Мурлыкание для следствия

Петра Караваева нашли на сеновале отцовской фермы. Ему было лет двадцать пять, но выглядел он на все сорок: впалые щеки, тусклые волосы, руки в грязи и синяках. Он не сопротивлялся, когда Игорь и Семенов привели его в участок. Сидел, сгорбившись, и смотрел в стол.

– Петр, ты вчера вечером где был? – начал Игорь без предисловий.

– Дома… на ферме.

– Тебя видели возле домов за ивняком. Примерно в семь вечера.

Петр молчал, перебирая пальцами по колену.

– Ты толкнул почтальона Федосью Ивановну?

Глаза юноши расширились.

– Нет! Клянусь, нет! Я… я там был, да. Но я ее не трогал!

– А зачем ты там был?

Петр опустил голову. Голос его стал тихим, прерывистым.

– Денег надо было. На дозу. Я думал… может, у кого-то из почты деньги, пенсию несут… Я хотел только посмотреть, может, выронит что… Но я не тронул ее! Видел, как она идет, и… и струсил. Побежал назад, в кусты. А потом услышал, как она кричит, и кто-то другой бежит. Я испугался и убежал совсем.

– Шприц твой? – Игорь положил на стол пакет с уликой.

Петр взглянул и кивнул, сгорбясь еще больше.

– Да… Выпал, когда я в кусты прыгал. Новый был, собирался… использовать.

– Значит, ты не толкал ее, но признаешься, что собирался совершить ограбление?

– Да… – прошептал Петр. – Но не сделал! Клянусь, не я ее толкнул!

Игорь изучал его. Истеричная искренность, отчаяние в глазах – похоже на правду. Но кто-то же толкнул старушку. Исчезнувшее письмо от юридической фирмы не давало покоя.

– Ты видел того, кто бежал после крика?

– Нет… только спину мельком. Темно было. Мужчина, вроде, в куртке. Невысокий. И бежал не к деревне, а в сторону поля, к старой дороге.

Это было что-то. Но очень мало.

Петра отпустили под подписку о невыезде, дело о покушение на ограбление завели, но Игорь чувствовал, что это лишь верхушка. Настоящая цель нападения была иной.

Вечером того же дня он снова разложил на столе письмо из ветеринарной лаборатории. Свет настольной лампы падал на размытые строчки. Он попробовал сфотографировать и увеличить на компьютере. Слово «несоответствие» было четким. А перед ним, сквозь разводы, угадывалось «…допустимым нормам…». И чуть ниже – аббревиатура, возможно, «ДКК» или «ДОК». Или название препарата?

Шерлок, спавший на стуле рядом, вдруг поднял голову и уставился на дверь. Послышались шаги. Вошел Семенов, снял мокрый плащ.

– Ну, Петьку отец обратно на «цепь» посадил, говорит, пока не отойдет. Жалко пацана, но сам виноват. А с Федосьей Ивановной все в порядке, отлежалась.

Он посмотрел на письмо в руках Игоря.

– Все копаешь про Стрельцова?

– Просто интересно, – уклонился Игорь. – Семенов, вы не помните, были ли у Стрельцова проблемы с лошадьми перед смертью? Болезни какие, проверки?

Сержант почесал затылок.

– Да вроде нет… Слышал, конечно, про допинг на скачках всякие разговоры, но это слухи. Стрельцов человек был жесткий, но завод держал в порядке. А что?

– Вот письмо с анализами. Срочное. Интересно, что за несоответствие нашли.

– Может, обычная плановая проверка. Теперь уже не узнаешь.

Но Игорь думал, что можно. Нужно было найти того, кто подписал это письмо. И понять, почему кто-то мог хотеть перехватить юридическое письмо, адресованное убитому директору. И был ли этот «кто-то» тем самым человеком в куртке, который убежал в поле.

Он взглянул на Шерлока. Кот, встретив его взгляд, медленно моргнул, словно говоря: «Ну, мы же только начали». Потом устроился поудобнее и замурлыкал, а за окном снова зашелестел дождь, смывая с дорог и тропинок последние возможные следы. Но следы в деле, те, что оставляют поступки и тайны, уже начинали проступать сквозь грязь неведения. И одно было ясно: нападение на почтальона не было случайностью. Оно было звеном в цепи, концы которой все еще терялись в осенней тьме.

3. Пропажа жеребца

Весть о нападении на почтальона облетела деревню быстрее, чем осенний ветер гонит сухие листья. Федосья Ивановна стала местной знаменитостью, а заодно и объектом всеобщей заботы – соседки то и дело приносили ей пироги и травяные отвары «для успокоения нервов». Петра Караваева больше не видели на улицах – отец действительно изолировал его на ферме, и ходили слухи, что на этот раз он решил отправить сына в закрытый реабилитационный центр за триста километров.

Игорь тем временем занимался бумажной работой по делу о покушении на ограбление, но мысли его постоянно возвращались к двум пунктам: размытому ветеринарному заключению и пропавшему юридическому письму. Он позвонил в лабораторию, представился, сославшись на «проверку почтового инцидента». Девушка на том конце провода, покопавшись в записях, сообщила, что анализ был проведен по заказу главного ветврача конезавода «Золотая Грива» Виктора Семеновича Лопатина. «Результаты направлены заказчику, все вопросы к нему». Лопатин… Имя было знакомо по материалам дела об убийстве Стрельцова. Он давал показания, но как рядовой сотрудник, не вызывавший подозрений.

С юридической фирмой «Правовой гарант» вышло сложнее. Телефон, указанный на конверте, не отвечал. Игорь сделал пометку разузнать о ней при случае, но понимал, что без официального запроса это было затруднительно.

А потом грянула новая беда, отвлекшая все внимание и окончательно взбаламутившая и без того неспокойную воду деревенской жизни.

Рано утром, когда туман еще лежал белыми клочьями в низинах, к участку на старой «Волге» подкатил мужчина лет сорока пяти, с лицом, посеченным морщинами и ветром, в просмоленной куртке конюха. Он влетел в помещение, даже не постучав.

– Пропал! Украли! – выдохнул он, тяжело опираясь о косяк. – Жеребец… «Зенит»… Ценнейший!

Это был Василий, старший конюх «Золотой Гривы», тот самый, который, как Игорь уже знал из дела, обнаружил тело Аркадия Стрельцова.

Семенов, пивший утренний чай, поднялся, усадил мужчину на стул.

– Вась, успокойся, с начала расскажи. Как пропал? Когда?

Василий, с трудом переводя дух, выложил историю. Жеребец «Зенит», трехлетний арабский скакун, подарок Стрельцова от каких-то важных партнеров, содержался в отдельном, самом лучшем деннике. Вечером, часов в шесть, его видели здоровым и спокойным. Ночной обход в десять – все на месте. А утром, в пять тридцать, денник оказался пуст. Замок висел на засове, но сам засов был вынут из петель – не сломан, а аккуратно извлечен, словно у кого-то был ключ или отмычка.

– Конокрады, – мрачно заключил Семенов. – Уж больно чисто работа. Опять эти гастролеры, наверное.

Игорь слушал, поглаживая Шерлока, устроившегося у него на коленях. Кот, казалось, тоже внимал рассказу, его зеленые глаза были широко раскрыты, уши повернуты вперед.

– Василий, вы сказали – денник был заперт изнутри на засов? – уточнил Игорь.

– Да. Мы с вечера всегда засовываем. От греха подальше.

– И его вынули… Значит, кто-то был внутри? Или жеребец мог сам как-то выйти?

– Никогда! «Зенит» – характерный, но не глупый. Он засов не откроет. Да и куда ему? Конюшня на ночь закрыта, сторожа есть.

Игорь решил выехать на место сразу. Он взял с собой стандартный набор для осмотра: перчатки, пакеты для улик, фотоаппарат, фонарик. И, почти не задумываясь, позвал Шерлока. Кот давно стал его негласным партнером, и его реакция на места и людей иногда говорила больше, чем слова.

«Золотая Грива» встретила их тревожной тишиной, нарушаемой лишь нервным ржанием других лошадей и суетливыми голосами работников. Конный завод был невелик, но ухожен: несколько длинных белых корпусов конюшен, манеж, плацы для выгула. В воздухе витал плотный, знакомый Шерлоку запах – смесь сена, конского пота, дезинфектанта и навоза.

Денник «Зенита» располагался в торце дальней конюшни. Деревянная дверь с решетчатым окошком действительно висела на массивном железном засове, который теперь лежал на земле рядом. Игорь надел перчатки и начал осмотр.

Замка как такового не было – только скобы для навесного. Но его не было и в помине. Василий пояснил, что на ночь вешал обычный амбарный замок. Он исчез. Петли засова были старыми, слегка расшатанными. Следов грубого взлома – зарубов, царапин от лома – не наблюдалось. Зато на внутренней стороне двери, на уровне ручки, Игорь заметил несколько темных, сальных отпечатков. Он сфотографировал их. Потом осмотрел пол. Подстилка из свежих опилок была взъерошена, видны были четкие следы копыт, ведущие от двери к кормушке и обратно. И еще – один отпечаток подошвы. Не грубый сапог, а что-то с более мелким, почти городским рисунком протектора. Отпечаток был частичным, только носок, будто кто-то осторожно ступал, стараясь не шуметь.

– Сторожей опросили? – спросил Игорь у Василия.

– Да они клянутся, что никого не видели и не слышали. А утром только заметили, что дверь приоткрыта.

Игорь вышел наружу, осмотрел землю у входа. Грязь, перемешанная с опилками, хранила множество следов – и конских, и человеческих, свежих и старых, перекрывающих друг друга. Выделить что-то конкретное было почти невозможно.

В этот момент Шерлок, который до сих пор бродил неподалеку, обнюхивая углы и столбы, вдруг замер у входа в тот самый дальний денник. Он выгнул спину, шерсть на загривке слегка встала дыбом, и он издал тихое, предупреждающее урчание. Потом резко метнулся внутрь денника.

– Шерлок! – позвал Игорь, но кот его не слушал.

Игорь последовал за ним. Внутри денника было просторно и пусто. Шерлок, прижавшись к полу, обнюхивал углы, потом подошел к тому месту, где была кормушка, и начал скрести лапой по доскам пола под толстым слоем опилок. Опилки разлетались в стороны.

– Что ты там нашел? – наклонился Игорь.

Под опилками, в щели между двумя половицами, что-то блеснуло. Игорь аккуратно разгреб опилки пальцами. Это был не ключ и не замок. Это был маленький, смятый, грязный клочок бумаги. Тонкой, качественной бумаги, какую используют для чековых книжек или дорогих блокнотов. Игорь развернул его.

Это был именно уголок от чека, верхняя часть с оттиском. Бумага была кремового цвета, с водяными знаками. Сверху – логотип банка: «Северный Траст». Игорь знал этот банк – он был крупным, но присутствовал в основном в областном центре и крупных городах, специализировался на частном обслуживании, бизнесе. Никаких отделений в районе, тем более в Степном, не было. Ниже, под линией отрыва, виднелась часть печати – круглой, с текстом по краю. Можно было разобрать только фрагменты: «…ОО» и «…водство». И самая важная деталь – росчерк подписи. Неразборчивый, энергичный, сделанный черной гелевой ручкой. Подпись была скомканной, часть чернил растеклась от влаги, но сам характер почерка – резкий, с сильным нажимом – был очевиден.