Бесчувственный

Никита Логинов

Бесчувственный

Глава 1.

Самое главное в человеке – это его чувства. Но что остается, когда они выгорают дотла?

Жил-был парень по имени Артём. Он был тем самым типом людей, которых называют «невидимками». Обычное лицо, каштановые волосы, ничем не примечательный взгляд – он обладал пугающей способностью растворяться в толпе. Люди, встречавшие его, могли проговорить с ним час, а через минуту после расставания уже не могли вспомнить ни цвета его глаз, ни тембра голоса. Мир словно заранее вычеркнул его из списков важных героев.

До школы он был воплощением искренности – тем самым ребёнком, который верит в чудеса и считает, что мир – это огромное и безопасное место. Но судьба решила иначе.

Родители у Артёма были. Физически – всегда рядом. Отец приходил поздно, уставший, с запахом табака и металла, бросал ключи на тумбочку и говорил одно и то же:

– Потом, сын. Папа очень устал.

Мама жила в режиме вечной спешки – работа, отчёты, звонки, бесконечные «давай быстрее». Она гладила его по голове на автомате, не глядя в глаза, и всё время куда-то торопилась.

Артём быстро понял простое правило: взрослым не до чувств. Их мир был забит делами, цифрами и проблемами, а его страхи и радости туда не помещались. Он рос рядом с ними – но как будто за стеклом.

Его первая школа – громадина из серого кирпича, возведённая ещё в эпоху застоя, – стояла на окраине города, окружённая облезлыми тополями и ржавой оградой. Внутри царила вечная полутьма: лампы дневного света мерцали, будто собирались вот-вот погаснуть, а окна были запотевшими даже в мороз. Коридоры гулко отдавали шагами, а воздух насквозь пропитан смесью хлорки, старой краски и запаха варёной капусты из столовой.

Именно там Артёма невзлюбила классный руководитель, Вера Ивановна – женщина с тонкими губами, поджатыми в нитку, и взглядом, пронзающим насквозь, будто она видела не человека, а список его недостатков. Она считала его мягкость слабостью, а мечтательность – признаком умственной отсталости.

– Опять ты витаешь в облаках, Артём? – её голос разрезал тишину класса, как бритва. – Пока все дети работают, ты рассматриваешь воробьёв за окном. Глупость – это не порок, но у тебя она, кажется, хроническая.

Класс взрывался хохотом. Скрипучие парты подпрыгивали от смеха, кто-то специально громче остальных имитировал щебетание птиц. Пятерка за рисунок сопровождалась едким замечанием: «Рисуешь ты лучше, чем думаешь».

Артём начал закрываться. Его детское сердце покрылось первыми трещинами.

Он пытался рассказать об этом дома. Не сразу – осторожно, намёками.

– В школе… там сложно, – однажды выдавил он за ужином.

– У всех сложно, – не поднимая глаз от телефона, ответила мама.

– Мужчиной станешь – спасибо скажешь, – буркнул отец.

Больше он не пробовал. Артём усвоил ещё один урок: если боль не мешает работать – значит, её не существует.

Он перестал поднимать руку, перестал смотреть в окно. Просто сидел, опустив голову, и делал вид, что его здесь нет.

Перевод в другую школу не принёс спасения. Новое здание было современнее – типовая бетонная коробка, обнесённая высоким сетчатым забором с колючей проволокой наверху. На входе висела электронная табличка с расписанием, но чаще всего она мигала ошибкой. Внутри – линолеум, вытертый до дыр, и автоматические двери, которые то открывались сами, то захлопывались перед носом. Всё здесь напоминало режимный объект: строгий контроль, видеокамеры в углах, охранник с суровым лицом у вахты.

Артём быстро научился искусству быть невидимым. Он вжимался в стены, выбирал маршруты через пустые лестничные пролёты и всегда носил капюшон, который служил ему чем-то вроде забрала. Его пространство сжалось до размеров последней парты и экрана телефона. Весь остальной мир был враждебной территорией, которую нужно было пересечь максимально быстро, не оставляя следов.

Но скрыть себя полностью не удалось. Группа задир быстро выбрала Артёма целью: слишком тихий, слишком одинокий, слишком «не такой». Его вещи прятали в мусорные баки, над ним издевались в раздевалке после физкультуры, а за школьными гаражами дело часто доходило до драк. Однажды ему сломали очки, в другой раз – вырвали из рук тетрадь и швырнули в лужу.

Именно тогда в нём начала копиться жестокость. Он дрался до разбитых костяшек, ненавидя каждый кирпич этого здания, каждый звонок, каждое «привет» от случайного прохожего. Доверие к людям вытекало из него по каплям, оставляя холодную пустоту. Задиры научили его главному: за любой «подачкой» всегда следует удар. Он выстроил вокруг себя стеклянный купол – прозрачный, но абсолютно непроницаемый.

На этом мрачном фоне появилась Лена. Она была не просто красивой – она излучала свет. Светлые волосы, вечно выбивающиеся из хвоста, мягкие веснушки на переносице и привычка смешно морщить нос, когда смеялась. Она не боялась быть доброй в мире, где доброта считалась глупостью.

Однажды, когда задиры прижали Артёма в раздевалке, именно Лена влетела туда, как ураган. – Отвалили от него! – крикнула она, и в её голосе не было страха, только ярость. – Вы что, совсем озверели? Они ретировались, бросив последнее «чокнутая», но Лена даже не обернулась. Она подошла к Артёму, протянула платок с вышитым уголком – маленьким солнцем. – Ты как? – спросила она, глядя прямо в глаза. Артём смотрел на неё с подозрением. В его голове уже выстраивались защитные алгоритмы. Он не видел сочувствия – он искал скрытую камеру или подвох. – Зачем тебе это? – хрипло спросил он, отступая на шаг и прижимаясь спиной к холодным шкафчикам. – Хочешь поиздеваться по-своему? Тонкий психологический подход? – Нет, Тём… – она произнесла его имя легко, почти ласково, игнорируя его колючий тон. – Я просто не люблю, когда обижают нормальных людей.

Позже она пригласила его в кино – на старый фильм про космонавтов. Весь сеанс Артём просидел в напряжении, боясь даже случайно коснуться её локтем. Подаренный на Новый год маленький металлический брелок – серебристый самолётик с отполированными крыльями – стал для него настоящим испытанием. – Чтобы мечтал дальше, – сказала она, улыбаясь. Артём сжал самолётик в кулаке так сильно, что острые крылья впились в кожу. Вместо благодарности он почувствовал тошнотворный страх. «Сколько это стоит? Чем мне придётся заплатить за эту улыбку?» – билось в мыслях. Он так и не повесил его на ключи, спрятав в самый дальний карман рюкзака, как улику в преступлении, которого не совершал.

Лена писала ему. Короткие сообщения, ссылки на музыку, просто «привет». Он перечитывал их в темноте своей комнаты по десять раз, заучивая каждую запятую. Его палец часами зависал над кнопкой ответа, но так и не опускался. Написать «спасибо» – значило впустить её внутрь своего купола. Написать «отстань» – значило убить единственное светлое, что у него было. И Артём выбирал привычное затворничество: тишину.

На выпускном он чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Когда Лена подошла к нему, сияющая в своём платье, и попросила о последнем танце, он замер. В её глазах ещё теплилась надежда, но в голове Артёма, отравленной годами травли, сработал старый предохранитель: «Это ловушка. Сейчас все начнут смеяться».

Он просто отвернулся, сделав шаг назад, в тень.

Глядя, как её обнимает другой парень – уверенный, громкий, «свой» в компании, – Артём понял: страх оказаться обманутым лишил его самого ценного шанса на счастье. Не потому, что Лена солгала. А потому, что он не поверил правде. Он выбрал свою клетку, потому что её стены были знакомы на ощупь, а мир Лены требовал того, чего у него не осталось – открытого сердца.

Он ловил себя на том, что ждёт её. Её шагов в коридоре. Её голоса. И именно это пугало сильнее всего. Потому что потерять то, чего у тебя нет, – не больно. А потерять то, что могло быть – невыносимо.

В университет Артём пришёл с «замороженным» сердцем. Если школа была открытой войной, то университет стал для него холодным политическим убежищем. Он быстро понял правила игры: чтобы тебя не трогали, ты должен быть либо сильным, либо полезным. Сильным он себя не чувствовал, поэтому выбрал путь расчёта.

Он стал «удобным». Артём виртуозно заменил живое общение сухими транзакциями, фактически покупая себе право на спокойствие. Его жизнь превратилась в бесконечный цикл из кодов, формул и чужих чертежей.

Его комната в общежитии быстро утратила уют, превратившись в подобие ночной конторы. Здесь не пили чай и не спорили о будущем – сюда заходили, как в кабинет к суровому чиновнику. Студенты возникали на пороге с виноватыми лицами, оставляли деньги, пачки сигарет или пустые обещания, а забирали готовые курсовые и расчеты. Артём принимал заказы, почти не поднимая глаз от монитора. Его «затворничество» теперь выглядело как профессиональная отстранённость. Он был рядом, но не с ними. Он знал фамилии всей группы, но не знал, о чём они мечтают.

Даже когда его звали на вечеринки, он шёл туда с единственной целью – закрепить свой статус «своего парня», чтобы завтра никто не посмел над ним подшутить. Он стоял в углу с пластиковым стаканом, наблюдая за весельем как сторонний исследователь, изучающий повадки диких животных. Каждая его улыбка была просчитана, каждое «привет» – инвестицией в его безопасность.

На четвёртом курсе случился момент, который едва не пробил его броню. Группа – те самые люди, которые кормились его трудом – торжественно ввалилась в его комнату. Они притащили коробку, перевязанную лентой. Внутри был графический планшет – дорогая вещь, о которой Артём втайне мечтал, глядя на работы художников в сети.

На мгновение лёд треснул. В груди что-то болезненно ёкнуло, и он почувствовал себя почти… человеком. На мгновение лёд треснул. «Может,

они правда…» – подумал он. Но тут же один из парней добавил, хлопнув по

плечу:

– Ну всё, Тём, теперь ты точно не откажешься написать нам дипломы! С такой-то техникой дело пойдет в два раза быстрее, а?

Артём замер. Его рука, только что потянувшаяся к планшету, на секунду зависла в воздухе. Мир снова обрел привычную жесткость. Сделка была принята. Он молча кивнул, принимая подарок не как знак дружбы, а как аванс за рабский труд. Лёд не просто замерз обратно – он превратился в бетон.

Последний год прошел в угаре чужих чертежей. Он спал по три часа в сутки, вырисовывая дипломы для тех, кто в это время гулял по набережной. Планшет, который должен был стать инструментом для его собственных мечтаний, стал орудием его эксплуатации.

Развязка наступила на следующее утро после вручения дипломов. Группа разъехалась. Артём сидел в пустой комнате общежития, глядя на экран телефона. Он ждал хотя бы одного сообщения – «спасибо», «удачи» или простого «мы на связи». Но чаты молчали. Люди, чьи дипломы он выстрадал своими бессонными ночами, исчезли в один день, словно их и не существовало. Они стерли его номер так же легко, как закрывают вкладку с ненужной информацией.

Артём остался один. В тишине пустой комнаты он крутил в руках тот самый планшет – единственный трофей пяти лет жизни. На нем остались только отпечатки его пальцев и горькое осознание: он снова позволил себе быть инструментом. Страх из школы никуда не ушел, он просто сменил форму, превратив его из жертвы задир в добровольного раба собственной полезности.

Поиски работы напоминали попытку выбраться из болота. После десятого «мы вам перезвоним» Артём оказался в приемной «Инфо-Тех Консалтинг» – компании, которая занималась аналитикой больших данных и оптимизацией логистики для промышленных гигантов. Это была огромная бездушная машина по переработке человеческого времени в скучные графики.

Собеседование было коротким. HR-менеджер с лицом человека, вечно страдающего от изжоги, дежурно спросил: – Почему вы выбрали именно нас? Артём он хотел ответить: «Потому что мне нужно на что-то покупать еду, а вы единственные, кто берет без опыта», но выдал заученное: – Меня привлекает ваша динамика роста и масштаб задач… Менеджер кивнул, даже не дослушав. Так он стал «Младшим аналитиком 3-й категории».

Его рабочее место находилось в углу огромного оупен-спейса, где пахло озоном от принтеров и пылью. Ряды столов из дешевого светлого ДСП тянулись до горизонта, разделенные низкими серыми перегородками. Офисный юмор здесь был единственным способом не сойти с ума. Утро всегда начиналось у кофемашины, которая натужно кряхтела. – Опять этот шайтан-аппарат выдает кипяток вместо латте? – ворчал Саня из отдела продаж. – Это не баг, это фича, – отшучивался сисадмин. – Корпоративная программа закаливания сотрудников.

Артём он по восемь часов в день сводил таблицы в Excel, где строки сливались в бесконечную серую кашу. – он, – заглядывал через перегородку начальник, чье лицо выражало крайнюю степень безразличия ко всему живому, – тут клиент внес «небольшие» правки в логистическую схему. Нужно пересчитать всё до завтрашнего утра. «Небольшие правки» означали работу на всю ночь. – Но сейчас уже пять вечера, – пытался возразить он. – Именно! У тебя есть целых шестнадцать часов до начала следующего рабочего дня. Используй ресурс эффективно, – философски замечал босс и исчезал.

Артём стал идеальным сотрудником – тихим, исполнительным и абсолютно мертвым внутри. И именно в этот момент высшего пика его безразличия в офисе появилась она.

Она была идеальной по его меркам: иссиня-черные волосы, глубокие темно-зеленые глаза и голос, похожий на мелодию. Пока Артём разглядывал её, в курилке уже вовсю чесали языками.

– Видал новенькую из маркетинга? – Саня сплюнул в урну, прищурив масляные глаза. – Та еще кобылка. Ноги от ушей. – Ты, парень, к ней лучше не подкатывай, – прохрипел старый коллега Петрович, затягиваясь дешевой сигаретой. – Мне знакомый звонил, она в прошлой конторе зама на премию развела, а как только пахнуло жареным – тут же в кусты и заявочку на него накатала. Чистая змея. Лгунья патологическая.

Артём молча докурил, глядя на промзону за окном. Внутри него не было гнева – только усталое раздражение. «Стадо», – подумал он. Он не верил им. Его выгоревшее сердце жаждало хоть капли тепла.

Он подошёл к её столу. Она сидела, уткнувшись в монитор, пальцы нервно постукивали по клавиатуре. На запястье, рядом с тонким серебряным браслетом, болтался маленький металлический брелок – серебристый самолётик, знакомый до боли.

– Тяжело в первый день? – негромко спросил он.

Она вздрогнула и подняла взгляд. На секунду в её глазах мелькнула затравленность, но она тут же сменилась мягкой, почти детской улыбкой.

– Есть немного, – ответила она, поправляя выбившуюся прядь. Рука скользнула по ключам, лежащим на столе, и самолётик тихо звякнул о металл. – Кажется, я уже стала главной темой для обсуждений в курилке.

Артём замер. Сердце сделало лишний удар. Тот самый… невозможно.

– Не обращай внимания, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Оперся о край стола. – Я Артём. Если нужно помочь разобраться с базой данных – обращайся.

– Ой, это было бы чудесно, Артём… – она чуть прикусила губу, и в этот момент снова коснулась ключей – будто искала опору. Самолётик качнулся, отбрасывая крошечную искру в луче офисного света.

Пока он объяснял ей тонкости отчётов, она внимательно слушала, иногда случайно касаясь его руки своей ладонью. Артём ловил себя на мысли, что смотрит не на экран, а на её запястье – на тот самый знак, который когда-то был символом утраченной надежды.

В конце дня он решился:

– Знаешь, после такого объёма таблиц нужно перезагрузиться. Сегодня открылся итальянский ресторанчик неподалёку. Пойдём со мной?

Она замерла с лёгким удивлением.

– Ты не боишься? После того, что обо мне говорят?

– Я верю только своим глазам, – отрезал Артём. – А мои глаза видят девушку, которой не помешал бы ужин в хорошей компании.

Она негромко рассмеялась.

– Хорошо, Артём. Пойдём. Только чур пасту выбираю я.

Год пролетел как сон. Они съехались. Артём был зависим от неё, как наркоман от дозы. Он уже втайне купил то самое кольцо, о котором мечтал, планировал «забацать» роскошный банкет и улететь в медовый месяц на юг.

Одним осенним днем он освободился раньше срока – закрыл сложный отчет и буквально вылетел из офиса. Погода в тот день была отвратительной: небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, хлестал холодный, пронизывающий дождь, а ледяной ветер так и норовил забраться под куртку. Город утопал в серой жиже, и прохожие хмуро прятались под зонтами.

Но Артём этого не замечал. В кармане он сжимал бархатную коробочку с кольцом, и тепло от этой мысли согревало его лучше любого свитера. Он почти бежал к дому, перепрыгивая через лужи. Этот сюрприз значил для него всё – он был готов окончательно оставить прошлое позади. Весь мир вокруг мог быть серым и холодным, но дома его ждало его личное солнце.

Артём тихо открыл входную дверь. Но в прихожей стояли чужие лакированные мужские туфли. Из спальни неслись стоны. Её стоны – те самые, которые он считал только своими. Приоткрыв дверь, он увидел сцену, которая окончательно выжгла ему душу. Его «идеал» кувыркалась на их кровати с каким-то мужиком.

Шок парализовал его. – За что? – билось в голове. – Неужели они были правы? Те часы на тумбочке, новые платья – это всё были их подарки?

Артём не стал кричать. Сил на гнев просто не осталось. Он молча оставил коробочку с кольцом на тумбочке и вышел под ледяной дождь.

Он уехал на старую дачу родителей, нашел ружье и вставил ствол в рот. Вкус масла и металла. Но рука дрогнула. Он не смог.

Артём отшвырнул ружье и выскочил на крыльцо. Его била крупная дрожь. Он побрел прочь из дачного поселка прямо по обочине узкой трассы. Ледяной дождь хлестал по лицу, одежда отяжелела от воды, но он шел как привидение, не замечая холода. В голове по кругу крутилось: «Почему? За что?».

Через пару часов он увидел неоновые огни на окраине города. Его не интересовал дом, ему нужно было место, где никто не задает вопросов. Так он оказался у входа в бар «Бирлога» – приземистое заведение на первом этаже серой пятиэтажки. Над дверью мигала полудохлая вывеска, а внутри пахло дешевым табаком и безнадегой.

– Самого крепкого. И не останавливайся, – бросил он бармену. Рядом хрипло хохотнул собутыльник в засаленной кепке: – Че, паря, баба кинула? Привыкай. Люди – это крысы. Просто в офисах они в галстуках, а здесь – без.

Артём кивнул. Это была точка. Он пропил две недели, а когда протрезвел – окончательно превратился в пустую оболочку. Доверие к людям умерло навсегда.

Последние недели он провёл в полной тишине. Дача, затерянная среди чахлых сосен, давно перестала быть домом – она стала могилой, в которую он сам себя загнал. Вода в кране давно не шла, еду не покупал – просто забыл, как это делается. Иногда до него доходили звуки проезжающих машин по трассе, но они казались из другого мира, далёкого и чужого.

Лихорадка накрыла его внезапно. Тело горело, горло сжимало железным обручем, а мысли расплывались, как чернила под дождём. Он пытался встать, добраться до колодца, но ноги не слушались. Пальцы цеплялись за край кровати, потом – за пол, потом – уже ни за что.

Он лежал на полу, свернувшись калачиком, как ребёнок. Вода… хоть глоток воды…

Но никто не пришёл.

Никто не звонил. Никто не стучал в дверь. Даже бывшие «друзья» из офиса давно стёрли его из памяти – как старое уведомление, которое мешает работать. Его имя не вспоминали даже в шутку. Он исчез задолго до того, как перестал дышать.

Горячка усиливалась. Он бредил: то видел Лену с её самолётиком, то ту, другую – с чёрными волосами и зелёными глазами, которая смеялась над ним в темноте. То слышал голос Петровича из курилки: «Один дурак сменяет другого».

Он хотел закричать. Хотел, чтобы кто-нибудь услышал.

Но во рту был только привкус пыли и горечи.

Когда сознание окончательно начало гаснуть, он не испытывал страха. Только усталость. Бесконечную, глубокую усталость.

«Ну и пусть…» – мелькнуло в голове. – «Может, там, где я очнусь, хоть один человек скажет: “Я рад, что ты жив”».

Он умер ночью. Тихо. Без стона. Без слёз. Просто перестал дышать – как будто выключили свет.

Его тело лежало две недели. Потом три. Запах разложения просочился сквозь щели в досках, пропитал воздух вокруг. Сначала его заметили собаки – завыли в соседнем саду. Потом – вороны. Они сначала крутились над крышей, потом сели на забор, потом – на подоконник. Их становилось всё больше.

Сосед, старый Иван Петрович, сначала думал, что это просто помойка где-то рядом. Но когда стая ворон не расходилась три дня подряд, а из-под двери дома №17 повеяло сладковато-тошнотворным запахом, он позвонил в полицию.

Офицеры взломали дверь. Внутри – пыль, холод, мертвая тишина. И на полу – скрюченное тело, покрытое серым налётом времени. Рядом – пустая бутылка из-под водки и фотография, перевёрнутая лицом вниз.

Никто не плакал. Никто не пришёл на похороны – их и не было. Его документы нашли в ящике комода, имя – в трудовой книжке. Всё. Больше о нём ничего не знали.

Для мира он был просто закрытой вкладкой в браузере.

Забытой. Ненужной. Удалённой без подтверждения.

А между тем – над его телом всё ещё кружили вороны.

Будто знали: здесь умер не просто человек.

Здесь умерла надежда.

Но реальность оказалась куда более ироничной.

Артём открыл глаза. Тьма сменилась ослепительно белым светом. Он больше не чувствовал боли. Он стоял посреди огромного зала, а впереди, на возвышении, восседали фигуры, от которых исходила мощь, заставляющая воздух вибрировать.

Это были Боги. И его суд начался.

Сознание вернулось резко – без перехода, без сна, будто кто-то грубо выдернул его обратно.

Артём вдохнул и сразу понял: что-то не так.

Воздух был слишком чистым. Не свежим – именно чистым. В нём не было ни пыли, ни запаха, ни привычной тяжести. Он напоминал лабораторию, в которой никогда не происходило ничего живого.

Даже здесь нельзя задохнуться, – мелькнула мысль. – Удобно.

Он открыл глаза.

Свет был повсюду. Белый, ровный, без источника. Он не слепил, но давил – как чужой взгляд, от которого невозможно отвернуться. Казалось, сам воздух фиксирует каждое движение, каждую мысль.

Артём сел.

И сразу напрягся.

Тело было… правильным.

Слишком правильным.

Молодое, крепкое, без следов истощения. Ни ломоты, ни слабости, ни той пустоты, которая сопровождала его в последние дни. Он медленно сжал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они.

– Вернули, – тихо сказал он. – Значит, решили не отпускать.

Он поднялся.

Зал открылся постепенно, не сразу – сначала ощущением масштаба, потом осознанием.

Пространство было огромным. Не величественным – чуждым. Потолок терялся в белёсой дымке, словно здесь не было нужды его заканчивать. Колонны толщиной с башни уходили вверх, их поверхности были покрыты символами, которые не повторялись и медленно менялись, будто кто-то редактировал реальность на ходу.

Пол под ногами был тёплым. Не уютным – терпеливым.

Как поверхность, по которой разрешили пройти, но не более.

Место, где не спрашивают согласия, – подумал Артём.

В дальнем конце зала, на возвышении, сидели фигуры.

Полукруг. Без тронов. Без знаков власти.

Одни выглядели почти людьми: седовласый мужчина с пустыми глазами, женщина, чьё лицо менялось при каждом взгляде. Другие были размыты, словно их формы ещё не определились – свет, тень, изломанные очертания.

Некоторые не имели глаз.

И всё равно смотрели.

Но один отличался.

Он стоял чуть в стороне, у колонны, не участвуя в общем полукруге. Его облик был самым простым – почти человеческим. Никакого сияния, никаких искажений. Только спокойная, внимательная поза.

Он не смотрел на Артёма прямо.

Скорее – ждал.

И это ощущалось кожей.

– Артём, – раздалось сразу со всех сторон. – Душа человека. Путь завершён.

Он усмехнулся.

– Забавно это слышать, – подумал он. – В месте, где всё ещё продолжается.

– Ты покинул жизнь раньше, чем исчерпал её возможности, – произнёс один из богов.

Возможности…

Интересно, в какой момент они заканчиваются по вашей шкале.

– Он сделал выбор, – добавил другой.

– Осознанный, – подтвердил третий.

– И закономерный, – прозвучал голос со стороны.

Артём едва заметно напрягся.

Закономерный?

Он посмотрел туда, откуда прозвучал голос.

Тот самый. Наблюдатель.

– При заданных условиях, – продолжил он спокойно, – иной исход был маловероятен.