Западная суть, Восточное начало

– Пол, – успокоившись, сказала Филин, скопировав его манеру лживого сближения. – Я всё-таки президент России, а не губернатор американского штата. Если у вас нет никаких предварительных договорённостей, я не буду с вами обсуждать гипотетические действия. Мы помним, чего стоят ваши «обещания», поэтому я не понимаю, зачем вы мне сейчас всё это рассказывали. Не надо меня только пугать вот этими вот «любыми способами», «защитой интересов». Если какие-либо западные войска ещё не там, значит, есть причина, почему. Значит, на данный момент эта опция недоступна. Не исключаю её возможность в дальнейшем, но тем не менее… Я ничего делать не буду, пока вы мне не покажете серьёзность своих намерений.

Она говорила очень спокойно, как будто заранее всё обдумала и придумала. И как будто была готова ко всем возможным исходам. Если бы она была акулой, которую так неожиданно выпустили из неволи в открытое море.

Пол не ожидал от неё такой прыти и такой уверенности. Он считал себя опытнее неё, особенно – в вопросах международных отношений, учитывая, сколько он ими занимался, а она буквально вчера взошла на свой престол. И теперь оказалось, что она умеет вести и переворачивать с ног на голову переговоры не хуже него, и он был даже готов забрать назад свои слова о том, что она не вписывается в это помещение и его реальность.

– И что вы хотите?

– Даже не знаю. У вас есть несколько тысяч предложений, и все они перечислены где-то в списках американского казначейства. Я вас ограничивать не буду. Попрошу только что-нибудь для людей, ну, и помасштабнее, понимаете? Чтобы заметили. После этого мы с вами будем уже разговаривать предметно.

Станислава не верила в его способности, поэтому не давала конкретики, чтобы не обозначать точки давления, актуальные для её правительства. В любом случае это всё равно была идея Олега. Услуга за услугу, если он что-то попросит.

– Я подумаю над этим, – только и сказал Блэквелл.

Его победоносный настрой несколько спал, когда она почему-то стала ставить ему условия, хотя он и был уверен, что стоит лишь показать красивую, блестящую вещь, и Станислава, словно сорока, тут же полетит её хватать. Следовало бы догадаться, что ей импонирует совершенно другая птица.

Впрочем, она не отвергала его предложение, не отказалась от него из-за гордыни или мнимой убеждённости, что ей и России ничего такого не нужно. Пол знал, что санкции портят жизнь. Он просто не думал, что Станислава Филин захочет авансирование. Всегда в любых переговорах Блэквеллу по большей части хватало обещаний – они работали вне зависимости от того, с кем он разговаривал – с новоявленным диктатором или новоизбранным лидером. Обещать он умел красиво, а исполнять всё это было необязательно. И как люди продолжали ему верить?

– Я так понимаю, личные санкции вас не интересуют, – вообще-то он не собирался говорить это вслух. Внутренние размышления вырвались наружу.

– Вопрос привилегии личности мы с вами уже обсудили в прошлый раз.

Пол странно улыбнулся, словно у него в голове родилась какая-то навязчивая идея. Станиславу искорки безумия в глазах канадского премьер-министра не просто смущали – пугали. На самом деле Полу Блэквеллу показалось, что он наконец-то что-то уловил. Отдалённые очертания её характера.

– А можно задать вам личный вопрос? Как неличности?

Станислава усмехнулась. В Поле Блэквелле всё же было нечто привлекательное, располагающее к себе. Она начала понимать, почему он не вызывал раздражения у столь многих людей. Почему с такой лёгкостью находил общий язык с разными лидерами мнений и государств.

– Попробуйте.

Она пыталась отказать себе в мысли, что ей было интересно наблюдать за его попытками докопаться до сути. Что он её интриговал. Что он был ей любопытен. В голове Станиславы на секунду даже пронеслось опасное – что она подтолкнула бы его к правильному пути для раскрытия собственных тайн, из-за увлечённости процессом его мышления. Из-за любопытства, какие же шаги он предпримет дальше.

– Вы всегда хотели быть главой государства?

– Разве это имеет значение? – ответила вопросом на вопрос, что было для неё не очень остроумно.

– Значит, не хотели, – Пол Блэквелл всегда умел отлично считывать подтексты. Хотя с ней это получилось в первый раз.

– Думайте что хотите, – ей стало некомфортно, что он так быстро всё понял, что так виртуозно залез в одно из её слабых мест. В признании которого она сама себе отказывала.

– Почему вы им стали?

– Потому что меня выбрал народ.

– То есть это выбор народа, а не ваш? Народ привёл вас в это кресло?

– А разве не так работает демократия? Мнение людей превыше всего. Большинство заглушает голоса меньшинства.

– А вы – меньшинство?

У Станиславы внезапно образовался ком в горле. Она не уверена, понял ли он сам, что задал самый страшный вопрос в её жизни, практически подобравшись к её секрету. Которого она стыдилась больше всего на свете и из-за которого порой просыпалась в холодном поту. Она и правда была меньшинством.

Станислава Филин не голосовала за себя на выборах. В первом туре она отдала голос одному из своих оппонентов, потому что не верила в свои силы. Во втором туре она испортила бюллетень, так как не считала себя подходящим человеком на это место, как и своего соперника. Она все ещё отчётливо помнила, как отправила бумагу в урну для голосования, вышла к журналистам и на вопрос, за кого вы проголосовали, с улыбкой сказала, что есть тайна голосования. В ответ кто-то крикнул ей: «За себя?», а она не нашла ничего лучше, кроме как улыбнуться ещё шире и зачем-то кивнуть, шепнув: «Это будет наш секрет». Людям такое заигрывание почему-то понравилось, а ей было тошно.

Её пугало не само действие, а собственные мотивы. Когда-то давно она очень хотела стать президентом, потому что искренне верила, что точно знает, что и как делать, как всё исправить. Последние десять лет она работала на этот «трон», пытаясь быть его достойной. Но как только перспектива получения высочайшей должности в стране действительно оказалась почти осязаема, Станислава Филин внезапно испугалась этой позиции. Этой власти. Этой ответственности. Ей стало страшно, что вместо исправления она всё испортит и разрушит. Что она в президентском кресле ничего хорошего стране не даст. Но кому бы она об этом сказала? Людям, которые ей поверили? Которые за неё боролись? Поэтому, заняв второе место в первом туре, она возликовала. А выиграв второй – расплакалась. Но совсем не от радости.

Неуверенность в себе и своих силах оставалась её главной слабостью, которая порождала бесконечные размышления о собственной судьбе в контексте мира. Она не понимала, что ей делать с историей, потому что не понимала, что сама делает в этой истории. И почему из всех возможных кандидатов на пост президента выбор пал именно на неё.

Однажды Станислава спросила у Олега, что она делает в Кремле и почему Георгий Чернов, предыдущий глава российского государства, выбрал именно её. На что глава СВР ответил, что её выбрал народ Российской Федерации и ей нельзя об этом забывать. Филин самой так было в некоторой степени проще: муки выбора – в руках народа, а она – фаталист. Ведь тогда получалось, что вне зависимости от решения бывшего президента, её брата и его связей, предвыборной кампании, её галочки в бюллетене и даже собственного желания, Россия всё решила за неё. Значит, так тому и быть. Значит, это было предрешено.

Но насколько предрешено? Возжелала ли она стать губернатором Тюменской области, потому что кто-то этого захотел? Как долго за ней следили и как быстро приняли решение? Кто был её конкурентом? Может, Анастасия тоже появилась в её жизни не случайно? Ведь это именно она убедила её идти на губернаторские выборы. И так каждый раз. Станислава задавала эти вопросы самой себе постоянно, пытаясь понять, сколько выборов принадлежали лично ей и не является ли её путь к власти с самого начала особым проектом, автора которого она даже не знала лично. Проектом, над которым она не имеет власти.

Подсознательно, не голосуя за себя, она и отказывалась от позиции «проекта». Не голосовать был её собственный выбор. Но теперь на её плечах было слишком много ответственности, чтобы принимать единоличные решения, а она не абсолютный монарх.

Пол ждал её ответа, а Станислава молчала и смотрела сквозь него. В этот самый момент он бы очень хотел прочитать её мысли, чтобы понять, куда ударил его вопрос. Вместе с этим он боялся спугнуть её, ведь первая линия обороны начала падать.

Станислава через некоторое время усмехнулась и опустила глаза.

– Я была меньшинством, большинством, всем и никем. Зависело от времени. От возраста. От целей. В конечном итоге, чтобы стать президентом России, нужно быть разной. И одинаковой, – она вновь посмотрела на него с серьёзным выражением лица, и в её глазах даже можно было заметить раздражение и неприязнь, пусть она и пыталась это скрыть. – А вопрос ваш глупый. И неуместный.

– Всё-таки я не хотел… – Пол начал было оправдываться, но остановил себя. В первую очередь он не хотел, чтобы она на него так смотрела. Как на нападающего, на врага, на злодея. Но разве он мог, посмел бы сказать ей такое – чтобы она смотрела на него так, как он хочет, а не как сама видит?

При этом, парадоксально, его прельщало такое внимание. В конце концов, если она так подробно его рассматривает, то ему тоже можно изучать её. А негативные эмоции – яркие эмоции. И факт, что из-за этого Станислава будет думать о нём чаще, пусть и не в самом благожелательном контексте, давал ему определённое удовлетворение.

Он продолжил:

– Вы знаете, я тоже к власти не стремился. Я получил её, пытаясь доказать свою ценность. И иногда я совсем не понимаю, что с ней делать.

«Мог бы и промолчать», – подумала Станислава, ведь она совершенно не желала становиться его другом. А он совершенно желал не оставить ей выбора, отдавая свою личную жизнь в её добрые руки. Склонение к дружелюбию – это ли не преступление?

– Хотите мне понравиться? – Станислава особо не церемонилась, и острые углы она тоже не собиралась обходить.

А он безумно хотел ей понравиться. Вообще подсознательно Пол всем хотел нравиться, хотя и не признавался в этом, но ей – особенно. Потому что она слишком долго отказывала ему в одобрении.

– Много кто бы желал.

Он снова обобщал, а Станислава снова не понимала, единичный это случай по отношению к ней или привычка по отношению ко всем. Она хотела сказать ему, что пока у него не выходит ей нравиться. Но, во-первых, это бы его очень сильно задело. А, во-вторых, это было не так.

– Так с ценностью или с властью? – она перевела тему.

– Что?

– Вы не понимаете, что делать с вашей ценностью или с вашей властью?

Пол Блэквелл ликовал внутри себя, но снаружи лишь легко улыбался. Он до конца не верил, что смог привлечь её внимание к своей персоне, пусть и искусственное. Так как не был уверен даже в фальшивом интересе.

– Взаимосвязано. Моя власть стала моей ценностью.

– И чьё же одобрение вы так старались заслужить, что для него вам пришлось стать аж главой государства? – Станислава почти прошептала это. Ей не нужен был ответ, она просто хотела нащупать его слабость. У неё просто получилось.

Пол нахмурился и поджал губы. Ему стало некомфортно, по телу пробежал холодок, как будто её холодные пальцы пытались залезть ему за воротник рубашки. Впрочем, он быстро восстановил свой уверенно-отстранённый взгляд, пытаясь доказать Станиславе Филин, что полностью контролирует ситуацию.

– Своё, конечно же, – сказал Пол, натянуто улыбнувшись.

– Конечно же, – вторила ему тихо Станислава, совершенно не поверив этому ответу, о чём он догадывался. – Вы самолюбивы, но не настолько.

– Рад, что вы такого высокого мнения обо мне.

– Ну и что, получилось? Заслужить одобрение? – их взгляды встретились, и он отрицательно покачал головой. – Возможно, дело в том, что нельзя приобрести искреннюю ценность там, где вас никогда не ценили, что бы вы ни делали и кем бы вы ни становились. Понимаете, о чём я?

Он понимал. Она говорила и о себе, и о нём, и о Западе, и о Востоке. Пол пытался стать ценным в глазах собственного отца, бывшего премьера Альберты. Но тому было всё равно, даже если бы он стал властелином мира, ведь Пол не тот сын. А теперь получалось, что Блэквелл выступает в роли своего отца для Станиславы, которая зачем-то должна оказаться ценной в его глазах, в глазах Запада, хотя он прекрасно понимал, что любое одобрение действия будет лживым. И как у неё так получилось? Не залезая к нему в душу, залезть туда?

– Давайте вернёмся к Мафазиму.

– Я уже сказала вам всё, что об этом думаю.

– Да, но поймите же, что дело тут даже не в моих личных амбициях. И не в ваших каких-то там возвращениях. Уотерс же пойдёт на всё, чтобы добиться своего. Мафазиму – это разменная монета, не более. Ему всё равно, что там будет. Даже если страна исчезнет. Даже если захлебнётся в собственной крови, интересы своих компаний он отстоит, вы же понимаете? – казалось, будто Пола Блэквелла действительно беспокоила судьба Мафазиму и его народа. Его голос звучал уже не так уверенно, как раньше, и в нём присутствовала нотка раздражения. И паника. Она чувствовала панику. Он на мгновение закрыл глаза и выдохнул, а потом вновь заговорил: – Простите. Давайте начнём сначала. Сейчас я опишу вам проблему и скажу, как бы я гипотетически её решил. Я не прошу вас помочь себе или Оливеру Уотерсу, я прошу вас помочь народу Мафазиму. Вы просто послушайте и поправьте меня, если надо. Чтобы, когда я это преподносил как вашу идею, звучало правдоподобно, хорошо?

Станислава улыбнулась. Её это позабавило: его резкая смена тактики. Взывание к её совести, давление на жалость, хотя она и не до конца поняла, было ли это наигранно или искренне. Теперь он ещё и якобы выполняет роль советника, втягивая её в свои предложения. И одновременно с этим проверяя.

– Хорошо, – она сыграет в его игру. В конце концов, причины нахождения Пола Блэквелла здесь настолько сомнительны, что могут оказаться правдой. А Мафазиму действительно практически на грани гражданской войны.

– Что, выгнали?

Лерой Макферсон обернулся. Перед ним, скрестив руки на груди, стояла и ухмылялась Анастасия Амурсанаева. Она держала достаточную от него дистанцию, не нарушая ни личного, ни окололичного пространства.

– Добрый день, Анастасия, – Лерой хотел бы закатить глаза, но сдержался.

В последний раз он видел её несколько месяцев назад в Кейптауне, когда договаривался о встрече между главами их государств. Ещё тогда она показалась ему высокомерной и острой на язык, впрочем, он разделял её скептицизм и подозрительность по поводу общения Филин и Блэквелла. Теперь же, на своей территории, она как будто пыталась показать Лерою, что он кто-то вроде школьника, а она – директор. Анастасия и была в некоторой степени похожа на работника образовательного учреждения: юбка-карандаш, блузка с завёрнутыми по локоть рукавами и строгая причёска в азиатском стиле, которая только подчеркивала её восточное происхождение.

– Вы понимаете, что стоите в этом коридоре только потому, что я это разрешаю?

– Не знал, что вы глава президентской службы безопасности.

Лёгкий смешок. Анастасия смеялась над его шуткой, его невежеством и своей шалостью. Впрочем, Лерою было всё равно. Он просто хотел поскорее уехать отсюда.

– Ладно, хватит вам тут торчать и раздражать наших коллег. Давайте мы с вами лучше чаю попьём.

Макферсон был крайне удивлён таким развитием событий. Он предполагал, что она отпустит пару шуток, чтобы ещё немного над ним издеваться, и уйдёт. А через пять минут выйдет Пол Блэквелл, скажет Лерою, что тот был прав и не стоило им приезжать, потому что Станислава Филин лишь оболочка, а не сущность и ничего не поменялось. Потом они быстро уедут в аэропорт, сядут в самолёт, и он больше никогда не увидит Россию.

И, кстати, почему чай?

– Мне кажется, что премьер-министр скоро выйдет, – уверенно сказал Лерой.

– Нет, не выйдет, – и спустя некоторое время добавила: – Они там надолго.

Вот так легко и просто Анастасия разрушила его мечты, чаяния и воздушные замки. От безысходности он глубоко вздохнул и, полный разочарования, посмотрел на неё.

– Не переживайте. Я не кусаюсь. По крайней мере не сегодня, – она улыбнулась.

Анастасия долго вела его по красивым и не очень коридорам, пока наконец они не зашли в одно из маленьких помещений. Там сидели какие-то люди, но, как только увидели Анастасию, то быстро ретировались, словно растворившись в воздухе, хотя та ничего им и не сказала.

– Чай, кофе, потанцуем?

Лерой не понял ни её шутки, ни её фамильярности, поэтому даже не улыбнулся. Сам налил себе чай (удивительно, что она его не обманула и они действительно пошли его пить) из так удачно оставленного на столе чайника и молча сел. Анастасия же стояла, опершись на стоящий вдалеке маленький столик, внимательно наблюдая за ним. Она только сейчас заметила, что он, скорее всего, канадский метис: смуглая кожа, широкое лицо, достаточно крупный нос, а также тёмные, как воронье оперение, волосы. При этом в нём было что-то типично европейское, что не давало ей повода подумать, что он чистокровный индеец.

Наконец, Лерой заговорил:

– Вы же тоже считаете это всё идиотизмом, почему не пытались убедить своего президента в этом?

– Кто сказал, что я не пыталась? – от его дерзости она опешила и перешла в оборону.

– Ну, мы же здесь.

– А вы тогда на что?

– Я пытался…

– Но вы же здесь! – передразнила она его. – И потом, когда она что-то решила – она решила.

– Да, я понимаю, – закивал Лерой. Анастасия даже удивилась, что он так быстро согласился с ней. В чём был смысл тогда начинать этот спор?

– Хотите сказать, что дело не в Оливере Уотерсе?

Макферсон усмехнулся и шёпотом несколько раз повторил это имя.

– Думаете, он такой всемогущий? Думаете, мы здесь по его просьбе? – он слегка повысил голос.

– Как знать, – Анастасия пожала плечами.

– Он бы такого не допустил. Он видит вас насквозь, – последнюю фразу он произнёс сквозь зубы.

– А что видите вы?

– Вам не место в нашем обществе. Вы навсегда должны остаться в своём коконе.

– Как жестоко, – наигранно сказала она.

– Это не жестокость. И даже не ненависть, а простая рациональность.

– Понятно, – она снисходительно улыбнулась, хотя и хотела ответить ему не очень цензурно. – Ну, наш кокон-то побольше будет.

Анастасия не удержалась от последнего комментария: уж очень хотела спровоцировать его. Чтобы он начал атаку, а она бы словесно уложила его на лопатки и оставила там лежать и захлёбываться собственной неоправданной ненавистью. Причём сама она не испытывала ненависти ни к нему, ни к Канаде, ни к канадцам. Просто Лерой Макферсон казался идиотом. А как можно ненавидеть идиотов? Им можно только сочувствовать и насмехаться над ними.

– Учитывая ваше постоянное стремление к расширению, это не удивительно. Возможно, это ваша главная проблема. Из-за своего гигантизма вы не считаетесь с другими. Воспринимаете всё исключительно с позиции «Сибирь – это пять Франций», – он кипел.

– Конечно, лучше же быть как вы! – она вскинула руки вверх и начала своё театральное представление. – Да, Вашингтон. Нет, Вашингтон. Конечно, мы выбрали губернатора вашего большого штата, которого вы просили. Только подождите немного, надо согласовать его с британским монархом.

Анастасия демонстративно приложила к уху свою ладонь, изображая разговор по телефону. Лерой непроизвольно улыбнулся этому, хотя было очень оскорбительно выслушивать сарказм относительно независимости его страны от представителя государства, которое ты не очень любишь. Но он воспринимал это всё как глупость, детскость, стереотипные шутки. Как можно относится к этому серьёзно?

– По-вашему, мы так вопросы решаем? А надо как вы? – он повторил её движение и приложил к уху руку-телефон. – Нихао! Да, Пекин. Нет, Пекин. Новый президент? Не волнуйтесь, китайские интересы будут учтены. Слава партии!

Анастасия аж уронила челюсть от такой дерзости и тут же приложила свою ладонь ко рту. Она смотрела ему в глаза, полные раздражения, не до конца понимая, как на всё это реагировать. А потом внезапно рассмеялась. От их общей глупости. Их мировосприятия, понимания действительности. На удивление Лерой подхватил её задорный настрой и тоже залился смехом.

– Н-да, – протянул он, когда они успокоились. Его глаза гуляли по абсолютно непримечательному помещению, в котором они сидели. Он хотел перевести тему, чтобы они снова не скатились к оскорблениям, и искал зацепки.

– Вы из первых народов? – она опередила его. Он аж подпрыгнул на месте из-за её неожиданной прямоты. И выбора верного термина. Она не сказала «коренные народы» или «индейцы», она использовала именно тот термин, который был принят в Канаде.

При всей дерзости и относительной нетолерантности Анастасии, когда было надо, она всегда использовала правильные слова. Хотя часто презирала их лицемерие. Да и в целом политкорректность. Но не в этот раз.

– Ну… да. Моя мать из народа кри.

«А отец из народа шотландцы, надо полагать», – подумала про себя Анастасия.

– Саскачеван?

Он не смог скрыть удивления на своём лице от её осведомлённости вопросом. Мало кто из иностранцев вообще знал названия канадских провинций, кроме Онтарио и Квебека, что уж говорить об этническом составе регионов. И тот факт, что она была в курсе, где проживает больше всего кри, обескураживало.

– Манитоба. Но я вырос в Альберте. Откуда вы…

– О, я делаю свою домашнюю работу, – она усмехнулась. – Знания – сила, и всё такое. Не думайте, что я какой-то канадофил или вроде того. Просто…

– Держите своих врагов ближе? – предположил Лерой.

– Нет. Это полезно, знаете. Читать книги.

– Очень смешно.

– А если серьёзно, то вы же наши гости. Это некрасиво – знать только базовые вещи. Как мне тогда вас понять? Вас и ваш мир?

Лерой улыбнулся, но в глубине души ему стало стыдно. Его презрение не дало ему возможности изучить страну. Он знал что-то о России, но вряд ли погрузился в тему так глубоко, как она. Да и времени на историю у Лероя Макферсона тоже не имелось – были дела поважнее. Из-за этого он даже не смог нормально сформулировать вопрос об её этническом происхождении, ему не хватало точности, деталей: фактически он не знал, откуда зайти, чтобы не казаться полным идиотом.

– Простите, а… – Лерой посмотрел на неё. – …кто вы? Я имею в виду…

Он рукой показал на неё, а потом обвёл пальцем своё лицо и снова указал на неё, так и не сказав слово «происхождение». Анастасия вскинула брови вверх и скрестила руки на груди. Лерой, приметив её суровый настрой, сразу же стал извиняться и почему-то попросил забыть об его глупом вопросе. И не отвечать на него.

– Ой, какой вы пугливый, – она усмехнулась. – Сразу извинялку включаете. Думаете, нажму на кнопку «отмена»? Я так-то русская.

Они замолчали. Лерой очень внимательно вглядывался в её лицо, пытаясь понять, издевается она над ним или серьёзно отвечает.

– Снова шутите? – неуверенно спросил он.

– Вовсе нет, – Анастасия задумчиво покачала головой. – Это ведь состояние души, ну знаете, культурная принадлежность. Она может отличаться от биологии, может – совпадать. Может работать в симбиозе. Понимаете?

Он понимал, но не принимал. Не понимал и принимал. Он не знал, что ему делать. Он запутался в её словесных сетях. Анастасия улыбнулась.

– А у вас вообще как с этнографией народов России?

– Честно? Не очень, – он пожал плечами, намекая на то, что ему вроде как стыдно это признавать, но не в такой степени, чтобы долго сожалеть.

– Если бы вы сказали честно, то ответ был бы «никак», – заявила она. Она радовалась из-за осознания факта собственного превосходства и подкованности. – Я родилась в Сургуте, это крупный нефтедобывающий центр в азиатской части России. Ну, знаете, там, где Сибирь. Мой отец бурят, а мать – якутка. Дома почитаете, кто это.

– Про якутов я знаю, – горделиво сказал он.

Анастасия наигранно удивилась, открыла рот, громко охнула, приложила руки к своим щекам и покачала головой из стороны в сторону. После она залезла в ящик стола, который стоял позади неё, достала оттуда конфету и кинула ему. Лерой поймал её и покрутил в руке, рассмотрев со всех сторон.

– Стремление к знаниям должно поощряться.

– А откуда мне знать, что она не отравлена? – он сузил глаза.

– Мне её откусить? – шутливо сказала она, а потом внезапно серьёзно посмотрела на него. – Или облизать?

От этой фразы Лерою стало резко неудобно. Ему показалось, что у него загорели щёки. И что в помещении вообще очень жарко. Хотелось открыть окно. Больше всего его пугала мысль о том, что она может с ним заигрывать, хотя его догадка не имела никаких подтверждений и доказательств, кроме доводов в собственной голове. Конечно, он понимал, что подобные провокации могут быть её тактикой. Обескуражить и ударить под дых.