Западная суть, Восточное начало

– Госпожа Филин, – тут же произнёс Пол в трубку, стараясь скрыть своё возбуждение.

– Здравствуйте, господин Блэквелл.

Станислава была спокойна и непоколебима. Холод в её голосе несколько обескуражил Пола, особенно после столь откровенного предыдущего звонка. Он тешил надежду, что сумел растопить хотя бы часть её неприступной ледяной крепости.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила она и, задумавшись, добавила: – Лучше. Спасибо, что спросили.

– Чтобы вы знали, я сделал это не из вежливости.

Она медлила с ответом. Как будто у неё в телефон был встроен детектор лжи, и она следила за его показаниями.

– А почему мне нужно это знать?

И правда, Пол об этом как-то не подумал.

– Я… Оливер Уотерс мне так и не ответил, если вы звоните по этому поводу, – тут же выпалил он, переводя тему. Не хватало ему ещё одной оплошности.

Станислава ухмыльнулась – Пол слышал смешок.

– А он ваш кумир, да?

– Вы знаете, я вообще не сторонник кумиров. Я стараюсь не возносить никого на пьедестал и никем не восхищаться.

– Да что вы? – вновь эта издёвка в голосе, которую именно от неё он совершенно не переносил.

– Вы мне не верите?

– Вы пока что не заслужили моего доверия. Но правильно. Все признанные великими личности были сомнительны, если не тираничны и аморальны в своей сути.

– Потому что мы оцениванием их с позиции сегодняшней морали. Для своего времени они были вполне себе ничего, – парировал Пол.

– Конечно, а с какой позиции нам ещё смотреть? Люди любят и ненавидят своих кумиров одинаково страстно. Противоречивость – вот что запоминается и остаётся в истории. Пресность стирается, исчезает. Поэтому я не удивлюсь, что ваше восхищение Оливером Уотерсом состоит из противоречий.

– Я уже сказал вам, что не люблю концепцию «кумира». Вы пытаетесь меня поймать?

– Нет, что вы. Как вы сказали тогда? Я пытаюсь узнать вас получше, – Станислава растворилась в попытках спародировать его интонацию, но у неё ничего не получилось.

Пол рассмеялся, его действительно это позабавило – её сарказм, смена тактики, даже некоторое позёрство. Но все это звучало так неестественно для неё, притворство ощущалось сразу же, но Блэквелл не знал, нарочно она сделала это настолько фальшивым или нет. В конце концов, вряд ли такой опытный политик, как она, не умела врать.

– Отрадно, что вы всё-таки меня слушаете.

– Не знала, что для вас это такая редкость, – она ухмыльнулась.

– Вы позвонили родственникам?

– Конечно. А вы думали, что я не справлюсь?

– Простите, если кажется, будто я пытаюсь вас как-то задеть, – ретировался он. – Я спросил, потому что это было важно для вас.

– Я не… Спасибо за беспокойство и… советы, они были полезны.

– Рад, если помог. И если смогу помочь ещё. У меня ещё много советов. Вы… обращайтесь, если что, – Пол ухмыльнулся.

На секунду Станиславе показалось, что он не премьер-министр Канады, а она не президент России. Что они два совершенно обыкновенных человека, давние знакомые, которые разговаривают о чём-то простом. О человеческом.

– Как лидер государства к лидеру государства? – спросила она, имитируя заинтересованность.

– Ну или как страна к стране. Вы же любите олицетворения.

– В данном случае мы вряд ли бы с вами близко общались, – Станислава покачала головой.

– Значит, есть случай, при котором это возможно? – в его голосе теплилась надежда, хотя он и не хотел делать её видимой для неё.

«Ну и вопросы у него, ну и уловки», – думала Филин, пытаясь каким-либо случайным звуком не выдать своё напряжение. Пол же улыбался в трубку: ему нравилось ставить её в неловкие ситуации, заводить в тупик собственных высказываний. Он охотился за ней, пытаясь поймать в свои заранее расставленные ловушки. Изначально Пол хотел добиться её расположения ради своих корыстных целей: потешить эго, обрадовать Уотерса, доказать всем вокруг, что он и не такое может. Но чем больше Блэквелл с ней общался, тем больше его затягивало в ситуацию, где правила устанавливал далеко не он.

– Ладно, хватит с вас светских бесед, – Станислава кашлянула. – Я хотела обсудить с вами произошедшее в Мафазиму.

Улыбка покинула лицо Пола, и в мгновение на него вернулась серьёзность. Даже некая траурность, хотя зачем? Она бы всё равно не увидела его актёрские способности, притворное сожаление и общую грусть в глазах.

– Я так понимаю, вы ещё ведёте расследование и не знаете, кто это сделал? – Пол был заинтересован, сведений у него самого было не так уж и много.

– О нет, что вы. Мы прекрасно знаем, кто это сделал. Поэтому в нашей договорённости появились новые условия.

Пол выпрямился. Она застала его врасплох.

– Что… Какие? Кто это сделал? – речь Блэквелла была несколько сбитой.

– «Дети саламандры», – коротко ответила она. – А знаете, что самое интересное? Что представители этих «саламандр» почему-то находятся в составе управленческой структуры «Всерадетеля».

Дальше ему не надо было рассказывать. Всё собралось воедино. Пол прекрасно понимал, что это значит, и даже почему Россия официально так и не назвала никого в качестве исполнителя.

«Всерадетель» был изначальным планом Оливера Уотерса по смене правительства в Мафазиму на прозападное. Несмотря на то что в основном это объединение состояло из военизированных группировок, которых использовали для охраны добывающих компаний до смены власти, а теперь спонсировали для продолжения надзора за национализированными объектами. Они были хорошей ударной силой, состоявшей из бывших военных и способной в результате переворота получить власть в Мафазиму. Однако «Всерадетелю» мешала левашинская «Хакуна Матата», которая не давала даже близко приблизиться к Сесилю Макамбо, а также переманивала некоторые группировки на свою сторону. В итоге «Всерадетель» мог только мелко пакостить и устраивать диверсии, антиправительственные шествия и беспорядки. Контролируемый хаос. Официально, конечно, Запад не поддерживал «Всерадетель», заявляя, что это абсолютно автономная группировка (она в действительности и была такой изначально, её просто «купили») с «антиколониальной риторикой». А месторождения они захватили по принципу «отдадим только национальной компании Мафазиму» (которой не существует). Да и со стороны казалось, будто «Всерадетель» больше вредит Западу – захватил месторождения и никого не пускает. А связь с Фондом Кайла Левенфорда действительно было сложно обнаружить. Хотя именно после прихода к власти Макамбо «Всерадетель» стал политической силой, которую Запад как раз признавал и требовал «считаться с ней».

Пол всегда говорил Оливеру, что план обречён на провал, потому что «Всерадетель» неуправляем и никаких гарантий нет, что потом он же не укусит руку, которая его кормит: это сотрудничество основывается на деньгах, а не лояльности и высоких идеях, которые можно было бы подпитывать и без денег. Да, пока их цели совпадали – свержение действующего режима в Мафазиму, но что начнётся после? «Всерадетель» не мог предложить стабильной идеи для страны, кроме борьбы с колонистами, которых точно сделает из Запада. А значит, закончится всё ситуацией, подобной той, что была Афганистане с «успешным» свержением «Талибана». Уотерс не был с этим согласен, так как считал, что в данном вопросе деньги действительно решат многое, а антиколониальная риторика – это лишь популизм.

В случае, если выяснится, что «Всерадетель» причастен к теракту на мирный объект иностранного государства, он с большой долей вероятности потеряет финансирование – особенно если Россия запустит процедуру включения «Всерадетеля» в список террористических организаций ООН, а, значит, и шансы Запада вернуться на рынок Мафазиму без Станиславы Филин сведутся к нулю. Оливеру Уотерсу придётся во всех смыслах откреститься от «Всерадетеля», дабы избежать публичного линчевания накануне собственных выборов из-за собственных призывов признать организацию официальной оппозицией. Которая как некстати окажется в списке террористов. А какой смысл Оливеру держать на балласте такую бесполезную организацию, которая после этого вряд ли сможет прийти к власти в Мафазиму?

– Знаете, мы же не ироды. Так подставлять вас, – Станислава здесь лукавила. У них были только косвенные доказательства прямой связи «Всерадетеля», Кайла Левенфорда и Оливера Уотерса, но Полу не обязательно об этом знать. – Передайте господину Уотерсу, что у меня для него три условия, если он хочет что-то получить от пирога Мафазиму и не слыть спонсором террористов. Первое – выдать нам все данные о местонахождении «Детей саламандры». Особенно интересуют главари. И снять с них прикрытие со стороны «Всерадетеля». Мы их сами поймаем. Второе – снятие санкций с компаний из списка, который я вам направлю. Всего сорок позиций – столько, сколько людей погибло в нашем культурном центре. И последнее – с этого момента урегулированием вопроса в Мафазиму мы будем заниматься официально, а не подпольно. Правительство Мафазиму попросило меня выступить посредником. Кого будете представлять вы – «Всерадетель», американские компании, Санта-Клауса – выбирайте сами. Детали и как это будет выглядеть для остального мира сможем обсудить по прибытии вас с официальным визитом в Россию. Предложение действует ровно сорок восемь часов, по истечении которых мы объявляем «Детей саламандры» террористической организацией, и если она на тот момент ещё будет значиться как часть «Всерадетеля», то, что ж, думаю, ваш намёк о невозможности нашего сотрудничества будет вполне ясен. Тогда вопрос буду решать я самостоятельно, и, поверьте, этот путь кое-кому совсем не понравится.

Пол опешил. От её уверенности, продуманного плана и чёткой речи. Он как будто узнавал её заново. Вот она меланхолично философствует на тему власти, а вот ставит ему условия, адекватные её запросам. И времени. Как будто он ожидал чего-то другого от президента России. Как будто оттого, что недавно разглядел в ней женщину, она перестала быть главой государства.

А Станислава надеялась, что у неё получилось сыграть роль ультимативной королевы Севера. Получилось показать свою жестокость, стойкость, непреклонность. Не хватало только, чтобы Пол Блэквелл считал её лёгкой целью для манипуляции или проявления силы своего красноречия. Эти условия они разработали втроём: она, Анастасия и Олег. Причём Филин больше слушала их советы, чем что-то предлагала сама. Хотя идея снятия санкций с сорока компаний принадлежала именно ей.

– Значит, зовёте меня в Москву?

– В первую очередь это всё надо вам. Я сама никуда не поеду решать ваши проблемы.

– Но теперь это и ваши проблемы.

– И кто же в этом виноват? – она подкипала, но понимала, что Пол специально задевает её за живое. Провоцирует.

– Вы правда считаете, что он способен на такое? – осторожно спросил Блэквелл.

– Разве не вы мне сказали, что ему всё равно, захлебнётся Мафазиму в крови или нет? – Станислава на некоторое время замолчала. – Я бы не хотела, чтобы так было. Но как показывает история…

– А вы не считаете это предубеждением? Что из-за нашей вражды вы сразу считаете, что виновата противоположная сторона? – Пол немного был раздражён. Что она использовала его же слова против него.

– Как будто вы делаете по-другому. Вот где-где, а здесь мы с вами очень похожи! – съязвила она, а потом сделала глубокий вдох и выдох. – Как же вы не поймёте. Мы так хотели быть на вас похожи. Смотрели с обожанием и восхищением. Да что скрывать, некоторые и сейчас хотят быть похожи. У вас была идея, красивая картинка, красивая подача. Но эта прекрасная иллюзия волшебника на голубом вертолёте рассыпалась. Всё теперь по отношению к вам не имеет смысла и значения, от вас уже никто не ждёт ничего хорошего. Мы всё больше отдаляемся от вас, потому что были слишком привязаны. Вы обманули нас, а мы такого не прощаем. Предубеждения рождаются не на пустом месте. Предубеждения нужно заслужить. В наших отношениях, к сожалению, главной стала презумпция виновности, а не наоборот.

Она зачем-то пыталась ему что-то объяснить. Позицию народа через себя или свою позицию через народ – в её голове всё слишком смешалось. Станислава очень хотела, чтобы он её понял. Ей казалось, что если она будет разъяснять позицию чётче, то тогда можно будет предотвратить катастрофы большего масштаба. Если бы все баталии были словесными, то никому не пришлось бы умирать. Боевое ораторское искусство.

– Вы так говорите, будто белые и пушистые. Будто всё случилось просто так. Будто вы сами нас не ненавидите, – Полу было очень важно сказать именно это. Он очень хотел, чтобы она вся захлебнулась в желчи, в ненависти. Ему так было бы проще, он бы развидел в ней женщину и – что важнее – человека. Она бы осталась просто российским политиком. Как он изначально и хотел. Кем изначально она для него и была. До того, как Пол увидел её в Кейптауне.

– Почему вы вообще считаете, что мы испытываем какие-либо сильные эмоции относительно вас? Большей части населения как минимум не до вас. Мало кто просыпается каждое утро с отъявленной ненавистью к Западному миру. Людям безразлично. У них свои проблемы, свои жизни. Разочарование? Возможно. Но ненависть? Вы сами создали образ, в который поверили. Иллюзия взаимной ненависти. В глубине своей души мы очень сердобольны. Особенно женщины. Возможно, это минус. Возможно, я сужу по себе.

Пол на несколько мгновений затаил дыхание. Он хотел у неё спросить, а она лично испытывает ненависть? Он её раздражает? Не хочет ли она каждый раз во время их разговоров послать его куда подальше? Но сдержался.

– Почему вы считаете это минусом?

Она долго молчала. Собиралась с мыслями и обобщениями, чтобы не выдать себя с головой. Станислава уже сама запуталась, где она играла в игру, придуманную Олегом, а где была сама собой. Где она пыталась поймать канадского премьер-министра в ловушку, а где сама оказывалась в его сетях. Он почему-то всё время заставлял её откровенничать, ничего не говоря про себя. Филин сама ему рассказывала о своих страхах. Ей казалось, они чем-то похожи. Что он её поймёт. Что он с ней не играет.

– Мы… Очень хочется, чтобы люди вели себя справедливо и честно. Но в нашем положении проявление милосердия чревато ужасными последствиями. Люди уважают только силу. Что бы кто ни говорил.

– Я всегда честен с вами, Станислава. И я очень хочу, чтобы вы верили мне, – голос Пола был успокаивающим, как у переговорщика во время захвата заложников.

«Да при чём тут вы?» – хотела спросить российский президент. Она ему пыталась рассказать о высоком, а он снова опускался до личностей. Неужели Пол ничего не понял и она зря перед ним так извивалась, словно английская буква S, стараясь донести до него российскую народную философию. Это разочаровывало. Даже обескураживало.

И его слова. Они были такими общими, такими отстранёнными. Как будто у них очень мало времени, а ей надо поверить ему прямо сейчас. Ей было тошно, что за две фразы он перечеркнул её представление о нём. Разве люди, которые честны, просят, чтобы им поверили?

Блэквелл же не знал, что ему сказать. Она вновь застала его врасплох, но он не чувствовал правдивость в её словах. Ему казалось, что она тоже врёт ему и что ему нужно доказать свою надёжность, чтобы двери в мир Станиславы Филин наконец-то действительно открылись ему. Однако он же и начал их знакомство со лжи, сказав, что сам решил к ней подойти. И вот он вновь врёт ей, что никогда не врал. Хочет, чтобы она зачем-то верила. То ли ему, то ли в него.

– А как мне проверить ваши слова?

Она была хитра, а он обречён попасться.

– Вы спрашивали, зачем я стремился к власти. Я хотел стать достойным сыном своего отца, но он… Он так и не увидел хоть что-то достойное во мне.

«Что сделало с ней его откровение? – думал Пол. – Теперь она пустит его в свою душу? Теперь-то он прошёл её детектор лжи? Этого достаточно для завоевания её доверия?»

– Возможно, ваш отец сам недостоин такого сына, – лишь сказала она через несколько минут молчания.

– А ваш отец гордится вами, госпожа Филин? – внезапно спросил Пол.

– Позвоните господину Уотерсу, – и звонок прервался.

Блэквелл уже проклял себя за последний вопрос, который явно был задан слишком рано, за его внезапный и разрушающий интерес. На долю секунды ему показалось это логичным, ведь Пол говорил о своём отце, но он же сам начал данный разговор. Никто не просил его откровенничать. Просто он хотел хоть как-то подтвердить свои слова о честности, сказать ей правду, чтобы она сказала правду ему.

А что ему делать, если она ещё более искусный лжец, чем он?

Глава 4. Враг

Карфаген должен быть разрушен.

Катон Старший

Ещё ни к чему в своей жизни Пол не готовился так скрупулёзно и, казалось, так долго. Тщательно спланированное перемещение строго по графику, замечания на полях которого лишь усугубляли серьёзность его намерений и присутствия в России. Путь расписан, будто они играли в морской бой: попадание не в тот квадрат грозило не то ранением, не то смертью. Он не мог позволить даже одной простой детали, в сущности – оплошности, разрушить мост, который так страстно пытался реконструировать. И так отчаянно.

В Россию официально он ехал не по делам Мафазиму: как это будет выглядеть в глазах мировой общественности, если два белых человека сядут решать вопросы одной африканской страны, да ещё и без её участия? Пол ехал выполнять свою часть сделки, «налаживать отношения» с Москвой, а уже там, на месте, Станислава Филин должна была представить ему свой план по урегулированию ситуации в Мафазиму. Но что значит свой? Она, насколько ему было известно, вела переговоры с ООН, Африканским союзом, Сесилем Макамбо, соседями Мафазиму, Геннадием Левашиным… Задача же Пола была в том, чтобы «Всерадетель» знал своё место, а «Дети саламандры» – его потеряли, подвергнувшись остракизму.

Оливер Уотерс клялся Полу, что не имел никакого отношения к произошедшему в Мафазиму. Клялся и приводил доводы.

– Там всё и так плохо, и делать ещё хуже? Для чего мне, по-твоему, это нужно? – спрашивал Пола американский президент и пронзительно смеялся.

Его смех прорезался сквозь слои противолицемерной обороны Пола и достигал сознания, заставляя ухмыляться. Оливер смеялся, а потом очень натурально выражал сожаление о случившемся, уверяя Блэквелла, что более потрясенного событиями в Мафазиму человека, чем он, вряд ли можно было бы найти во всей Северной Америке.

Уотерс говорил ему, как тот был прав про «Всерадетель». Что это нельзя полностью контролировать, что это нельзя поймать, нельзя купить. Что если бы он знал про террористическую ячейку внутри «Всерадетеля», он бы сам с ней давно разобрался, ведь война с терроризмом всегда была его приоритетом. И как он благодарен Полу за посредничество с президентом России, которая оказалась «таким замечательным человеком». Сам бы познакомился, да пока не может в силу политических причин. Но вот Блэквелл молодец, что противостоит стереотипам, а главное – себе. Оливер окутывал его лестью с ног до головы, затмевая ему разум, а Пол был и не против. По крайней мере, это внушало канадцу правоту собственного пути.

– Не было смысла втягивать Россию, да ещё и так открыто, это ведь лишает подпольных манёвров, Пол… Неужели ты сам не видишь, Пол?.. «Всерадетель» уверяет, что «Дети саламандры» сделали всё сами, это была их идиотская инициатива, и как же ты был прав, Пол!.. А Станислава Филин? Что ты от неё хочешь? Ты бы по-другому подумал, будь у тебя такие же данные? Я могу её понять, почему же не можешь ты, Пол?.. – Оливер Уотерс продолжал его уверять, хотя канадский премьер-министр не понимал, зачем.

Его повторения были для него ad nauseum. Он ведь не считал своего соседа в чём-либо виноватым, совершал он или не совершал нечто подобное. В конце концов, есть цель, есть средства, есть оправдания. Но это не мешало Полу задумываться о ролях в этом спектакле, о намерениях сторон и о морали. Задавать внутренние вопросы о сути вещей. Чтобы не терять аналитические способности.

– Она, конечно, интересный персонаж, хоть так сразу и не скажешь. Но, Пол, что бы она тебе ни говорила, ты должен помнить, что из нас двоих только я твой друг, – сказал ему напоследок Уотерс.

К чему был этот заключительный аккорд, осталось загадкой, ведь весь их разговор, помимо постоянного повторения тезиса о невиновности США, Оливер Уотерс пытался внушить Полу намёками и полунамёками, что Станислава Филин не столько соперник и враг, сколько их общий друг и товарищ, которому надо открыться, но не совсем, чтобы завладеть, но тоже не всем.

Метаморфозы отношений несколько запутывали Пола Блэквелла. Движение вслепую вряд ли могло помочь ему понять, как быть и что делать. Он вступал на трап самолёта с невыносимым чувством дежавю: он снова летел в Россию, надеясь на понимание и исключительный ум Станиславы Филин. Правда, в этот раз в самом себе он был уже не так уверен, хоть и считал, что в состоянии завоевать северный дворец, полный снега и льда.

– Скажи честно, это Оливер тебя попросил? – осторожно спросил в самолёте Лерой Макферсон.

Пол лишь усмехнулся и покачал головой. И задумался о том, сколько вещей в жизни он вообще сделал по просьбе Оливера Уотерса.

– Что именно?

– Согласиться на эту поездку.

Канадский премьер-министр не думал, что его советник окажется так любознателен, хотя и не удивлялся. Всё-таки он ничего ему не рассказывал о разговоре в Кейптауне, но почему-то решил, что Макферсон догадается сам. В конце концов, из-за своего упрямства и нежелания признавать искренний интерес Пола к Станиславе он должен был придумать причину, зачем и почему происходят их контакты. С другой стороны, определённая неосведомлённость Лероя означала, что и российский президент могла отбросить свои подозрения о начальной инициативе, а, значит, он хорошо сыграл свою роль.

– Лерой, не будь дураком, – достаточно грубо ответил Пол и принялся ему объяснять, что именно попросил его сделать Оливер Уотерс. После рассказа советник даже немного повеселел. Ведь в таком случае Пол Блэквелл лишь выполнял чужую просьбу, а не сходил с ума из-за собственного, личного желания склеить невозможное. С этим Лерою было жить намного легче.

Впрочем, не знал Макферсон, что Пола разрывали противоречия. Что его заполняли опасные желания, опасные идеи. Что он сгорал от нетерпения увидеть Станиславу Филин, но одновременно не хотел бы никогда с ней больше встречаться. Его мечты упирались в решимость, эгоцентризм – в благодетель. Иногда Полу казалось, что он очень слаб, особенно – политически. Но так как такое состояние было для него фатально, он закрывал его постоянными разговорами о собственном превосходстве.

– Только оставь это между нами, – вдогонку сказал Пол.

Лерой коротко кивнул.

– А ты молодец! – советник рассмеялся. – Хорошо всё разыграл. Я же с пеной у рта в кабинете у этой Анастасии доказывал, что мы тут по своей инициативе! Видишь, тоже вклад в общую легенду.

Пол фальшиво усмехнулся, но Лерой не заметил ни лжи, ни задумчивости в его глазах. Он вообще часто не замечал вещи, которые не вписывались в его картину мира. Но в данном случае Блэквеллу это даже было на руку.

– Кто такая Анастасия?

– Советница Филин. Ты, скорее всего, видел её, она постоянно рядом трётся.

– М-м, точно. Не знал её имя.

Пол удивился сам себе. Сколько они ходят вокруг друг друга, а не знают такие банальные вещи. Хотя здесь он и обобщал. Интересно, знает ли она, как зовут его советника, или из них двоих только он строит из себя не пойми кого?

– У тебя всё хорошо? – внезапно спросил Лерой.

– Да. Просто мне кажется, что… – Пол посмотрел на своего советника. Он хотел сказать, что ему кажется, будто всё плохо закончится, но интуиция не была сильной стороной его натуры, поэтому он прервал сам себя. – Кажется, я забыл, что хотел сказать.

– Наверное, это было не так важно.

Пол пожал плечами и вновь посмотрел в иллюминатор, за которым была глубокая ночь, и только сигнальные огни самолёта и звук двигателей напоминали о том, что это всего лишь темнота, а не бесконечная пустота.

Его глодало внутреннее чувство вины, которое он испытывал заранее за то, что едет то ли её вокруг пальца обводить, то ли обманывать сам себя. Но почему? По всем своим моральным компасам, он не делал вообще ничего плохого, даже больше – он относился к ней с гораздо большим уважением, чем к некоторым другим лидерам государств. Да и Уотерс не то чтобы просил его её уничтожать, а совсем обратное. И тем не менее где-то внутри ему было противно переманивать её и что-то там доказывать, чтобы она сделала так, как хочет кто-то другой. Хотя Пол сам искренне верил в правильность как своего пути, так и их с американским президентом общего плана.

– Как думаешь, она позовёт ООН? – спросил Лерой, вновь выводя Пола из его глубоких размышлений. Прежде чем повернуться к советнику, Блэквелл закатил глаза. Иногда ему казалось, что его собеседник похож на раздражающую муху, которая постоянно жужжит у уха и её никак не удается прибить.