Короткая позиция

Элен стояла у выхода. Она больше не носила строгих костюмов-футляров и тугих пучков. На ней было легкое платье из льна, а волосы которые Марк заставлял укладывать волосок к волоску, теперь свободно разлетались на ветру. Она выглядела моложе на десять лет, но в уголках её глаз всё еще пряталась тень того страха, который словно стал её привычкой.

– Нэнси! – Элен бросилась к ней, и её объятия пахли солнцем и пряностью, в них было столько жизни, что у Нэнси на мгновение перехватило дыхание,– Ты приехала.. Боже, ты всё-таки вернулась ко мне.

– Мамочка…я так скучала… я так долго тебя ждала, – всхлипывала она.

– Всё кончено,маленькая моя. Мы дома,– Элен целовала её в макушку и её руки в этом момент были такими же, как в воспоминаниях. – Пойдем, я покажу тебе наш замок! – Элен подхватила её за руку и повела за собой.

Когда Элен подхватила Нэнси за руку и потащила к выходу из терминала, девочка едва поспевала за ней. Она смотрела на мать, и в груди всё сжималось от восторга. Элен не просто шла – она летела. Её белое платье развевалось, в каждом движении была такая дикая,неприрученная грация, которой Марк никогда бы не позволил существовать.

Они вышли на парковку, и Элен эффектным жестом нажала на кнопку ключа. Старый, побитый временем кабриолет вишневого цвета моргнул фарами, словно старый пёс, узнавший хозяина.

—Это он? – прошептала Нэнси, глядя на машину, которая была бесконечно далека от бронированных внедорожников отца.

– Да, зайка! Я его взяла в то время ещё! Прыгай! – Элен запрыгнула на водительское сиденье, даже не открывая дверь.

«Она живая», – подумала Нэнси, забираясь на соседнее сиденье вдыхая запах нагретой кожи. – «Она по-настоящему живая. Без графиков, без страха ошибиться в центе. Она просто завела мотор, и он не звучит как отчет о прибылях – он рычит от удовольствия».

Когда Элен выжала газ и вишневый кабриолет, взревев, рванул в плотный поток машин, Нэнси невольно вцепилась в край сиденья. Но через секунду, она расслабилась, завороженно глядя на мать. Её мать вела машину агрессивно и плавно одновременно, с каким-то азартным блеском в глазах.

Перед глазами Нэнси тут же всплыл призрак прошлого. Субботнее утро на подъездной дорожке их дома.

Отец тогда решил, что Элен должна уметь водить его тяжелый внедорожник— «для оптимизации логистики семьи». Нэнси видела это из окна: Марк сидел на пассажирском сиденье, прямой и жесткий, как манекен для краш-тестов. Мама вцепившись в руль побелевшими пальцами, выглядела так, будто её ведут на эшафот.

– Опять! – гремел голос отца. – Ты слишком резко нажимаешь на педаль. —Ты не чувствуешь машину, Элен. Ты безнадежна. – Берешь не тот угол поворота. —Ты не чувствуешь габариты. Твоя неуверенность— это потенциальный убыток в тридцать тысяч долларов за ремонт бампера. Почему ты зажимаешься? Соберись!

Мама тогда постоянно глохла, дергалась и виновато вжимала голову в плечи. Она была странной, медлительной, почти парализованной его присутствием.

После тех «уроков» мама сидела на кухне и смотрела в одну точку.

– Мамочка, что случилось?– спрашивала тогда маленькая Нэнси, обнимая её за колени.

– Ничего, милая,– мама вытирала слезы краем фартука и пыталась улыбнуться. – Просто…я очень хотела научиться водить. По-настоящему, понимаешь? Чтобы мы могли поехать с тобой куда захотим. Но папа говорит,что мне это не дано. Что я слишком слабая для этого.

А сейчас… сейчас Элен лихо перестроилась в соседний ряд, обогнав дорогую иномарку, и весело подмигнула дочери.

– Видела, как я его сделала? – крикнула она, перекрывая ветер. – А он-то думал, что я буду плестись сзади!

«Она не была плохим водителем», – пронеслось в голове Нэнси. – « Она просто не была уверена в себе из- за него. Он внушал ей,что она ничего не умеет, чтобы она никогда не решилась уехать. А здесь она совсем другая».

—Мам, ты водишь хорошо— крикнула Нэнси. – Папа бы сейчас словил системную ошибку , если бы увидел, как ты входишь в повороты!

Элен расхохоталась, и этот звук был чище любого звона золотых монет.

– Дорогая, он просто не знал, что я умею летать, когда на меня не смотрят с секундомером!

Они приехали и мать показывала домик. Он оказался небольшим, утопающим в диких цветах и яркой зелени. Здесь не было идеального газона— сад рос так, как ему хотелось. Элен с восторгом водила дочь по комнатам: светлая гостиная с окнами в пол, кухня, заставленная глиняной посудой,и,наконец мансарда.

– Это твоя мастерская, Нэнси. Здесь ты будешь рисовать море.

Потом они поехали на шоппинг. Они ходили по маленьким бутикам, смеялись, выбирали себе яркие платья и соломенные шляпки. Нэнси впервые чувствовала себя счастливой девочкой. Ей не нужно было обосновывать трату каждого доллара, не нужно было заносить мороженое в таблицу расходов. Она просто жила.

Вечером мы вернулись домой. В мой новый маленький мир, в котором не было прямых углов. Мама буквально завалила меня заботой, словно пыталась отмыть мою душу от цифровой сажи.

Сидя на террасе маленького дома, окруженного цветущими бугенвиллиями, они долго молчали, глядя на закат.

– Как он, Нэнси? – тихо спросила Элен,разливая лимонад.

– Он сломался, мам. Перед моим уходом он… он ползал на коленях.Совсем не так, как раньше. Никаких терминов, никакой гордости. Он просто рыдал и звал тебя. Говорил, что ты – его сокровище, которое он не уберег из-за своей любви к цифрам. Это было… это было именно то, о чем ты мечтала все эти годы. Увидеть его раскаяние.

Мама долго молчала, потом она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько накопленной боли, что воздух вокруг нас, казалось стал гуще.

– Ты не представляешь, как долго я этого ждала,– прошептала она. – Я ведь помню, как мы познакомились. Он тогда не считал секунды до закрытия биржи. Он мог смотреть и любоваться закатом, а не интервалом для торгов. Мы были счастливы, Нэнси. По-настоящему. Пока цифры не сожрали его заживо.

Она поставила чашку на стол и посмотрела в сторону горизонта, где небо сливалось с водой.

– Сейчас, когда ты это говоришь… у меня промелькнула мысль. Безумная, страшная мысль. Что если сейчас, когда он всё потерял, мы могли бы…– она осеклась, прикрыв рот рукой. – Мы могли бы попробовать снова. В той самой квартире без мебели. Там, где он просто был Марком, моим Марком, который потерял очки и нуждается во мне.

Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула слабая, почти детская надежда. На мгновение мне стало страшно от того, насколько она была готова простить его, разрушившего её жизнь, просто за то, что он стал слабым.

– Ты серьезно? – мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

– Ты хочешь вернуться к банкроту, который вспомнил от твоем существовании только потому, что у него отобрали мониторы? Мам, он не изменился.Он просто сломался. Его человечность – это не выбор, это безысходность.

Мама опустила голову. Надежда в её глазах погасла так же быстро,как и появилась.

– Наверное, ты права,– тихо ответила она. – Просто…иногда так хочется верить, что всё это время там, за стеной, прятался тот человек, которого я полюбила. Но ты видишь его яснее, чем я. Ты выросла в его тени , а я – в его свете, который стремительно гас.

Элен опустила глаза и вдруг тихо, по заговорщицки рассмеялась.

– Нэнси, послушай, я не такая дура, какой он меня считал. Знаешь , он заблокировал мои счета через час после моего ухода. Думал, я приползу к нему за куском хлеба. Но пока он сидел на своих торгах, я потихоньку меняла свои украшения на копии. Я меняла их на камни подешевле, а разницу выводила.

Элен подалась вперед, и её голос стал тихим и твердым.

– Все те годы, пока я изображала «идеальную мебель», я следила за ним. Я открыла тайный счет на имя сестры и сама торговала втайне от него. К моменту, когда я хлопнула дверью, у меня был свой личный фонд. Почти миллион долларов, дочка.

Нэнси удивленно приподняла бровь.

– Так что этот дом, эти краски… Это не его подачки. Это моя чистая прибыль от десяти лет брака с этим монстром.

После моя мама рассказала как продала «Порше» сразу же, как только добралась до Ниццы. Для неё эта машина была пропитана запахом Марка, его контролем . Она знала, что Марк может попытаться объявить её в розыск или арестовать как имущество компании, моя мама была не глупой, чтобы оставить Марку хоть одну ниточку, за которую он мог бы дёрнуть.

Элен хитро прищурилась, и Нэнси поняла: её мать была куда более способной ученицей Марка, чем он мог себе представить.

Она поднялась и подошла ко мне, обняв со спины. Её руки пахли лавандой.

– Хорошо, что ты здесь, Нэнси. Искусство вылечит тебя. Оно вернет тебе цвета.

Я кивнула, но сама думала о другом, смотря вдаль.Мама хотела вернуть «своего Марка» , потому что она была жертвой его силы. А я… я вспоминала его слабость и понимала, что мне нужен кто-то, кто стоит на вершине.

Индиго в остатке

Утро в Ницце началось не с резкого дребезжания будильника, настроенное на открытие торгов , а с бесцеремонного луча солнца, который пробился сквозь неплотно задернутые ставни.

Нэнси открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, выкрашенный в цвет топленого молока. Тишина была непривычной – она не была напряженной, как в доме Марка, она была живой. За окном стрекотали цикады, задавая ритм, который не вписывался ни в один метроном, а ветерок трепал ветки олеандра , заставляя их царапать каменную стену дома.

Она встала и босиком вышла на балкон. Воздух Ниццы в этот час был пронзительно свежим, пропитанным солью Средиземного моря и тонким, едва уловимым ароматом цветущего жасмина. Нэнси замерла у перил, и на мгновение ей показалось что она разучилась дышать. Перед ней расстилалась Бухта Ангелов – гигантское, совершенное полукружье, которое не поддавалось никакой геометрии, кроме божественной.

Это не была просто вода. Это был живой, пульсирующий холст, где природа устроила настоящую световую вакханалию. У самого берега, там, где волны лениво лизали светлую гальку, море было прозрачным и светлым, как аквамарин. Чуть дальше оно переходило в пронзительную, почти светящуюся бирюзу, а на горизонте, там где небо целовало воду, превращалось во что-то тяжелое, напоминающее разлитые чернила в кабинете Марка. Но здесь эти чернила не пачкали бумагу – они манили своей бесконечностью.

Солнечные блики танцевали на гребнях мелкой ряби. Воздух над бухтой дрожал от зноя и соли. Она чувствовала, как этот вид буквально впитывается в её кожу. Весь город – от старых рыжих крыш до помпезных фасадов отелей на Английской набережной – казался лишь обрамлением для этой лазурной бездны.

Нэнси была заворожена. В мире Марка Голда красота всегда была функцией от цены. Но сколько могла стоить эта бухта? Сколько стоил этот градиент от лазури до индиго? Ответ был пугающим и прекрасным одновременно : нисколько. И в то же время – всё.

Старый город у подножия холма Шато горел охрой и терракотой, а чайки лениво кружили над крышами оглашая утро криками, в которых не было ни капли рыночной дисциплины. Ницца не просыпалась – она проявлялась, как старая кинопленка, залитая солнечным цветом.

– Проснулась, птичка? – голос Элен донесся снизу, с террасы.

Нэнси спустилась по узкой, каменной лестнице, пальцы коснулись шершавой стены, прогретой солнцем. За круглым кованым столом, заваленным ветками мимозы, какими-то набросками и нелепыми соломенными шляпами сидела женщина.

Тетушка Джейн. Она была не просто сестрой Элен – она была её отражением, которое когда-то решило выйти из Зазеркалья и начать жить собственной, неправильной жизнью.

Если Элен была фарфоровой статуэткой, которую Марк годами держал в витрине, то Джейн была той же статуэткой, но ожившей, слегка потрескавшейся от смеха. У них были одни и те же высокие скулы, те же тонкие запястья и тот же разлет бровей, который у Голд считался признаком «породы». Но там, где у Элен в глазах застыла вечная тревога, у Джейн плясали маленькие чертята.

Её кожа, в отличие от бледности матери, была покрыта густым, медовым загаром. Она не колола ботокс, чтобы сохранить «рыночную стоимость лица». Она носила свои морщинки как ордена за победу над временем.

– Нэнси, детка, ты смотришь на меня так, будто увидела приведение, – Джейн рассмеялась, и в этом звуке было столько жизни, что фарфоровые чашки на столе едва слышно звякнули.

Она тряхнула головой, и копна волос – таких же светлых как у Элен, но выгоревших на солнце до состояния соломы и подстриженных в дерзкое, хаотичное каре – рассыпалась по плечам. В волосах у неё торчал карандаш, а за ухом притаился крошечный мазок желтоватой краски.

– Ты так похожа на маму…– прошептала Нэнси, пораженная этим сходством.

—О, мы из одного теста, – Джейн подмигнула Элен.

На ней был безразмерный льняной сарафан цвета спелого инжира, который совершенно не скрывал её движений. Она была грациозна той естественной грацией, которая бывает у кошек или у волн в бухте Ангелов. На её шее на выцветшей атласной ленте висел массивный старинный ключ – Нэнси невольно прикинула его стоимость как антиквариата, но тут же одернула себя. Для тети это был просто ключ от мастерской.

– Садись, – Джейн похлопала по соседнему стулу, на котором лежала стопка набросков, и одним решительным движением отодвинула их, освобождая место для Нэнси.

Девочка опустила взгляд на стол, и её внутренний калькулятор калорий, годами вышколенный Марком, с треском сломался.

В центре стояла большая плетенная корзина с круассанами – они были еще теплыми, их слоеное тесто при малейшем прикосновении рассыпалось на тысячи золотистых чешуек, обнажая нежное, истекающее сливочным маслом нутро. Рядом, в тяжелой керамической миске, лежали персики: их бархатистая кожица была раскрашена зарей, а в воздухе стоял медовый аромат.

Джейн подтолкнула к Нэнси небольшую пиалу с домашним джемом из инжира – темным, почти черным, с вкраплениями мелких семян, которые похрустывали на зубах.

– Попробуй это, – прошептала Элен, намазывая на кусок свежего багета толстый слой холодного соленого масла.

На столе также красовались ломтики сыра «бри», края которого уже начали аппетитно подтаивать на солнце, становясь тягучими и кремовыми. Рядом лежала горсть крупной, иссиня-черной черешни, на которой еще дрожали капли ледяной воды.

Нэнси взяла круассан, он был неприлично мягким. Она откусила кусочек, и сладость теста в сочетании с инжирным джемом вызвала у неё шок.

– Знаешь, – Джейн облокотилась на стол, наблюдая за племянницей с хитрым прищуром, – после такого завтрака у нас есть только один путь . Мы идем на рынок Кур- Салея.

Нэнси замерла с куском еды в руке.

– Рынок? Но мы же только что…– она хотела сказать «пополнили запасы», но вовремя прикусила язык.– Мы ведь уже поели.

– О, милая, – рассмеялась Джейн, и её серьги- кольца весело зазвенели. – На Кур-Салея ходят не за едой. Туда ходят за жизнью. Нам нужно купить те самые «неправильные» помидоры, и посмотреть, как старый Пьер спорит с чайками из- за куска сокки.

Она встала, подхватила огромную соломенную сумку, украшенную какими-то ракушками, и снова подмигнула Элен.

– Нам нужно выветрить из головы нашей девочки, остатки этих…как их там… квартальных отчетов. Собирайся, Нэнси. Лазурный берег не ждет того, кто долго жует!

Нэнси посмотрела на маму. Элен улыбалась – открыто и легко. И поняла что она видела в её сестре то, чем могла бы стать мать, если бы не Марк. Женщину, которая не боится быть неидеальной.

Она поднялась в свою комнату, чтобы переодеться, и замерла перед зеркалом. Рука привычно потянулась к своему серому жакету для деловых встреч, но она вовремя отдернула её. В Ницце этот жакет выглядел бы как похоронный костюм на карнавале. Она надела легкое платье из хлопка и сандалии на тонких ремешках. Никаких часов и девайсов.

– Ты готова,милая? – Джейн уже ждала внизу, водрузив на голову свою огромную шляпу, которая делала её похожей на ходячий стог сена.

Они вышли из дома и начали спускаться по узким, крутым улочкам Старой Ниццы. Воздух здесь был зажат между высокими стенами домов, он пах камнем, сохнущим бельем и свежим экспрессо из крошечных баров.

Когда они вышли на площадь Кур-Салея, Нэнси невольно зажмурилась. Это был не рынок, а взрыв на фабрике красок. Сотни голосов сливались в единый гул, перекрываемый криками чаек, которые нагло пикировали на прилавки с рыбой.

– Смотри, Нэнси, это Пьер, – Джейн потащила её к прилавку, заваленному помидорами всех мыслимых форм.

Пьер, старик с лицом, напоминающим печеное яблоко, яростно жестикулировал, доказывая покупательнице, что его базилик – это дар богов, а не просто трава.

Он внезапно замер, прищурился и наставил на Нэнси указательный палец испачканный в черноземе.

– Мадам Джейн! – трагично возопил он на весь рынок. – Уведите эту святую женщину! У неё в глазах отражается полная серьезность, от неё вянут мои цукини!

Джейн, поправляя свою безумную шляпу, которая съехала ей на нос, невозмутимо ткнула пальцем в пузатый баклажан.

– Пьер не паясничай. Нэнси, дорогая, скажи ему что-нибудь на человеческом.

Нэнси открыла рот, честно пытаясь выдавить «Добрый день», но старая прошивка сработала быстрее..

На Кур-Салея наступила тишина. Даже чайка, собиравшаяся украсть кусок сыра у соседа, замерла в воздухе. Пьер медленно перекрестился пучком петрушки.

– Что- что ты сказала, деточка? – он подался вперед, обдавая Нэнси ароматом чеснока и старого доброго азарта. – Повтори-ка еще раз это слово.

Нэнси, отчаянно краснея, попыталась еще раз:

– Я просто спросила… какова… эм…ваша маржинальность вашей торговой точки при таком высоком уровне…э-э…

Наступила мхатовская пауза. Пьер медленно повернулся к Джейн.

– Джейн, душа моя, – прошептал он с благоговейным ужасом. – Твоя племянница – инопланетянка? Что это за «морже-нальность» Это что-то про моржей? У меня нет моржей! У меня есть кабачки, видишь?! – он яростно ткнул пальцем в овощ. – Ни одного бивня, клянусь святым Дионисием!

– Пьер, успокойся, – Джейн уже сползала по прилавку от смеха, вытирая слезы краем шляпы. – Она говорит на языке людей-в-пиджаках. Она спрашивает, много ли ты зарабатываешь на этой кучке хлама.

Пьер выпрямился, оскорбленный до глубины своей галльской души.

– Зарабатываю? Мадемуазель…как тебя там… Посмотри на мои руки! – он продемонстрировал ладони, черные от земли. Моя «морже-нальность» – Это вот этот персик, который я съедаю в полдень, и то, что моя жена до сих пор не выгнала меня из дома!

Он снова повернулся к Нэнси, пытаясь выговорить странное слово:

– Слушай сюда, крошка Диверсия, твоя эта…деривация…тьфу! Твоя «маржа-в-носу» здесь не работает! Видишь этого помидора? – он схватил огромный, бугристый плод. – В нем только солнце и мой пот.

Нэнси открыла было рот, чтобы подправить его и объяснить значение этих слов, но Пьер перебил её, размахивая морковкой:

– Тсс! Ни слова больше! Твои слова ранят мои баклажаны! Они начинают сомневаться в завтрашнем дне!

Он насыпал в её пакет гору абрикосов, бормоча под нос:

—«Маржинальность»… надо же… звучит как название болезни. Дорогая , как вырастешь, тебе нужно больше пить розе и меньше глотать словари!

Джейн, икая от смеха, схватила Нэнси под руку и потащила прочь.

– Пьер, мы придем завтра проверять твою ликвидность! – крикнула она через плечо.

– Только попробуй! – рявкнул Пьер, но тут же расплылся в беззубой улыбке. – Я приготовлю для неё спец-курс по «арбузо-нальности» ! Бесплатно!

Нэнси шла, прижимая пакет теплых абрикосов к груди, и чувствовала, как внутри неё пузырится неконтролируемый смех. Её мир, выстроенный из четких терминов только что был разбит старым французом с пучком петрушки.

«Маржа-в-носу»,– подумала она, и улыбнулась. – «Папа бы просто впал в кому от такого маркетинга».

Нэнси казалось, что она попала на репетицию бродячего цирка, где вместо билетов принимали помидоры. Она едва успевала переставлять ноги, пока Джейн, пробивала путь к прилавку с морепродуктами.

—Марсель! – возопила Джейн, указывая на гору льда, где возлежали креветки с хорошим размером. – Почему твои гады сегодня выглядят так, будто они умерли от скуки, а не от счастья попасть к нам на стол?

Огромный Марсель, чья тельняшка , казалось держалась на честном слове , вытер руки о фартук и театрально охнул:

– От скуки?! Джейн, эти креветки еще сегодня утром танцевали танго в бухте Ангелов! Посмотри на их усики – какие они соблазнительные!

Марсель схватил одну креветку и поднес к лицу Нэнси.

– Мисс, эта креветка – аристократка! У неё родословная длиннее, чем у мэра в Ницце! Она «эксклюзивно дорожает» от моего присутствия! Двадцать евро за килограмм!

– Десять, – отрезала Нэнси, сама не зная, откуда взялась эта дерзость. – Пять евро за килограмм и пять за ваш невероятный артистизм.

Марсель и Джейн на секунду потеряли дар речи, а потом разразились заливистым смехом, что лед на прилавке задрожал.

– Ха! Слышала Джейн? Она торгуется как маленький пират! Ладно, двенадцать евро,и я добавлю рецепт соуса, от которого у тебя вырастут крылья!

Нэнси засмеялась, она смеялась так искренне и громко, что у неё закололо в боку. В мире отца за скидку в сорок процентов порезали бы весь бюджет отдела, а здесь это было поводом для обмена комплиментами и рецептами соусов.

– Идет! – крикнула она, чувствуя как тяжелый пакет с креветками перекочевал в её руки.

Нэнси шла сквозь толпу, прижимая к себе пакеты с едой, которая достигла «просветления», и «аристократическими» креветками.

– Ну что,– сказала тетушка, когда они вырулили к набережной. – Всё еще хочешь составить график на неделю?

– Только график посещения этих сумасшедших, – ответила Нэнси, вытирая слезы от смеха. – Джейн, они же… они не торгуют. Они живут.

Дом встретил их прохладой каменных стен и ароматом, подсохших на солнце трав. Они буквально ввалились на террасу.

– Элен! Срочно неси штопор! – провозгласила Джейн, сгружая ношу на стол. – Мы спасли твою дочь из лап финансового демона. Она сегодня совершила акт вандализма на бедного Пьера! А еще торговалась с Марселем так, будто у неё за спиной стоял флот корсаров!

Элен вышла к ним, вытирая руки, и её лицо осветилось мягкой улыбкой, когда она увидела раскрасневшуюся, растрепанную и —о чудо! – смеющуюся Нэнси.

Они принялись накрывать на стол прямо там, пол сенью виноградных лоз. Элен достала запотевшую бутылку ледяного розе, цвет которого в точности повторял закатное небо над бухтой.

Нэнси глядела как розовое вино с тихим бульканьем наполняет бокалы тети и матери. Смех потихоньку утихал, сменяясь уютным звоном вилок и шумом прибоя, доносившимся снизу. Джейн и Элен наперебой вспоминали свои детские проказы, подтрунивали над Пьером и планировали будущее.

Но постепенно Нэнси замолчала. Она замерла, уставившись в одну точку на горизонте, где море сливалось с небом в одну темную, непроглядную полосу.

– Нэнси? – Элен коснулась её запястья. – О чем ты думаешь? Ты снова считаешь звезды в уме?

Нэнси медленно перевела взгляд на них. В тусклом свете садовых фонарей её янтарные глаза казались огромными и полными затаенной печали.

– Я просто…– она запнулась, пытаясь подобрать слово, которое не было бы термином. —Я боюсь.

Боюсь, что это всё – просто короткая пауза. Что я проснусь, а здесь снова стены из стекла, графики и папа с его секундомером. Я боюсь возвращаться в мир, где всё имеет цену, но ничего не имеет ценности. Там, за пределами этой террасы, я снова стану просто строкой в таблице. А я… я больше не хочу быть цифрой. Я боюсь что цифры будут контролировать меня, а не я их… как папу.

На террасе повисла тишина. Джейн больше не улыбалась. Она медленно допила свое вино и серьезно посмотрела на Нэнси, вставая со своего места.

– Ну уж нет! – воскликнула она, вскакивая и хватая Нэнси за руку. – Мы не позволим этому бухгалтеру в твоей голове вести себя так с твоей душой в этот вечер. Срочно! В мастерскую!

Она буквально потащила Нэнси за собой, через узкий коридор в пристройку, которая пахла совсем иначе, чем остальной дом. Здесь не было жасмина и выпечки. Здесь царил резкий, бодрящий запах терпентина, льняного масла и пыли.

Джейн с размаху распахнула ставни, впуская в комнату лунный свет, и щелкнула выключателем. Нэнси зажмурилась. Повсюду – на мольбертах, на полу прислоненные к стенам – стояли холсты.