрах от ее залитого слезами.

– И слушай меня внимательно, – прошипел он. – Ты даже не смей ему сообщать. Поняла? Ни единой попытки. Если он каким-то чудом узнает и появится здесь… – Алексей Петрович сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание. – Я уничтожу его. И его семью. Я не бросаю слов на ветер. Я разорю его отца и сотру их в порошок. Ты мне больше не дочь, если это случится.

Наташа смотрела на него с открытым от ужаса ртом, не в силах издать ни звука.

– А теперь сиди здесь и жди моего решения. Не выйдешь из комнаты без моего разрешения.

Он вышел, и Наташа услышала, как в дверной замок с громким щелчком повернулся ключ. Она была в заточении. В роскошной, но абсолютно безжалостной клетке, где единственным миром был все растущий внутри нее ужас и леденящее душу обещание отца уничтожить того, кого она любила.

Глава 7.

Через несколько дней молчания и заточения дверь в комнату Наташи наконец открылась. На пороге стоял Алексей Петрович. Он выглядел помятым, будто не спал всю ночь, но его взгляд был таким же стальным.

– Одевайся. Выходи. Едем, – бросил он ей, не глядя в глаза.

Они молча ехали в клинику – одну из тех, где все было отполировано до блеска, а тишина стоила дороже крика. Наташа, бледная как полотно, машинально выполняла указания врачей. Она чувствовала себя вещью, которую повезли на диагностику, чтобы понять, можно ли ее починить.

Алексей Петрович и Ирина Олеговна ждали в кабинете главврача, человека с спокойным, непроницаемым лицом. Когда обследование закончилось, он пригласил их к себе.

– Ваша дочь… в уникальном положении, – начал врач, просматривая заключение.

– Мы в курсе, – холодно отрезал Алексей Петрович. – Нам нужно понять, как быстро и безопасно можно решить эту… проблему.

Врач поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на укор.

– Речь не об этом, Алексей Петрович. Аборт в данном случае – не вариант. Более того, он категорически противопоказан.

В воздухе повисло напряженное молчание.

– Что вы имеете в виду? – первой нашлась Ирина Олеговна, ее голос дрогнул.

– У вашей дочери серьезные особенности репродуктивной системы, – врач говорил четко и бесстрастно, как диктор, объявляющий приговор. – То, что она смогла забеременеть вообще, – уже чудо. Шансы были минимальны. Прерывание этой беременности с высокой долей вероятности приведет к перфорации, массированному кровотечению и, в конечном итоге, к удалению матки. Она навсегда останется бесплодной.

Он сделал паузу, глядя на побелевшее лицо Алексея Петровича.

– Скажите спасибо, – продолжил врач, – что ей попался именно тот половой партнер, от которого она может иметь ребенка. По всем законам медицины, этого просто не должно было случиться. Это ее единственный, с огромной вероятностью, шанс стать матерью.

Для семьи Зориных это прозвучало как гром среди ясного неба. Ирина Олеговна ахнула, закрыв лицо руками. Ее мир рухнул окончательно – теперь не было даже пути к отступлению, к «исправлению ошибки».

Алексей Петрович сидел не двигаясь. Вся его ярость, все его планы – заставить сделать аборт, стереть этот позор, наказать дочь – разбились о сухой медицинский факт. Теперь это не было просто «неудобной беременностью». Это был приговор. Уничтожив «проблему», он уничтожал и будущее своей дочери, лишая ее возможности когда-либо иметь нормальную семью, детей. Он превращался в монстра в глазах жены, а впоследствии – и в глазах самой Наташи. Он медленно поднялся, кивнул врачу, и, не глядя на жену, вышел из кабинета.

Всю дорогу домой царило гробовое молчание. Наташа, не понимая до конца всей трагичности ситуации, лишь чувствовала леденящий холод, исходящий от отца.

Войдя в квартиру, он не сказал ни слова. Он просто схватил Наташу за руку, почти потащил ее в комнату и с силой захлопнул дверь. Знакомый щелчок ключа в замке прозвучал как выстрел.

– Папа! – крикнула она в дверь, но в ответ была лишь нарастающая тишина.

Алексей Петрович стоял в коридоре, сжимая в кармане ключ. Он снова запер ее. Но на этот раз он запирал не просто непослушную дочь. Он запирал себя в клетку с неразрешимой дилеммой. Теперь он был в западне собственного решения, а единственный выход из нее виделся ему лишь в одном – смириться с тем, что его дочь носит ребенка того, кого он презирал и от кого сам же и избавился. И это осознание было для него горше любого уничтоженного конкурента.

Прошла неделя. Неделя, которую Алексей Петрович провел не в ярости, а в холодном, сосредоточенном анализе. Он перебрал все варианты, и каждый был хуже предыдущего. Оставить ребенка без отца – вечный позор. Отдать Наташу замуж за какого-нибудь авантюриста – ненадежно и опасно. И тогда его взгляд упал на единственную, идеальную с его точки зрения, фигуру на этой шахматной доске – Даниила Котова.

Он выследил его после школы, подъехав на своем строгом седане прямо к воротам.

– Даниил, – окликнул он, приоткрыв окно. – Подойди на минуту.

Даниил, удивленный и настороженный, подошел. Он видел в зеркале заднего вида свое бледное, напряженное лицо.

– Садись, – Алексей Петрович откинулся на спинку сиденья. – Поговорим.

Машина тронулась, и несколько минут они ехали молча. Наконец, Алексей Петрович заговорил, глядя прямо перед собой.

– Ты следил за моей дочерью. Ты в нее влюблен. Ответь мне честно, как мужчина: ты любишь Наташу?

Даниил, оглушенный прямотой вопроса, покраснел и сглотнул.

– Да, Алексей Петрович. Очень.

– Хочешь быть с ней?

– Больше всего на свете.

Алексей Петрович медленно кивнул, как будто проверяя детали заранее составленного плана.

– Хорошо. Сейчас у тебя есть шанс. Единственный. – Он повернулся и посмотрел на Даниила ледяным взглядом. – Наташа беременна.

Даниил остолбенел. Его мир перевернулся. Он представлял себе все что угодно, но только не это.

– Но ребенок… не твой, – продолжил Алексей Петрович, наслаждаясь эффектом. – Это понятно. Но вот что я тебе предлагаю. Ты женишься на ней. Сейчас. Тихо, без лишнего шума. Ты признаешь этого ребенка своим. Дашь ему свою фамилию. И забудешь, что он когда-то был чьим-то другим.

Даниил сидел, не в силах вымолвить ни слова. В ушах стоял шум.

– А взамен, – голос Алексея Петровича стал тише, но от этого еще весомее, – я сделаю твою карьеру. Ты поступишь в любой институт, который выберешь. После его окончания тебя ждет место, о котором твои одноклассники смогут только мечтать. Ты будешь моим зятем. А я не бросаю своих. Ты получишь все: женщину, которую, как ты утверждаешь, любишь, и головокружительное будущее. Цена – твоя гордость и готовность поднять чужого ребенка.

Он изучал лицо юноши, видя, как в нем борются шок, обида, ревность и… алчный огонек возможности.

– У тебя есть ночь, чтобы подумать. Завтра я жду твоего ответа. Но учти, – его голос снова стал опасным, – это предложение действует только до завтрашнего утра. И оно больше не повторится. Никогда.

Он остановил машину недалеко от дома Даниила. Тот молча вышел, шатаясь, и пошел, не оглядываясь.

Алексей Петрович смотрел ему вслед с холодным удовлетворением. Он нашел решение. Гениальное в своем цинизме. Он спасал репутацию дочери, получал удобного, управляемого и амбициозного зятя, на которого можно будет оказывать давление всю его жизнь, и навсегда хоронил призрак Стаса Руденко. Ребенок получит фамилию Котов, и этот позорный эпизод будет стерт. Он снова все контролировал. И это было главное.

Глава 8.

Все случилось с пугающей, административной скоростью. Через две недели в полупустом загсе, под дождливым московским небом, состоялась свадьба. Наташа стояла в простом кремовом платье, купленном наскоро в ближайшем бутике, и выглядела так, будто шла на собственную казнь. Ее глаза были пусты, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она не смотрела ни на жениха, который нервно улыбался, ни на его родителей, которые находились в полнейшем шоке от того , что их сын скоро станет отцом. Не смотрела на и на своих родителей. Она просто плыла по течению, замороженная изнутри.

Ирина Олеговна тихо плакала в течение всей церемонии. Алексей Петрович сохранял каменное спокойствие. Родители Даниила, смущенные и напуганные происходящим, старались делать вид, что все в порядке.

Не было застолья, не было тостов, не было радости. Как только немногочисленные родственники разъехались, Алексей Петрович, не теряя ни минуты, повел Наташу к машине. Даниил робко попытался подойти, но один взгляд тестя остановил его.

– Поехали, – коротко бросил Алексей Петрович дочери.

Они не поехали в какую-то мифическую квартиру молодоженов. Машина мчалась за город. Там их уже ждала сестра Алексея Петровича, властная и суровая женщина, и его пожилая мать.

– Здесь ты будешь жить, заканчивать школу, – объявил отец, занося ее сумки в небольшую, но чистую комнату. – Здесь тебе помогут. С ребенком. И присмотрят за тобой.

Он поставил сумки на пол и, поколебавшись секунду, достал из кармана ее телефон.

– Вот. Телефон. Правила прежние. Никаких контактов с ним. Но теперь ты замужняя женщина. Думай сама.

Он развернулся и ушел. Наташа услышала, как завелся двигатель, и машина тронулась, оставив ее в полной, оглушающей тишине деревенского дома.

Она механически включила телефон. Он вибрировал от десятков уведомлений. Десятки пропущенных вызовов и смс от Стаса. Сообщения менялись от тревожных до отчаянных, от гневных до молящих.

«Таля, где ты? Почему не берешь трубку?»

«Что случилось? Ты в порядке?»

«Наташа, ответь хоть что-нибудь!»

«Я с ума схожу. Если ты меня бросила, просто скажи.»

«Я вернусь раньше. Я все брошу и приеду.»

И самое последнее, отправленное три дня назад, было от нее. С ее же телефона. Всего одна строчка, холодная и безжизненная, как приговор:

«Я не буду тебя ждать. Не пиши больше.»

И под ним – его ответ, пришедший час спустя. Короткий, как удар ножом:

«Ненавижу.»

Наташа уронила телефон. Он мягко стукнулся о половик. Она не плакала. Она просто стояла посреди чужой комнаты, в чужой жизни, с ребенком под сердцем, и смотрела в окно на унылый деревенский пейзаж. Он ненавидел ее. Единственный лучик света в ее темноте, последняя надежда, что он поймет и будет ждать, – погас. Ее отец все продумал до мелочей. Он не просто отнял у нее свободу. Он отнял у нее любовь. И ее собственная рука, вернее, рука ее отца, ею направленная, навсегда похоронила то, что было самым главным в ее жизни. Теперь ей оставалось только существовать.