Бесчувственный

В зале на мгновение стало тише.

Заданных… кем? – отметил Артём.

– Это предположение, – резко сказал один из богов. – Мы не можем утверждать—

– Мы можем, – перебил наблюдатель. Без нажима. Просто констатируя факт.

Некоторые боги переглянулись. Кто-то отвёл взгляд.

Артём это заметил.

Вы уже это обсуждали, – понял он. – Без меня.

– Он утратил доверие.

– Его связи разрушены.

– Он не стал источником зла.

– Пока, – тихо добавил наблюдатель.

Пауза повисла плотная, почти ощутимая.

– Это не установлено, – холодно сказал другой бог.

Артём уловил это слово.

Пока.

Значит, они допускали вариант, при котором он всё-таки станет тем, кем его сейчас не считают.

– Существует мир, – произнесла центральная фигура, словно намеренно уводя разговор в сторону, – находящийся на грани поглощения Тьмой.

Вот и декорации, – подумал Артём.

– Его судьба не определена.

– Источник угрозы – Король Тьмы.

– Ты будешь отправлен туда, – продолжили они. – Исход мира будет зависеть от твоих действий.

– А если я не захочу участвовать? – спросил Артём.

Пауза.

– Ты волен выбирать путь, – ответили ему. – Но некоторые исходы будут… недоступны.

Он понял сразу.

Смерть.

Он снова посмотрел на наблюдателя.

Тот смотрел так, будто уже знал, что он это понял.

– Ты можешь взять с собой один предмет, – сказали боги.

– Зелье, – ответил Артём сразу. – Восстанавливающее тело.

– Ты даже не спросил о последствиях, – заметил кто-то.

– Я устал спрашивать, – подумал Артём.

– Любопытный выбор, – тихо произнёс наблюдатель. – Ты всегда находишь способы идти дальше. Даже когда не хочешь.

Ты слишком много обо мне знаешь, – отметил Артём.

Рядом появился мальчишка – живой, тёплый, неуместный в этом месте.

– Я буду твоим проводником, – сказал он. – Помогу разобраться.

Артём посмотрел на него, потом – снова на наблюдателя.

Тот уже отвернулся, словно сцена была завершена.

Мир начал рушиться.

Свет погас.

И в последний миг Артём подумал:

Если это не случайность…

…я однажды спрошу – зачем.

Он очнулся не от боли – от сырости.

Холод не бил, не обжигал; он вползал медленно, как вода в трещины, пока не оказывался внутри. Артём лежал в траве на спине, глядя в низкое серое небо. Тучи висели так близко, тяжёлые, набухшие влагой. В этом небе не было ни торжественности, ни обещаний – только тяжесть, как у мокрой одежды, которую некуда повесить сушиться.

Первый вдох принёс запахи, от которых захотелось поморщиться: мокрая земля, гниющие листья, тина где-то неподалёку и еле уловимый металлический привкус, словно здесь даже воздух помнил кровь.

Вот и новый мир, – подумал он без удивления. – А пахнет всё равно одинаково.

Он поднялся на локтях и тут же замер, глядя на собственные руки. Они были сильные, чистые, без трещин, без синяков, без той мертвенной худобы, которую он видел в последние дни на даче, когда тело перестало быть домом и стало обузой. Он провёл ладонью по лицу, по шее – проверяя, не обман ли это.

Тело слушалось легко. Слишком легко.

Значит, не дают даже развалиться, – промелькнуло холодно. – Чтобы всё шло по плану. Без сбоев.

– Ты живой? – раздался рядом голос, чуть запыхавшийся, будто его владельцу тоже пришлось переходить границу мира через горло.

Артём повернул голову.

Проводник стоял в паре шагов. Теперь он был не тенью из белого зала и не фигурой на фоне богов – обычный мальчишка, лет двенадцати, светлые волосы, взгляд открытый, слишком человеческий. На нём была тёплая накидка, на плече – мешок, из которого выглядывала фляга и скатанная ткань. Он старался держаться уверенно, но пальцы то и дело сжимались, как у человека, который боится показаться слабым.

– Живой, – сказал Артём. И добавил про себя: к сожалению.

Мальчик выдохнул с облегчением.

– Я… меня зовут Эрвин, – представился он быстро, словно боялся, что забудет сказать важное. – Я проводник. Должен помочь тебе с ориентированием и… объяснить правила.

– Правила, – повторил Артём, поднимаясь. – Это у вас здесь главное.

Эрвин сделал вид, что не услышал колкость.

– Этот мир называется Эйрхейм, – заговорил он, будто по учебнику, но в голосе всё равно звучала искренность. – Он большой. Здесь есть материки, моря, горные хребты, леса, которых не пройти за месяц, и болота, где можно утонуть, даже стоя на твёрдом месте. Люди живут очагами – поселениями, городками, крепостями. А между ними… между ними всегда риск.

Он махнул рукой в сторону леса. Деревья там были выше, чем должны быть. Не гиганты, но непривычно высокие, с тёмной корой и тяжёлыми ветвями, которые нависали, будто слушали.

– Тьма растёт с севера, – продолжил Эрвин тише. – Как плесень. Это не просто темнота. Она меняет землю. Меняет существ. Меняет людей. Где Тьма – там перестают петь птицы. Там трава не пахнет. Там вода… – он сглотнул, – вода может быть чёрной.

Артём слушал и не испытывал ни страха, ни интереса. Только усталое раздражение от того, как старательно мальчик объясняет очевидное, будто миры отличаются чем-то принципиальным.

Меняет людей, – повторил он про себя. – Людей и на Земле меняет всё подряд. Для этого не нужен король тьмы.

– Центр Тьмы – замок, – сказал Эрвин. – Там Король. Мы идём туда. Пешком – примерно три дня, если не задерживаться. И… – он на секунду замялся, – обычно новоприбывшие сначала тренируются. Ищут оружие. Доспехи. Учатся выживать. Понимаешь?

Артём поднялся до конца, стряхнул с штанов мокрую траву и посмотрел туда, где лес темнел гуще.

– Три дня, – повторил он. – Значит, пойдём.

– Сейчас? Без подготовки? – Эрвин растерянно моргнул. – Мы даже—

– Пойдём, – коротко сказал Артём и уже двинулся вперёд.

Эрвин догнал его почти бегом.

– Ты… ты точно понимаешь, что это не прогулка? – спросил он, стараясь звучать твёрдо. – Это не “дойти и поговорить”. Там… смерть.

Артём усмехнулся уголком губ, не глядя.

– Ты говоришь так, будто это аргумент против.

Эрвин не нашёл ответа и замолчал. Некоторое время слышались только шаги по мокрой земле и тихое шуршание травы, цепляющейся за обувь.

Поначалу лес был обычным: влажный, густой, с поваленными стволами и мхом на камнях. Потом он стал чужим. Деревья выросли плотнее, будто специально перекрывали путь. Воздух потяжелел. Запахи стали резче: грибная гниль, мокрая шерсть, сырое железо.

Где-то в глубине что-то зашевелилось.

Эрвин остановился первым.

– Слышишь? – прошептал он.

Артём слышал. Не ушами – кожей. Тишина изменилась.

Из кустов вылетело существо – что-то между волком и ящером: вытянутая морда, жёлтые глаза, зубы слишком большие для такой головы. Оно бросилось молча, без предупреждения, как голодная мысль.

Эрвин вскрикнул:

– В сторону!

Артём не отступил.

Клыки вонзились ему в плечо, и мир на секунду вспыхнул болью – яркой, прямой, как удар током. Потом боль отступила, будто кто-то выкрутил громкость. Осталась только тяжесть: зубы в плоти, дыхание зверя, тёплая кровь на коже.

Эрвин замер, ожидая крика.

Крика не было.

Артём посмотрел на тварь сверху вниз, почти лениво.

Вот и проверка, – подумал он. – И это всё?

Он схватил существо за шею и ударил о землю. Раз – с сухим хрустом. Второй – пока тело не обмякло. Тварь дёрнулась, лапы царапнули воздух, потом затихла.

Эрвин стоял бледный, как будто удар пришёлся ему.

– Ты… ты мог увернуться, – выдавил он.

– Мог, – спокойно согласился Артём.

Он вынул бутылку. Глоток – и рана стала затягиваться. Боль ушла окончательно. Кровь исчезла, будто её вытерли. Осталась только мокрая ткань на рукаве.

Эрвин смотрел на бутылку, как на чудо – и как на угрозу одновременно.

– Это… это и есть твой дар?

– Да.

– Тогда почему ты… – мальчик осёкся. – Почему ты подставился?

Артём пошёл дальше.

– Потому что разница невелика.

Эрвин догнал его, шагал сбоку, пытаясь заглянуть в лицо.

– Ты не боишься боли?

Артём не сразу ответил. Пауза была длиннее, чем нужно.

– Боль – это сигнал, – сказал он наконец. – А я давно перестал реагировать на сигналы.

От этих слов Эрвин почему-то сжал ремень мешка крепче.

К полудню они вышли на участок, где лес расступался, и воздух резко изменился: пахло водой. Болото начиналось внезапно – не как озеро, а как болезнь земли. Тропинка шла по кочкам и гнилым брёвнам. Между ними блестела чёрная жижа, и в ней что-то иногда поднималось пузырями, будто болотная вода дышала.

– Здесь осторожно, – предупредил Эрвин. – Не наступай—

Поздно.

Под ногами Артёма земля внезапно ушла, будто его схватили снизу. Он провалился по колено, потом по бедро. Тина втянула его быстро и бесшумно, как рот.

Эрвин метнулся к нему, схватил за руку.

– Держись! Тянись ко мне!

Артём посмотрел на мальчика и подумал: Вот зачем ты здесь. Чтобы кто-то пытался.

И тут же другая мысль, более тёмная: Но ты всё равно не удержишь.

Что-то холодное обвилось вокруг его ноги под водой. Не верёвка – живое. Слизь. Сила, которая тянет вниз не рывком, а уверенно, как долг.

Артём не стал бороться так, как ожидал Эрвин. Он просто вдохнул и… отпустил тело.

Эрвин в ужасе почувствовал, как рука Артёма ослабла.

– Эй! Ты что делаешь?!

Грязная вода дошла до груди. Потом до подбородка. В нос ударил запах гнили.

Если утону – что будет? – подумал Артём без паники. – Проснусь на берегу? Или…

Но на этот вопрос ответить не дали. Внутри вспыхнуло раздражение – не страх, не желание жить, а злость на то, что даже здесь всё не складывается «простым способом». Он резко вытащил зелье, сделал глоток, и тело словно вспомнило, что оно сильное. Он дёрнулся вверх, разрывая слизистые объятия болота, и выбрался на кочку, словно выплюнутый.

Эрвин упал рядом, тяжело дыша.

– Ты… ты специально? – спросил он с неверием.

Артём вытер лицо рукавом.

– Не специально. Просто не вижу смысла суетиться.

Они вышли из болота ближе к вечеру. Тропинка стала твёрже, но лес уже выглядел иначе: деревья темнели, как обугленные, и птиц почти не было слышно. Ветер шёл низко, между стволами, и иногда приносил запах дыма.

На закате они наткнулись на старую, почти стёртую дорогу – камни под мхом, следы колёс, которые давно никто не оставлял. На обочине лежал человек. Вернее, то, что от него осталось: кости, обрывки одежды, ржавый нож, тряпьё, которое когда-то было плащом.

Эрвин присел рядом и нахмурился.

– Караван, – тихо сказал он. – Их часто режут на дорогах. Иногда – монстры. Иногда… – он запнулся, – люди.

Слово «люди» он произнёс так, будто ему было стыдно.

Артём молча поднял с земли короткий меч. Простой. Даже не меч – скорее, длинный нож. Рукоять потёртая, гарда кривая. Оружие человека, который не был героем.

Он взвесил его в руке.

Наконец-то что-то честное.

Эрвин хотел что-то сказать, но увидел, как Артём небрежно накидывает на плечи грязный плащ – лёгкую накидку, пропахшую дымом и чужой смертью – и замолчал.

– Это пригодится, – сказал Артём. – А его уже не согреет.

Ночью Эрвин развёл костёр. Артём сидел чуть в стороне. Он не ел – не потому что «не нужно», а потому что не чувствовал смысла. Еда – это продолжение. А он не хотел продолжать, он хотел дойти.

Сон приходил рывками. Он то проваливался в тёмную яму, где слышал сухие голоса белого зала, рассуждающие о «закономерности», то выныривал обратно, видя огонь и тени деревьев.

Один раз ему приснились вороны. Они сидели на заборе дачи, смотрели на дом и ждали. И в этом ожидании было больше терпения, чем у людей.

Он проснулся под утро от странной мысли: мне даже кошмары не страшны. Они просто привычны.

Эрвин спал рядом, свернувшись, как ребёнок. Артём посмотрел на него и поймал себя на раздражении: мальчик ещё умел спать так, будто завтра есть.

Второй день начался с дождя. Не ливня – мелкого, занудного, который не мочит сразу, а делает всё вокруг липким и тяжелее на шаг.

К полудню лес редел, и впереди показались серые, перекошенные крыши. Поселение. Небольшое – десятка два домов, деревянные стены, местами подпертые брёвнами, забор из кривых кольев, словно сделанный в спешке. Дым шёл низко, стелился по земле. Запах – кислый, бедный: мокрая солома, варёные коренья, сырая древесина.

Люди вышли посмотреть не сразу. Сначала они наблюдали из-за щелей в заборах, из тёмных окон. Потом показались лица – худые, настороженные. Мужчины с дешёвыми копьями. Женщины с руками, обожжёнными работой. Дети, которые не кричали и не смеялись – они просто молча смотрели.