Западная суть, Восточное начало

– Очень на это надеюсь, – прошептал Блэквелл. И никто, кроме него, этого точно не услышал.

Есть такие люди, лица которых красивее в движении. Именно из таких и была советница российского президента по внешней политике и международным связям Анастасия Амурсанаева. За минуту на её лице можно было прочесть десятки эмоций, она никогда не скрывала своего отношения к тем или иным вещам: часто округляла или закатывала глаза, поджимала губы и активно жестикулировала. Подобные движения иногда запутывали её собеседников, они не могли угадать, что у неё на уме в глобальном смысле, не видели картины целиком. Особенно если плохо её знали. Хотя сама Анастасия уверяла, что главная эмоция для неё – это недовольство. В спокойном состоянии её лицо было не таким интересным, она не приковывала к себе внимание, если ничего не чувствовала. Стоило же ей просто улыбнуться, как она сразу начинала ощущать несколько пар глаз, обращённых на неё. Но эта же активная мимика была виновницей того, что она никогда не сможет стать хорошим дипломатом (ещё, конечно, из-за своего длинного языка, отсутствия хотя бы намёка на тактичность и излишнюю прямоту, но это уже совсем другая история).

Вот и сейчас на лице Анастасии можно было прочесть недоумение, раздражение и даже в некоторой степени интерес. При том что она ничего толком пока не сказала, Станислава уже знала все её будущие вопросы. В конце концов, они были знакомы больше десяти лет.

– Да, это был он, – сразу выпалила Филин, пока они шли по коридору на встречу с премьер-министром Индии.

– Только не говори мне, что канадский премьер-министр случайно на тебя наткнулся в этом прекрасном африканском саду, который так кстати оказался пуст.

– Может, и не случайно. Но какая разница? Мы толком ни о чём не поговорили, – в этот момент Станислава забрала у Анастасии папку с документами, которую начала быстро изучать на ходу. – Ничего нового? Мы об этом ещё в прошлом месяце договорились.

– На следующей странице, – Анастасия остановила Филин посреди коридора. – И что он тебе сказал?

– Что считает всё это мероприятие встречей одноклассников. Смешно, правда? – она не смотрела на неё, продолжая вчитываться в документы.

– Очень, – ни тени улыбки. – Зачем он подошёл?

– Поздороваться.

– Что-то тут нечисто, – Анастасия покачала головой. – Канада с нами несколько лет играет в игру «вы не существуете» и тут вдруг неожиданно заметила, что мы есть на карте?

– Неожиданно? В стране сменился президент. Это все заметили.

И даже больше, чем заметили. На Станиславу всё навалилось как снежный ком. Она не ожидала такого повышенного внимания к своей персоне на «двадцатке». Рассчитывала на ограниченный круг общения, а получила расширенный, если можно так сказать. Все твердили ей о какой-то перезагрузке, новой главе, обновлённых гарантиях, перспективах и остальных атрибутах прекрасного будущего, которое, оказывается, было доступно при смене главного персонажа. И если бы всё было так просто.

– В мире западных фантазий это работает не так. Канада фактически пятьдесят первый штат США и юридически под британской короной. Осталось только выяснить, чей стул сыграл сегодня. Я постараюсь, а ты пока, пожалуйста, больше с ним не разговаривай!

– Спасибо за совет, но я думаю, что смогу самостоятельно решить этот вопрос. К тому же ты даже не рассматриваешь вариант, что он решил подойти сам.

– Это вариант только для независимых государств.

– Очень оскорбительно с твоей стороны.

– На правду не обижаются, – Анастасия вскинула руки вверх.

– Почему ты никогда никому не доверяешь? – спросила Станислава, наконец обратив внимание на свою советницу.

– Потому что никому нельзя доверять. Особенно в этом болоте, – Амурсанаева закатила глаза. – Сама же всё знаешь.

– Я всегда лелею надежду. Даже если и небольшую.

Когда Станислава шла на этот пост, она не до конца понимала, что именно её здесь ждёт, особенно на международной арене. Кто друг, кто враг, а кто просто так? В чём великая загадка договорённостей, которые никто не соблюдает, и почему все продолжают о чём-то договариваться? С одной стороны, она верила, что уж теперь-то всё будет по-новому, с другой стороны – мир в сущности своей другим не стал. Каждый хочет свою долю, свою волю и своего вассала. И, конечно, нерушимый статус-кво, стабильность. Поэтому, наверное, и можно понять, почему она сенсация этой встречи, глоток свежего воздуха, о котором никто ничего не знает. Что уж там говорить – со своим отношением к ней всё ещё не определилась половина населения России, не то что половина мира, поэтому путь в отстаивании своего места под солнцем ей точно предстоит долгий.

– Твоя вот эта вера в людей, а особенно – в существование хороших политиков, всегда меня подкупала в некотором роде, – задумчиво сказала Анастасия. – И не меня одну, кстати. Я думаю, что в определённом плане она помогла тебе стать главой государства. А до этого губернатором. Если честно, она очень хорошо обыгрывается на выборах… Ладно, о чём я. На посту главы региона твоя вера не так опасна, как на посту президента. Внутри тебя страхует государственная граница, но здесь её нет. Не забывай это.

– Я не наивна, – твёрдо отрезала Станислава. Она даже немного обиделась на свою советницу за то, что та общается с ней как с ребёнком из детского сада.

– Я знаю. В конце концов, наивный человек никогда бы не стал президентом, – Анастасия улыбнулась. – Но ты добра. А иногда это гораздо опаснее наивности.

Станислава нахмурилась. Она не хотела видеть себя такой, какой её описывала Анастасия. Более того, она старалась избавиться от мягкости, которую чувствовала в себе из-за собственной «сердобольности» (а так Станислава с некоторым пренебрежением обзывала доброту). Ей казалось, что народ хочет видеть на президентском троне более жёсткого лидера, что слабина отвернёт от неё избирателя и что ей уже приписывают чрезмерную мягкость по одному лишь гендерному признаку. Она отчаянно пыталась всё это опровергнуть и поменять себя, стать похожей на Анастасию, которая действительно была жёстким и резким человеком.

Но Амурсанаева никогда не выигрывала выборы, а Станислава со своей верой в лучшее будущее делала это не один раз. Впрочем, Анастасия и не стремилась быть лицом власти, её вполне устраивала роль серого кардинала.

Что же до доброты, Анастасия считала это подарком свыше, Станислава – проклятием. Со стороны Филин даже казалось, что она выиграла в своей внутренней борьбе «добра и зла» и приобрела некоторые черты отъявленных мерзавцев, которые идут к своим целям напролом, не гнушаясь никаких методов. Но вот перед ней стояла Анастасия Амурсанаева и говорила, что ничего глобально не поменялось. Чего Станислава не знала – что под «добротой» Анастасия в первую очередь подразумевала её веру в налаживание контактов и мостов, которой часто так всем им не хватало. И которую, возможно, так хотела обрести сама Анастасия.

– «Великий политик должен быть злодеем, иначе он будет плохо управлять обществом. Порядочный человек в роли политика – это всё равно, что чувствующая паровая машина или кормчий, который объясняется в любви, держа рулевое колесо: корабль идёт ко дну», – внезапно с выражением произнесла Станислава, как будто читала стих перед классом.

Анастасия недоуменно посмотрела на неё.

– Кто это сказал?

– Бальзак.

– Не читай больше французскую литературу! – Настя вскинула руки в воздух и закатила глаза. – Боже! Столько понаписали, и как в итоге кончили со своими республиками, – она замолчала, а потом продолжила: – Доброта не делает тебя слабой, Стася. Не знаю, почему ты так считаешь. Разница в том, что жестокость мира всегда пытаются исправить добрые люди. Злодеи не жаждут изменений, они живут в том мире, в котором привыкли играть в свои грязные игры, прокручивая великие политические схемы. Потому что новый мир – новые правила игры. Порядочный человек в любом мире остаётся собой.

– Ты же сама не веришь в глобальные изменения. Например, подозреваешь канадского премьер-министра в неискренности, – Станислава наклонила голову набок.

– Стрелочки-то не переводи. У него было десять шансов стать злодеем, по версии Оноре де Бальзака, и он воспользовался каждым, поверь мне, – Анастасия улыбнулась. – Но у любого порядочного человека во власти всегда есть свой подручный злодей для великих политических телодвижений. Из нас двоих это я, так что не переживай. Даже по версии французской философской мысли, наш корабль под названием «Россия» вряд ли уйдёт на дно.

Филин не поняла странную манеру подбадривания своей советницы, но ничего не сказала, просто улыбнувшись в ответ. В конце концов, были темы, где они не сходились и никогда бы не сошлись во взглядах. Спорить с ней было бесполезно, Станислава не хотела тратить на это время. Она же всё решила: если ради своей страны ей придётся стать злодеем, она им станет.

Странный разговор, состоявшийся между ними, никак не выходил у него из головы. Позволил ли он себе больше, чем следовало? Может, вышел за пределы какого-либо из этикетов? С одной стороны, ему так не казалось, с другой – что-то внутри его волновало в достаточной степени, чтобы в принципе начать рефлексировать. Единственное, в чём он не сомневался – на протяжении своего президентского срока она определённо не раз всех удивит. Бразильский лидер также оказался прав в своих оценках: она и правда один из самых приятных политиков в их среде обитания. По крайней мере, точно на этом мероприятии. Пока что другие разговоры с участниками не вызвали у него столь необычную бурю эмоций и не оставили после себя настолько яркий след. Хотя, если подумать, они ни о чём конкретном и не поговорили, но это его и восхищало. Пол Блэквелл поймал себя на мысли, что вновь хочет увидеться с ней. Причём это был его личный интерес.

– …она, конечно, всю повестку собой перекрыла. Все говорят только о ней. С кем ни поздороваешься, один и тот же вопрос: «А вы с ней разговаривали?» Нет больше в мире проблем, что ли? Просто какое-то ходячее недоразумение. И так последние три года разговоры только об одной стране, теперь следующие шесть лет снова о ней, судя по всему…

– О ком ты говоришь? – Пол прервал рассуждения своего советника по внешней политике Лероя Макферсона, пропустив половину того, что тот сказал. Блэквелл, конечно, понимал, о ком идёт речь – у него самого только это и было в мыслях, но он зачем-то пытался делать вид, что думает о совершенно других вещах.

– О блистательной госпоже Филин, конечно же, – советник сделал небольшую паузу, а потом уточнение, в котором никто, впрочем, не нуждался. – Новом российском президенте.

– Хм, – только и выдал Пол, даже не взглянув на своего собеседника.

– Это всё, что ты скажешь? – Макферсон повернулся к нему, не в состоянии скрыть своё любопытство.

– Не обращай внимания, Лерой. Он вчера сказал мне, что вообще не знает ничего о Станиславе Филин и ему даже неинтересно, – Стивен ван Клифф усмехнулся, а его советник покачал головой. Они сидели в кабинете на двусторонней закрытой встрече глав правительств Канады и Австралии. Как оказалось, посвящённой рассуждениям о новом российском лидере.

– Вообще-то я с ней разговаривал. Вчера после заседания.

– И ты сидишь молчишь? – голос Стивена аж подскочил на полтона.

– Прости, я забыл, что это было у нас в повестке, – съязвил канадский премьер.

– Пол, ты издеваешься? Это главная тема в повестке! В конце концов, общая стратегия выстраивания взаимоотношений с Россией и тому подобное в рамках союзнических обязательств или, не знаю, под эгидой Содружества. Придумаем что-нибудь. И вообще, у нас в повестке разговоров на пятнадцать минут, а забронирован целый час! Мы же с тобой ещё месяц назад всё решили, – австралийский премьер явно пытался уйти от обсуждения их двусторонних отношений всеми правдами и неправдами, при том что месяц назад они как раз ничего и не решили, а должны были разобраться сегодня. – Ну и как она тебе?

– У неё очень хороший английский, – Пол заметил, как Лерой нахмурился – тот явно не был доволен ответом. Или чем-то большим – например, тем фактом, что он до этого не слышал про какой-либо разговор с российским президентом.

– Многословно. Как и твоё предыдущее замечание, – австралийский премьер покачал головой и поджал губы в недоумении.

– Ты ждёшь подробную характеристику на неё или что? Мы разговаривали ровно пять минут.

– А о чём? – в дело уже вмешался Лерой. – И почему?

– Да ни о чём. Я просто увидел её и решил поздороваться.

– Просто решил? – Лерой всё ещё пребывал в каком-то царстве недоумения, но его вопрос остался незамеченным, так как Стивен был напористее в своих попытках узнать больше о Станиславе Филин.

– Как это, пять минут ни о чём? Такого не бывает. Что она тебе сказала?

– Что я ничего не знаю о России…

– Здесь с ней не поспоришь, ты о ней-то ничего не знаешь.

– …как и весь Запад.

Стивен пожал плечами, мол, принимается.

– Она…

Пол резко оборвал свою фразу и решил не продолжать разговор. Он хотел сказать им, что она очень красивая женщина, но посчитал это неуместным. Более того, опасным. В первую очередь для собственной репутации. Да, для его профессиональной репутации подобные рассуждения были опасны в своей сути: что за мысли он себе позволяет о лидере другого государства? Это вредно не только для его карьеры, но и для концентрации внимания.

– Что?

– Очень молода. Для президента, – Пол вышел из ситуации, хотя его это волновало в меньшей степени.

– Да, ей тридцать семь, – Стивен сказал это как-то горделиво. Как будто он единственный сделал домашнее задание и ждал поощрения за это. – Не то чтобы мы не в курсе, это и в интернете почитать можно. А есть какие-то более эксклюзивные данные, которыми ты хотел бы поделиться с классом?

Блэквелл повернулся к австралийскому премьеру с лицом, выражавшим полное недоумение его вопросом. Самому Полу было, в принципе, нечего сказать. Однако его настораживала явная нездоровая заинтересованность Стивена ван Клиффа российским президентом. Причём с самой первой его минуты пребывания на этом саммите. Пока ни один западный лидер не был столь увлечён новым лидером России, как австралиец. Даже учитывая слова Лероя о вездесущности Станиславы Филин, которые, впрочем, были гиперболизированы.

– Чем больше ты задаёшь вопросов, тем больше я убеждаюсь, что у тебя какой-то особый интерес к её персоне, – отметил канадец.

Если честно, то Полу казалось, что он находится в старшей школе, в которой появилась новенькая, и каждая группа по интересам пытается понять, кто она и сможет ли прижиться в коллективе. Выросли ли все они со времён старшей школы или в глубине души так и остались там? Чем верхний уровень социально-политических контактов отличается от начального уровня подростково-приятельских? Даже здесь, на серьёзном саммите, все как будто знают своё место в пищевой цепочке иерархических процессов глобальной политики.

– Ну… – Стивен цокнул. – Не сказал бы, что особый. Профессиональный! Хочу провести с ней двустороннюю встречу. Поэтому мне нужно понимать, насколько она сговорчивая.

– О боже, – прошептал Лерой, который до этого момента никак не участвовал в их разговоре.

– Ты сказал Оливеру? – Пол поднял брови вверх, обращаясь к австралийцу.

– Я ничего ещё не решил, – выпалил Стивен. – И вообще не собираюсь с ним это обсуждать.

– Ты же знаешь, что эффекта можно добиться только совместными усилиями… – начал Лерой.

– Ой, Лерой, не строй из себя идиота. На словах мы все здесь едины и всё такое, но скажи это нашему прекрасному «лидеру свободного мира» Оливеру Уотерсу. Ты знаешь, что они постоянно что-то выводят из-под санкций, на месяц, на два, навсегда. Создают исключения, обходят собственные запреты. Они исходят из своих интересов, я хочу исходить из своих. Нельзя играть в игру «единство», где сам нарушаешь правила. Нет… – Стивен внезапно рассмеялся. – Почитай закрытые доклады о закупке нефти и других природных ископаемых, там такая умора. Единственный, кто у нас правильный, так это Пол. И то потому, что у самого всё есть.

Канадский премьер-министр ухмыльнулся. На самом деле в торговых отношениях Канада и Россия и так особо раньше не контактировали, а в текущей геополитической ситуации и вовсе перестали. И после этого Россия в его списке дел стала занимать чуть ли не последние места, поэтому он редко читал посвящённые ей доклады, а уж тем более – закрытые.

– Не могу тебе ничем помочь. Ты явно знаешь больше меня, – спокойно сказал Пол.

– А что у тебя вообще за дела с ней для двусторонней встречи? – Лерой нахмурился и серьёзно посмотрел на Стивена.

– Государственная тайна, – ван Клифф улыбнулся, явно не собираясь и дальше продолжать этот разговор.

– Оставь его, – отрезал Пол своему советнику, когда понял, что тот действительно собрался допрашивать австралийца. Лерой недовольно кивнул, но успокоился.

– Может, мы вернемся к нашим делам? – предложил Макферсон.

– Замечательное предложение! – внезапно с воодушевлением сказал Стивен, как будто до этого не пытался отсрочить их разговор всеми возможными способами.

Как Пол и предполагал, они даже чуть превысили отведённый лимит времени на встречу, но вроде бы им удалось договориться. Хотя, зная Стивена, он понимал, что пока на документе не будет стоять его подпись, они ничего не решили. Но это разговор уже на другое время.

После встречи Пол подозвал своего советника, который тут же начал выражать недовольство тем, что не был осведомлён о разговоре с российским президентом. Канадский премьер-министр спокойно его выслушал, ни разу не перебив, а потом так же спокойно попросил у Лероя назначить ему неформальную встречу со Станиславой Филин. Без прессы. И желательно без внесения в официальное расписание.

Макферсон окончательно перестал понимать суть происходящего, так как Пол даже не дал ему повестку или хотя бы небольшой намёк на предмет разговора. Впрочем, ослушаться своего непосредственного начальника, к тому же главу государства, он не мог, но предупредил, что это сулит проблемы. И попросил Пола ещё раз подумать.

– Это не обсуждается, – коротко отрезал тот и запросил у Лероя подробную справку на неё.

– Я даже не уверен, что они согласятся, – Макферсон решил достать свой последний козырь.

– А ты спроси, – Пол загадочно улыбнулся, похлопал Лероя по плечу и удалился в неизвестном направлении.

Пол Блэквелл ждал её в одной из небольших комнат, выделенных для переговоров. Самым интересным в интерьере была странная картина на стене, которую он внимательно изучал, как будто это был потерянный шедевр Моне. В действительности премьер-министр пребывал в своих размышлениях и даже толком не понял, что там изображено и подходит ли это под определение «шедевр». Как только Пол услышал звук открывающейся двери, тут же повернул голову в её сторону.

Она зашла вместе с неизвестной ему женщиной североазиатского фенотипа – явной представительницей малых народов России – примерно её же возраста, которая крайне неодобрительно на него посмотрела. Пол улыбнулся, Станислава же ему кивнула, а женщина рядом даже бровью не повела. После российский президент что-то шепнула ей на ухо, и та сразу же удалилась, закрыв за собой дверь.

– Представляете моё удивление, когда моя советница, – Филин указала на дверь, подразумевая, как понял Пол, ту женщину, которая только что была здесь, – сообщила мне, что вы просите о личной встрече?

Вопрос риторический, ответа не требовал, поэтому Пол лишь пожал плечами. Он сделал несколько шагов в её сторону и жестом пригласил присесть на два стоящих рядом друг с другом, но на достаточном расстоянии кресла, будто он здесь хозяин.

– Знаете, мы с вами не виделись практически один день, а как будто и не расставались со вчера, – начал Пол.

– Значит, снова не поздороваетесь? – Пол на это даже хмыкнул, а Станислава нахмурила брови.

– Просто такое ощущение, – продолжил он, – что вы везде: в каждой гостиной, в каждом помещении… Ведь все разговоры только о вас. Или с вами.

– Покрутив глобус, тоже можно часто попасть пальцем в Россию, – сегодня она смотрела ему в глаза, будто уже не боялась его пристального взгляда. Он же попал в её ловушку впервые: оказывается, она тоже могла обескуражить собеседника. Если очень этого хотела. У неё, как и у него, были глаза человека Севера – холодные, серые, на свету отдававшие зелёным.

– Я вроде бы говорил не о России.

– Я её олицетворяю, представляю. Разве это возможно – говорить обо мне без неё?

– Естественно. Вы же были личностью до того, как стать президентом России. И будете ею после.

Она усмехнулась, даже рассмеялась и отвернулась от него. Глупо было предполагать, что он сразу поймёт её. А ещё глупее – что Пол Блэквелл наивный чудак и простак. Станислава не верила, что простые люди могут стать лидерами и быть ими долгое время.

– Никакого «после» не будет. Моя личность станет частью истории России, а значит, в каком-то смысле я всегда буду олицетворять её, просто в определённый период времени, – она на мгновение замолчала и вновь посмотрела на него. – Не знаю, как у вас там в Канаде, но у нас в стране нельзя быть лидером России, а потом просто личностью. Ты всегда будешь ассоциироваться с чем-то плохим и чем-то хорошим, с противоречивым. И навсегда будешь неотделим от России, ведь она стала частью твоей же личности.

– Конечно. В конце концов, почти все ваши лидеры умирали на своём посту. Прямо как в истинных монархиях, – Пол продолжал играть со Станиславой в гляделки.

– Что же, значит, называете меня императрицей? – Филин игриво улыбнулась.

– Монархия не равно империя, – он нахмурился, а потом уже тихо и быстро продолжил: – Ровно как и империя не всегда монархия. Вы…

Её пронзительный взгляд заставил его замолчать. Он всё сразу понял: дело не в ассоциации с монархией, скорее – с империей. Но означает ли это, что Станислава сама жаждет иметь абсолютную власть? Что она тщеславна, если не авторитарна? Страдает ли она реваншизмом или её империализм – порождение исключительной географии страны, масштабности, которая заставляет мыслить слишком крупными категориями, которые не понятны другим?

– Из нас двоих в монархии живёте только вы, господин Блэквелл.

Пол следил за ней: как она закидывает ногу на ногу, убирает прядь волос за ухо и, словно исследователь далеких галактик, изучает его. Как вглядывается в каждую деталь, чуть ли не заглядывает ему в душу, пытаясь составить его портрет, исходя из своих наблюдений. При этом он сам не мог видеть полной картины – она парадоксально слишком интриговала его, чтобы он сосредоточился.

– Почему вы так стараетесь доказать мне, что не личность? – он вернулся на круг первый. – Что не человек? Вы же остаётесь просто дочерью для своих родителей. Вряд ли они произвели на свет государство, не так ли? – он смотрел, как выражение её лица меняется от раздражения до понимания. Конечно, она не собиралась раскрываться ему через пять минут после начала их увлекательной беседы, но не могла скрыть некоторых эмоций на своём лице.

– Быть личностью – это привилегия. Людям в нашем положении она недоступна, – она улыбнулась, увидев растерянность на его лице. – А почему вы так жаждете увидеть во мне личность? Я настолько интересна вам?

Ему была непонятна её коллективизация действительности или одушевление неодушевлённого. Избегание любых личных разговоров. Она ведь толком ему ничего о себе не сказала. Все её высказывания обезличены, если присмотреться, – их мог бы озвучить любой лидер России. Где во всём этом она, а где – её позиция? Продираясь сквозь невообразимую тайгу, Пол Блэквелл не знал, кем ему надо стать, чтобы найти необходимую тропинку к её доверию.

– Вы интересны всем, – у него пересохло в горле.

– Хорошо вы скрываете себя за обобщением. «Я интересна всем», «моя речь понравилась всем», «все хотят»… Но не вы, – она покачала головой. – Вы очень хитрый человек, господин Блэквелл. Хотя, может быть, за вашим обобщением скрывается не сложная политическая игра, а глубокое одиночество.

– Почему я одинок? – Пол смотрел на неё с искреннем любопытством, не в состоянии разгадать ни её игры, ни её саму.

– А что вы делали вчера в том саду, подальше ото всех? Почему я часто вижу вас одного? Я наблюдала за вами: все вас знают, вы отлично со всеми ладите. Мы тут всего лишь пару дней, а вы предпочитаете спрятаться ото всех и поделиться своим пониманием реальности со мной, буквально первой встречной. Если это не манипуляция, то почему вы сделали меня, явного врага в ваших глазах, в глазах общественности с вашей стороны, своим собеседником?

– Вы теперь умеете смотреть на мир моими глазами? – Пол улыбнулся. – Вы мне не враг.

Её позабавил тот факт, что из всей плеяды вопросов он зацепился за самый невинный. Хотя, с другой стороны, он же и был самый поверхностный из всех, не требовал копания в себе и излишнего раскрытия. Более того, это даже был не вопрос. Получается, он вновь не собирался ни на что отвечать.