Короткая позиция

Нэнси поднялась и пошла к нему. С каждым шагом её взгляд становился острее. Её глаза потемнели, в них зажегся тот самый золотистый огонь, который когда-то заставлял её отца нервно поправлять очки. Подойдя ближе, она на мгновение замерла, пораженная его внешностью.

«Он в аквариуме»,– мелькнула мысль, и в ней было столько же жалости, сколько и азарта. – «Он заперт за стеклом этих пикселей. Такой красивый, такой живой, но он не чувствует запаха корицы. Он не видит моря за окном. Он не смотрит на меня . Он – Марк в миниатюре. Он думает, что он управляет миром, но мир просто перемалывает его в тишине».

«Я вытащу тебя оттуда»,– прошептала я про себя. – «Я знаю, как это делала моя мама. Только я буду умнее. Я не буду бить твое стекло. Я сделаю так, чтобы ты сам захотел его разбить».

Он почувствовал её присутствие еще до того, как она заговорила. Он оторвался от графиков, и их взгляды столкнулись.

Парень застыл. Он ожидал увидеть очередную туристку, но перед ним стояла девушка с глазами, которых он еще никогда не видел. Они были янтарными,глубокими, с золотистыми искрами, напоминавшими застывшую смолу древних деревьев.

Она небрежно тряхнула распущенными волосами, поймав на себе его ошеломленный взгляд голубых глаз, и, не дожидаясь вопроса, чеканно произнесла:

– Вы ловите «падающий нож» на пустом стакане. Снимайте плечо и кройтесь по рынку, – ликвидности здесь нет, через минуту ваш лонг превратится в пыль.

Он замер, его пальцы одеревенели над клавиатурой. Он поднял на неё взгляд, в котором ледяной расчет смешался с шоком.

– Откуда ты… – выдохнул он.

– Из аквариума, в котором ты сейчас тонешь, – отрезала Нэнси, разворачиваясь, чтобы уйти.

Он наконец-то захлопнул ноутбук. Резко. Громко. Впервые за день его мир перестал быть набором пикселей. Теперь в его мире была только я – взлохмаченная художница.

– Присядешь? – он отодвинул стул, и в этом жесте было что-то отчаянное, будто он боялся, что я исчезну так же быстро, как и появилась.

Я опустилась на стул рядом с ним. Дистанция сократилась до предела.

– Ты режешь по живому, – выдохнул он, наконец отпуская её запястье, но тут же разворачивая ноутбук экраном к ней. – Я выставил стоп, как ты сказала. Минус двести тысяч за минуту. Но ты права… стакан пуст. Если бы я медлил, к вечеру у меня не осталось бы ничего.

Нэнси скользнула взглядом по цифрам. Увидев итоговый баланс с шестью нулями, она на секунду замерла. Сумма была огромной для парня, который выглядел довольно молодым.

– Восемнадцать, – ответил он на её немой вопрос, горько усмехнувшись. – Начал в шестнадцать, когда еще сверстники выбирали кроссовки, а я выбирал стратегию выхода из их реальности.

Он подался вперед, свет освещал его острые скулы и пухлые губы. В его взгляде вспыхнул настоящий пожар – интерес, граничащий с одержимостью.

– Объясни мне одну вещь, – парень кивнул на её сумку, из которой торчали кисти и папка с эскизами. – Я видел тебя здесь раньше. Ты художница. Нэнси, так ведь? Я видел подпись на твоем блокноте. – Откуда ты это всё знаешь?

– Нэнси, – подтвердила я, и моё имя в его устах прозвучало как-то по-новому, мягко.

– А я Ник, очень приятно,– протянул он своим бархатистым голосом.

Мы проговорили почти час. Мы обсуждали волатильность, объемы и плечи. Я говорила об этом со скрежетом в зубах, чувствуя, как каждое слово о рынке возвращает меня в ту холодную комнату к отцу.

Но Ник… он слушал так, будто я открывала ему тайны мироздания. Он не просто торговал, он жил этим, и в его голубых глазах горел огонь, который я когда-то видела у Марка, но у Ника он был теплым.

Он был заворожен. Он видел перед собой невозможное: женщину, которая пахнет лавандой и маслом, чьи формы дышат мягкостью, но чей ум острее любого алгоритма.

Для него я стала воплощением «святого грааля» – сочетанием красоты и беспощадной логики. А я, глядя на его идеальный профиль и то, как он нервно поправляет манжет рубашки, вдруг поймала себя на мысли, что мне просто приятно сидеть рядом. Без планов. Без схем.

– Ты даже не представляешь, сколько времени я искал кого-то, кто говорит на моем языке, – прошептал он. Его голос стал низким, интимным. – Все вокруг видят в этом просто деньги. А ты… ты видишь структуру. Ты настоящая, Нэнси.

Я смотрела на него и понимала: он пропал. Он думал, что нашел ту самую, единственную. И, к своему ужасу, я почувствовала, как моя броня из льда начинает таять. Мне действительно понравился этот голубоглазый парень .

Когда за окном начали сгущаться сумерки, Ник достал телефон. Его руки, обычно твердые при нажатии кнопок, слегка подрагивали.

– Я не могу просто так тебя отпустить, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Дай мне свой номер. Пожалуйста. Я хочу еще раз тебя увидеть. Вне этого кафе.

Я медленно продиктовала цифры. Он тут же набрал меня, и мой телефон в сумке завибрировал, прижимаясь к золотой ручке отца.

– Теперь у меня есть твой номер, – улыбнулся он, и в этой улыбке было столько искреннего облегчения, что мне стало почти больно.

– А у меня – твой, Ник, – ответила я, вставая со своего места.

Я вышла из кафе в прохладный воздух. Сердце билось не в ритме «шорта», а как-то сбивчиво и глупо. Я обернулась и увидела его через стекло: он всё еще сидел за столом, глядя в свой закрытый ноутбук с той самой улыбкой человека, который только что выиграл главный джекпот в своей жизни.

«Я вытащу тебя из аквариума, Ник»,—вновь повторила я, сжимая в кармане телефон.

Головокружение в Ницце

Ник замер, глядя на пустой стул, на котором еще мгновение назад сидела она. Запах её парфюма – смесь дорогой масляной краски и чего-то цитрусового, южного – всё еще висел в спертом воздухе угла. Он медленно перевел взгляд на монитор. Цена коснулась отметки, которую она предсказала, и камнем рухнула вниз. Если бы не её предупреждение, его счет сейчас превратился бы в дымящиеся руины.

Он закрыл крышку ноутбука. Резкий хлопок отозвался в его груди глухим ударом. Он парень с ледяной кровью, привыкший раскладывать мир на сухие алгоритмы, чувствовал себя взломанным.

«Кто ты?» – прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. Он не мог заставить себя встать. Перед ним всё еще стоял образ: то, как она небрежно встряхнула волосами, ломая его стерильный порядок, и то, как в её золотистом взгляде вспыхнула искра узнавания – такая же темная и азартная, как его собственная. Он влюбился не просто в девушку, он влюбился в зеркало своей души, которое внезапно заговорило с ним на языке цифр и страсти.

Нэнси шла по Английской набережной, и её шаги были непривычно легкими, почти невесомыми. Шум прибоя и крики чаек доносились как будто из-за толстого стекла – реальным был только пульс, стучавший в висках в такт той самой красной свече на его мониторе.

Внутри неё боролись две стихии. Одна сторона, та самая «дочь своего отца», ликовала от точности нанесенного удара. Она знала, что зацепила его не просто красотой, а кодом, который он считал своей личной тайной. Это было упоение равного, встретившего равного.Она чувствовала азарт, который не давал ей покоя – холодный, ясный, зовущий к новой игре.

Но была и вторая сторона – та, что заставляла её щеки пылать под закатным солнцем. Стоило ей вызвать в памяти его лицо – эти скулы,льдисто-голубые глаза и капризные губы, – как по телу пробегала дрожь. Внизу живота разливалось то самое предательское, томительное тепло. Она была без ума от его внешности, от того, как свет из кафе ложился на его безупречную кожу, и от того, как его сильные пальцы судорожно сжали её запястье.

Её пальцы всё еще помнили холод его кожи под её ладонью. Она шла, закусив губу, и её глаза светились тем самым опасным светом, от которого Элен всегда пыталась её уберечь. Она была в восторге от его ума, от его смелости играть на миллионы в восемнадцать лет, но больше всего её пьянило то, как он смотрел на неё – как на спасительную поломку в его идеальном мире.

Нэнси проскользнула в дом тише тени. Ей повезло: Элен и Джейн о чем-то негромко спорили на кухне под звон бокалов, и она, не зажигая света в коридоре, взлетела на второй этаж. Захлопнув дверь своей комнаты, она даже не разулась – просто рухнула на кровать поверх покрывала, раскинув руки, словно парашютист после затяжного прыжка.

В комнате пахло нагретым деревом и лавандой, но Нэнси этого не чувствовала. В её ноздрях всё еще стоял тот странный, стерильный запах озона от работающего ноутбука и тающего воска.

Она лежала неподвижно, уставившись в темнеющий потолок. В голове, словно на кинопленке, прокручивался каждый миллиметр его лица. Скулы, которые казались слишком совершенными для реальности, и губы,застывшие в полуулыбке-полуудивление.

«Кто он?» – билось в её мыслях. Он точно не был местным. В Ницце парни были расслабленными, пахли морем и дешевым пивом, их взгляды были простыми, как вывески бистро. А этот… он был из другого теста. Холодный, серьезный с этим пронзительным голубым льдом в глазах.

Нэнси вдруг поймала себя на том, что её щеки горят, а губы сами собой растягиваются в широкой, совершенно «дурацкой» улыбке. Её нутро охотника ликовало, но девичье сердце, которое она так долго держала в узде, просто таяло.

– Ну и дура, – прошептала она в пустоту комнаты, чувствуя, как лицо сводит от этой неконтролируемой радости.

Она попыталась прикрыть рот ладонью, но улыбка была сильнее – она лезла из всех щелей.

– Так, соберись! – прошептала она себе, вскакивая и бросаясь к зеркалу. Она щелкнула настольной лампой. – Ты – холодный аналитик. Ты – уже взрослая художница!

Она изо всех сил надула щеки, пытаясь «выдавить» эту радость из лица. Потом сжала губы в тонкую, суровую линию и посмотрела в зеркало взглядом прокурора. Хватило её на одну секунду.

Стоило ей вспомнить, как он судорожно сжал её запястье и выдохнул это свое «Присядь…», как маска треснула.

Улыбка вернулась, еще более триумфальная и «дурацкая». Нэнси начала строить себе рожи: скалилась, высовывала язык, хмурила брови до боли, пытаясь перебить это дурацкое счастье гримасами. Она даже попробовала похлопать себя по щекам, чтобы привести в чувство.

– Это просто гормоны! Это солнце! Ницца виновата! Это перегрев! – она закружилась по комнате, обнимая себя за плечи, и начала хихикать, тихо, по-девичьи, совершенно не контролируя этот звук.

В порыве этого нелепого восторга она решила эффектно прыгнуть на кровать, но в темноте и в угаре своего хихиканья не рассчитала траекторию. Нога зацепилась за край пуфика, Нэнси нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с глухим звуком рухнула на пол , запутавшись в собственных ногах и ковре.

Она лежала на ковре, уткнувшись лицом в ворс, и вместо того, чтобы расстроиться, начала смеяться еще громче, прямо в ковер.

– Боже, какая же я идиотка, – прохрипела она сквозь смех, дрыгая ногами от избытка чувств.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок, и снова расплылась в той самой улыбке. В этот момент она не была великим аналитиком или мастером кисти. Она была просто семнадцатилетней девчонкой, которая встретила парня своей мечты в самом неподходящем месте.

Грохот от падения Нэнси был таким сокрушительным, что внизу, на кухне, жалобно звякнули бокалы. Секундная тишина – и вот уже послышался дробный топот шагов по лестнице.

Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стопор. На пороге застыли перепуганные Элен и Джейн.

Картина, представшая перед ними, не поддавалась никакой логике: Нэнси лежала на полу, наполовину замотанная в край ковра, одна её нога нелепо задралась на пуфик, а лицо… лицо горело ярче закатного солнца. Но хуже всего было то, что она не плакала от боли, а продолжала беззвучно сотрясаться в конвульсиях хихиканья, не в силах стереть с губ эту абсолютно дебильную, счастливую улыбку.

– Господи, Нэнси! – Элен бросилась к ней, едва не споткнувшись о брошенную сумку.

– Ты цела? Что с тобой? Ты ударилась головой?

Джейн осталась стоять в дверях, подозрительно прищурившись. Она переводила взгляд с расширенных зрачков племянницы на её странную мимику.

– Элен, подожди, – Джейн сделала шаг вперед и принюхалась. – Она не пахнет вином. Нэнси, посмотри на меня. Сколько пальцев я показываю?

Нэнси попыталась сфокусировать взгляд на тете, но стоило ей увидеть серьезное лицо Джейн, и её пальцы,как новая волна смеха накрыла её с головой. Она зарылась лицом в ворс ковра, только вздрагивая плечами.

– Она… она под чем-то? – прошептала Элен, побледнев. – Джейн, посмотри на её улыбку! Она же невменяемая. С кем она гуляла на набережной? С теми художниками из школы? Они что-то ей подсыпали? Она никогда, слышишь, никогда в жизни так себя не вела! Даже в детстве она падала с достоинством!

– Так, юная леди, – Джейн бесцеремонно схватила Нэнси за плечи и перевернула на спину. – Либо ты сейчас признаешься, что вы делали за мастерскими, либо я вызываю частного врача. Ты выглядишь так, будто съела килограмм непонятных штучек и запила их чистым восторгом. Это пугает, Нэнси! Где та девочка, которая еще утром рассуждала о золотом сечении?

Нэнси, задыхаясь от смеха и пытаясь выпутаться из ковра, наконец выдавила:

– Мам… Джейн… я просто… я просто споткнулась!

– Люди не улыбаются так, когда спотыкаются и летят лицом в пол, – отрезала Элен, садясь рядом с ней на корточки и ощупывая её лоб. – У тебя жар? Или ты действительно связалась с какой-то опасной компанией? Нэнси, этот твой взгляд… он не твой. Он чей-то чужой.

Нэнси резко села на ковре, пытаясь пригладить растрепанные волосы и вернуть лицу хотя бы подобие серьезности. Но стоило ей взглянуть на перепуганную Элен, как уголки губ снова предательски поползли вверх.

– Всё нормально! Правда! – выпалила она, хватаясь за край кровати, чтобы подняться. – Я просто… я просто перегрелась на солнце. И этот пуфик… он возник из ниоткуда! Пожалуйста, идите вниз, мне нужно просто поспать.

Джейн смерила её долгим, скептическим взглядом, в котором читалось явное «я-то знаю, как выглядят расширенные зрачки», но спорить не стала.

– Ладно, «солнечный удар». Надеюсь, к утру твоя челюсть вернется в исходное положение, – бросила она и, пожав плечами, вышла из комнаты.

Элен не шелохнулась. Она продолжала сидеть на корточках, вглядываясь в лицо дочери с такой пронзительной тревогой, что Нэнси стало не по себе. В этом взгляде было слишком много материнского чутья.

– Мам, ну правда, иди, – Нэнси мягко подтолкнула её к выходу и, как только Элен переступила порог, быстро закрыла дверь, повернув щеколду.

Она прислонилась лбом к прохладному дереву, слыша, как за дверью замерло дыхание матери. Тишина длилась целую вечность. Нэнси понимала: её сегодняшнее поведение – этот смех, этот полет через пуфик, эта дебильная улыбка – разрушили легенду о «спокойной художнице» в одночасье. Она не сможет долго прятать таинственного незнакомца. Скрывать это было всё равно что пытаться удержать воду в решете.

– Нэнси… – раздался тихий, почти умоляющий голос Элен из-за двери. – Я не уйду, пока ты не впустишь меня. Я чувствую…что-то…впусти. Пожалуйста.

Щелчок замка прозвучал в ночной тишине особенно громко. Нэнси приоткрыла дверь, впуская полоску света из коридора и бледную, встревоженную мать.

Элен медленно опустилась на край кровати рядом с дочерью. Вся её недавняя суровость и подозрения в «дурных компаниях» испарились, уступив место мягкому, почти девичьему любопытству. Она внимательно вгляделась в раскрасневшееся лицо Нэнси, в этот хаос волос и, главное, в ту самую полуулыбку, которую дочь тщетно пыталась стереть.

В голове Элен вспыхнули картинки её собственной юности. Она вспомнила, как сама когда-то влетала в дом, не чувствуя ног, и как сердце колотилось в горле от одного лишь воспоминания о взгляде Марка. Этот блеск в глазах Нэнси был слишком узнаваемым, слишком живым.

– О боже, – выдохнула Элен, и на её губах появилась ответная, теплая улыбка. – Так это не то о чем мы думали с тетей… Нэнси, ты просто влюбилась!

Она легонько подтолкнула дочь плечом, заставляя ту наконец перестать прятать лицо.

– Ну же, не молчи! Кто он? – зашептала Элен, подаваясь ближе, будто они были подружками в летнем лагере. – Рассказывай всё! Где ты его встретила? Он местный? Он художник, как ты?

Нэнси, чувствуя, как напряжение уходит, а на смену ему приходит желание выплеснуть всё, что накопилось за этот час, обхватила колени руками.

– Его зовут Ник, – выдохнула она, и само это имя прозвучало как самая сладкая тайна. – Мам, он… он не похож ни на кого здесь. У него такое красивое лицо, скулы, как у принца, и голубые-голубые глаза. Как лед, понимаешь? И он такой умный. Он сидел в кафе, погруженный в свои дела, такой отстраненный, но когда он посмотрел на меня…

Нэнси снова невольно хихикнула, вспоминая их искру.

– Он совсем не простой, мам. В нем есть какая-то глубина, масштаб. Он не болтает о чепухе, как другие мальчишки. Мы говорили о вещах, которые я раньше ни с кем не могла обсудить. Я просто… я сидела там и не могла отвести глаз от его губ. Мам, я правда как дура себя веду, да?

Элен со слезами умиления на глазах погладила дочь по голове. Ей казалось, что это просто красивая первая любовь – чистая, яркая, южная. Она и представить не могла, что за «умными разговорами» и «аристократичным лицом» скрываются те самые графики и миллионы, от которых она пыталась спасти Нэнси.

– Ты ведешь себя прекрасно, – прошептала Элен. – Это самое чудесное, что могло с тобой случиться в Ницце. Расскажи еще… какой он? Он пригласил тебя на свидание?

Нэнси, прикусив губу, наконец прошептала то самое заветное слово, которое заставило Элен буквально засветиться изнутри:

«Да, мама, он пригласил меня на свидание. Завтра».

Элен, не сдержав восторженного возгласа, крепко прижала дочь к себе и звонко поцеловала её в макушку. Для матери это был символ окончательного исцеления Нэнси – её девочка больше не была калькулятором, она стала живой, влюбленной и настоящей. С сияющими глазами Элен выбежала из комнаты, едва не сбив по пути торшер, и бросилась вниз по лестнице, выкрикивая имя Джейн.

Следующие несколько часов дом был наполнен приглушенным женским гулом. Элен и Джейн, запершись в гостиной, с азартом обсуждали это событие, перебивая друг друга воспоминаниями о своих первых чувствах, о том самом первом «электричестве» и о том, как южное солнце Ниццы способно вскружить голову даже самому рациональному существу.

Около полуночи Нэнси, чувствуя жажду и непреодолимое желание выйти из душной комнаты, спустилась на кухню. В доме уже царило относительное затишье, лишь из гостиной доносился тихий шепот матери и тети. Она налила себе стакан ледяной воды, и в этот момент экран телефона, лежащего на мраморной столешнице, беззвучно вспыхнул.

«Я не смог вернуться к цифрам после твоего ухода. Всё кажется пресным. Завтра в шесть жду тебя в «Le Plongeoir» – прямо над волнами. Хочу еще раз увидеть тебя.Доброй ночи»

Сердце Нэнси сделало болезненный кульбит и забилось так неистово, что ей показалось, будто этот стук слышен во всём доме. Это не было похоже на сухие команды отца или деловые предложения. В этих словах, написанных парнем, который полдня назад не видел ничего, кроме красных свечей на графике, было столько неожиданной нежности, что у Нэнси закружилась голова. «Le Plongeoir» – ресторан на скале, буквально висящий над бездной моря. Место для тех, кто готов сорваться вниз.

Но среди этого восторга, где-то в самой глубине души, заворочался холодный, липкий страх. Ей было безумно неспокойно.

Нэнси понимала: за этим приглашением стоит не просто прогулка у моря, а нечто гораздо более опасное. Она чувствовала, что, согласившись, она не просто идет на встречу с красивым парнем – она делает первый шаг обратно в тот «аквариум», из которого нет выхода, и цена этой игры может оказаться выше, чем все миллионы на счету Ника.

Оговорка по Марку

Утро не принесло облегчения.

Когда первые лучи средиземноморского солнца безжалостно прорезали щели в жалюзи, Нэнси всё еще лежала в той же позе, в которой упала на кровать несколько часов назад. Простыни смялись, подушка была отброшена на пол, а в голове царил хаос. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед ней всплывал его профиль: холодный, точеный, подсвеченный дрожащим «пламенем» свечей.

Она поднялась и подошла к зеркалу. Вид был, мягко говоря, не для свидания в ресторан. Бледная кожа казалась почти прозрачной, а глаза – те самые, которыми Ник так восхищался, – были прорезаны тонкими красными сосудами от бессонной ночи.

В дверь тихо постучали, и вошла Элен с подносом, на котором дымился свежий кофе и лежали румяные круассаны. Увидев дочь, она едва не выронила завтрак.

– Нэнси! – Элен поставила поднос на комод и бросилась к ней, всплеснув руками. – Боже мой, ты совсем не спала? Что с твоим лицом? Когда девушка влюблена, она должна спать сладко, как младенец, видеть розовые сны… А ты выглядишь так, будто всю ночь решала уравнения Максвелла!

Мать нежно коснулась её горячего лба, её голос был полон искреннего непонимания. Для Элен любовь была синонимом полета, вдохновения и покоя. Она и представить не могла, какая буря разрывает Нэнси изнутри.

– Всё нормально, мам, просто… душно было, – глухо отозвалась Нэнси, отворачиваясь к окну.

Она не могла признаться матери, что её бессонница пахла не цветами, а озоном. Всю ночь она прокручивала в голове не его комплименты, а его графики. Она рассуждала о его сделках с той же одержимостью, с какой Марк когда-то запирался в кабинете.

«Куда я попала? – билась в её висках одна и та же мысль. – С кем я собираюсь связать себя?».

Ник был тем, кто был красив до боли, но за этой внешностью скрывался то же, что и у её отца. Нэнси пугало не то, что Ник такой, а то, с каким пугающим импульсом её собственная кровь откликнулась на него. Её тянуло к нему не потому, что он милый мальчик,а потому, что он был единственным, кто говорил на её настоящем языке.

Она смотрела на свои руки и видела в них не кисти художника, а пальцы трейдера. «Я бежала от отца через всю Европу, чтобы в итоге влюбиться в его точную копию?» – Нэнси почувствовала, как по спине пробежал холодок. – Почему меня так тянет туда?

Но отказаться она не могла – её азарт был сильнее любого страха.

Нэнси сидела на краю кровати, обхватив плечи руками, и мелкая дрожь не отпускала её. Кофе на подносе медленно остывал, покрываясь тонкой пленкой, а слова матери о сладких снах казались издевкой. Элен порхала по комнате, рассуждая о фасонах платьев, но Нэнси видела перед собой не шелк, а ледяную стену, которая неминуемо вырастет между ними.

«Если мама узнает… – эта мысль жгла изнутри, как кислота. – Если она поймет, что Ник – это не просто "симпатичный мальчик", а живое воплощение её кошмара. Она ведь бежала от графиков не для того, чтобы её дочь добровольно прыгнула в тот же омут»

Нэнси представила лицо Элен, если та когда-нибудь увидит ноутбук Ника или услышит, как он хладнокровно рассуждает о сливе миллионов. Вся та нежность, всё то доверие, которое они выстраивали эти два года в Ницце, рассыплется в прах. Мама точно не поймет. Она примет этот интерес за болезнь, за стокгольмский синдром, за предательство всего того света, который они обрели здесь.

– Ты какая-то… слишком бледная, милая, – Элен на мгновение замолчала, подозрительно прищурившись. – Ты точно уверена, что этот Ник – тот, за кого себя выдает?

Нэнси заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжалось.

– Нет, мам. Он совсем другой. Он…обычный, – соврала она, чувствуя, как золотая ручка в сумке на полу будто стала тяжелее в сто крат.

«Она запретит мне его видеть. Она возненавидит его еще до того, как он откроет рот. Она увидит в нем Марка, и на этом наша идиллия закончится», – пульсировало в голове.

Нэнси понимала, что начинает вести двойную игру. Одной рукой она обнимала мать и обещала быть просто счастливой художницей, а другой – уже тянулась к запретному плоду из того самого «аквариума». Ей было не по себе от собственного коварства, но интерес, смешанный с образом Ника, был сильнее вины. Она чувствовала, что связывает себя с кем-то, кто разрушит её мир, но это разрушение манило её больше, чем любое созидание.