Герань и бензин

И вдруг – совершенно неожиданно – в голову пришла мысль:

А если я сейчас прыгну?

Сеня даже усмехнулся про себя: глупо, двадцать третий этаж, сразу насмерть. Но мысль не уходила. Она просто висела где-то на периферии, холодная и спокойная.

Кто заметит? Отец – через неделю, когда не дозвонится. Девушки эти – через день, когда не пришлю следующее фото. Макс – когда понадобятся деньги на очередную вечеринку.

И никто не заплачет.

Сеня почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от пустоты. Огромной, зияющей пустоты внутри, которую он не мог заполнить ни деньгами, ни тусовками, ни девушками.

Он постоял ещё минуту, потом вернулся внутрь, заказал ещё виски. Но пить не стал – просто смотрел на янтарную жидкость в стакане, на пузырьки, поднимающиеся со дна.

Кто-то тронул его за плечо. Обернулся – та самая девушка из Милана, кажется, её звали Джорджия.

– Арсений, – сказала она с акцентом, – ты такой грустный. Пойдём танцевать.

– Иди, – ответил он. – Я скоро.

Она ушла, обиженно дёрнув плечом.

Сеня остался один в толпе.

Где-то далеко, за шумом музыки, ему почудился запах – странный, нездешний. Пахло деревом, дымом, старым домом. И ещё чем-то, что он не мог определить. Это длилось секунду, потом исчезло.

Сеня помотал головой. Показалось.

Он допил виски залпом, поставил стакан на стойку и пошёл к выходу. На сегодня хватит.

В машине, прежде чем завести двигатель, он посмотрел на небо через лобовое стекло. Там, где-то высоко, мерцала одна-единственная звезда – или ему показалось.

– Дурак, – сказал он себе вслух. – Никому ты не нужен.

И завёл двигатель.

ГЛАВА 3

Герань и бензин

Утро субботы выдалось серым, но без дождя.

Анна Сергеевна поднялась затемно – в пять утра, когда даже кошки спали, только Черныш проводил её с подоконника долгим взглядом, но с места не сдвинулся. Она на цыпочках прошла на кухню, поставила чайник, достала из-под кровати старую сумку на колёсиках, которую Серёжа когда-то привёз из армии.

Сборы были привычными, почти ритуальными.

Сначала цветы. Герань – три самых пышных куста, в пластиковых горшках, пересаженных накануне. Фиалки – пять штук, синие и белые. Хризантемы – последние, мелкие, жёлтые. Алоэ она не брала – алоэ не продавала, оно было домашним доктором.

Потом книги. Она перебрала стопку, которую принесла Клавдия, выбрала штук пятнадцать. Тютчева положила сверху – может, кому приглянется. Довлатова – рядом. Детектив, справочник, ещё пару любовных романов в ярких обложках, от которых пахло пылью и чужой жизнью.

Всё это она аккуратно уложила в сумку, пристроила поверх старый плед, чтобы не помялось. Кошки собрались на кухне, молча смотрели, как она собирается. Даже Рыжик не хулиганил, сидел на табуретке, сложив лапы, и только хвостом подёргивал.

– Я скоро, – сказала им Анна Сергеевна. – Муся, ты за старшую. Рыжик, не дерись с Чернышом. Черныш, ты… ну, будь как есть.

Черныш дёрнул ухом – мол, понял, отстань.

Она оделась тепло: две кофты, сверху старый пуховик, который ещё Серёжа покупал, шапка вязаная, шарф до самых глаз. Варежки – те самые, которые она сама связала лет десять назад, уже заштопанные на пальцах. И покатила сумку к двери.

На пороге оглянулась. Кошки сидели в ряд: Муся на коврике, Рыжик на табуретке, Черныш снова на подоконнике. Смотрели.

– Храни вас Господь, – сказала Анна Сергеевна и вышла.

Рынок просыпался медленно.

Железные ряды, накрытые брезентом, тянулись вдоль заасфальтированной площадки. Торговцы разгружали коробки, перекликались, курили в сторонке. Пахло сыростью, капустой, мясом и чем-то ещё, неуловимым, рыночным.

Анна Сергеевна пришла за час до открытия, чтобы занять своё место – с краю, у прохода, где больше прохожих. Место было не самым удобным: ветер гулял, дождь задувал под навес, но её знали, не сгоняли, и она платила сторожу немного, чтобы придерживал.

Она разложила плед на складном столике, расставила цветы, книги сложила стопкой. Пристроила табличку, написанную от руки фломастером: «КНИГИ от 10 руб, ЦВЕТЫ от 100 руб». Села на раскладной стульчик, поправила шарф, сложила руки на коленях.

Рынок оживал. Люди шли, несли сумки, торговались, перекрикивались. Кто-то останавливался у её столика, листал книги, качал головой и шёл дальше. Кто-то спрашивал цветы, но, узнав цену, отказывался.

– Дорого, бабуль, – сказала молодая женщина с коляской, разглядывая герань.

– Так сама растила, – ответила Анна Сергеевна. – Вон, гляньте, какие листья сочные. Весь год цвести будет.

Женщина покачала головой и покатила коляску дальше.

Анна Сергеевна вздохнула, поправила шарф. Холод пробирался под пуховик, ноги в старых ботинках начинали зябнуть. Она пошевелила пальцами в варежках – двигаются, хорошо.

Мимо прошёл мужчина в кожаном пальто, бросил взгляд на книги, взял в руки Тютчева.

– О, старик, – сказал он, усмехнувшись. – А кто сейчас это читает?

– Кому надо, тот читает, – тихо ответила Анна Сергеевна.

Мужчина пожал плечами, положил книгу на место и ушёл.

К обеду продалось три книги – две на десять рублей и одна на двадцать. И один цветок, мелкую фиалку, купила девочка-подросток: «Бабушке на день рождения, она такие любит». Анна Сергеевна завернула фиалку в газету, взяла деньги – сто рублей – и спрятала их во внутренний карман, где лежал конверт с пенсией.

Сто тридцать рублей сверху. Хорошо.

Она достала из сумки бутерброд с хлебом и плавленым сыром, откусила маленький кусочек, запила чаем из термоса. Чай был уже тёплый, почти холодный, но пить можно.

Вдруг рядом с её столиком раздался оглушительный рёв двигателя, и всё вокруг заволокло выхлопными газами.

Сеня злился.

С самого утра всё шло не так. Сначала кофемашина сломалась – пришлось пить растворимый, от которого его мутило. Потом позвонил отец и напомнил про ужин с китайцами, добавив: «И приведи себя в порядок, а то смотреть на тебя стыдно». Потом выяснилось, что редкий сорт кофе, который он заказал из Италии, застрял на таможне, и единственное место в Москве, где его можно было купить, находилось на каком-то дурацком рынке на окраине.

Навигатор привёл его в лабиринт железных рядов, заставленных коробками и старыми машинами. Сеня выругался, выкрутил руль, объезжая лужу, и припарковался прямо у входа, перегородив полдороги. Плевать.

Он вышел из машины, брезгливо огляделся. Под ногами хлюпала какая-то жижа, пахло гнилой капустой и дешёвым табаком. Бабки в платках, мужики в телогрейках, грязь, нищета.

Сеня пошёл, стараясь не наступать в лужи. Белые кроссовки за триста евро мгновенно покрылись грязными брызгами. Он снова выругался.

И тут – задел ногой какой-то ящик.

Ящик покачнулся, упал, и из него с жалобным звоном посыпались глиняные горшки. Три, четыре – они разбивались о мокрый асфальт, и из каждого вываливался комок земли с корнями и ярко-розовыми цветами.

Сеня замер.

За ящиком, на складном стульчике, сидела старуха. Она смотрела на разбитые цветы, и в глазах у неё было столько боли, будто у неё самой что-то разбилось внутри.

– Твою мать, – выдохнул Сеня.

Бабка поднялась со стульчика, медленно, держась за поясницу. Подошла к разбитым горшкам, присела на корточки, начала собирать осколки.

– Простите, – сказал Сеня. – Я не специально. Я сейчас…

Он полез во внутренний карман, достал бумажник. Купюры там лежали толстой пачкой – он всегда носил с собой наличные, отец учил.

– Сколько? – спросил он, вытаскивая несколько тысячных. – Тысячи хватит? Пять?

Бабка не отвечала. Она собирала осколки, аккуратно, бережно, как будто это были не черепки, а что-то живое. На одном из них выступила кровь – порезалась.

– Да оставьте вы! – не выдержал Сеня. – Я же говорю – заплачу. Вот, держите.

Он протянул ей несколько купюр. Бабка подняла голову, посмотрела на него. Глаза у неё были светлые, выцветшие, но в них не было злости – только усталость и ещё что-то, отчего Сеня вдруг почувствовал себя маленьким и виноватым.

– Деньги – бумага, – тихо сказала она. – А цветы завяли. Ты не расстраивайся, сынок. Я новые посажу.

Она прижала к порезанному пальцу кусок газеты, остановить кровь. На валяющейся возле цветов странице книги Сеня успел прочитать: «Нам не дано предугадать…».

– Живые души, – сказала бабка, кивая на разбитые цветы. – Они же живые. Как их деньгами мерить?

Сеня стоял, не зная, что делать. Тысячные купюры в руке казались теперь липкими, грязными. Он сунул их обратно в карман, потом достал снова.

– Возьмите хоть на новые горшки, – сказал он, протягивая деньги.

Бабка покачала головой.

– Не надо, сынок. Иди с миром. Ишь, замёрз весь, нос красный. Иди, иди.

Она отвернулась и продолжила собирать осколки.

Сеня постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл прочь. Про кофе он забыл. Про всё забыл. В голове крутились её слова: «живые души», «не расстраивайся», «деньги – бумага».

Он сел в машину, долго сидел, глядя перед собой. Потом завёл двигатель и уехал.

Весь оставшийся день лицо этой бабки стояло у него перед глазами. И руки её, узловатые, в пятнах, собирающие осколки. И кровь на газете. И цветы, ярко-розовые, на сером асфальте.

Он пытался заглушить это виски, но виски не помогал. Пытался девушками, но они были пустыми, как те самые горшки. Пытался просто лежать и смотреть в потолок – но перед глазами всё стояла она.

«Живые души».

– Идиотка старая, – сказал он вслух в пустой квартире. – Святая дура.

Но почему-то именно эти слова – «святая дура» – прозвучали как самое страшное оскорбление самому себе.

ГЛАВА 4

Капуста и икра

Дома пахло щами.

Анна Сергеевна разулась у порога, повесила пуховик на гвоздик, пристроила сумку в угол. Кошки уже крутились под ногами, выписывая голодные круги: Муся – с достоинством, Рыжик – с нахальством, Черныш – по периметру, делая вид, что он тут вообще случайно.

– Сейчас, сейчас, ироды, – сказала она, проходя на кухню.

Палец под бинтом саднил. Она размотала газету, посмотрела: кровь остановилась, но порез был глубокий, края разошлись. Надо бы йодом прижечь, да йод в ванной, а идти лень. Она приложила свежий кусочек бинта, замотала поплотнее – и ладно. Заживёт.

Первым делом – кошки. Анна Сергеевна открыла банку с кормом, и в ту же секунду Рыжик оказался у миски, будто телепортировался. Муся подошла степенно, села рядом, ждала, пока положат. Черныш застыл в дверях, следил настороженно.

– На, рыжий, подавись. Мусе – побольше, ты у нас умница. А ты, Черныш, иди сюда, не бойся, никого нет.

Черныш не пошёл. Он вообще последнее время сторонился, шипел на Рыжика, а на Анну Сергеевну смотрел с подозрением. Стареет, наверное, или просто характер такой – кошачья душа тёмная.

Она поставила ему миску отдельно, в угол, где он любил есть в одиночестве. Черныш подошёл, понюхал, покосился на неё жёлтым глазом и принялся есть, то и дело поглядывая, не подкрадывается ли кто.

Анна Сергеевна села на табуретку, посмотрела на свои руки. Руки были старые – в пигментных пятнах, с узловатыми венами, с обломанными ногтями. Она пошевелила пальцами – слушаются. Значит, жить можно.

Завтра снова на рынок. Завтра воскресенье, народу должно быть больше. Надо взять те книги, что сегодня не продались, и ещё пару горшков с геранью – эту, самую пышную, жалко, но деньги нужны.

Она вздохнула и пошла к стопке книг, оставшихся после рынка. Тютчев, Довлатов, детектив – все вернулись с ней. Люди нынче не читают, всё больше в телефонах сидят. А книги жалко, они же живые, в каждой – чья-то душа.

Она перебирала их, гладила корешки, вдыхала запах старой бумаги. В детективе кто-то оставил закладку – старый трамвайный билет, пожелтевший, с надписью карандашом: «Купить молоко». Анна Сергеевна улыбнулась, погладила билет пальцем. Кто-то читал, отвлёкся, записал, что надо купить, и забыл. А билет остался. И теперь она держит его в руках, и через этот клочок бумаги чувствует того, давно ушедшего человека.

– Господи, – прошептала она, – как же вы все там? Живы ли?

Мысли свернули не туда. Она тряхнула головой, сложила книги аккуратной стопкой на тумбочку. Завтра решим.

На кухне закипел чайник. Анна Сергеевна налила себе чаю, села к столу. Щи ещё со вчера стояли в кастрюльке, она налила полтарелки, отломила хлеба. Ела медленно, смакуя. Хорошие щи, наваристые, капуста мягкая, картошка разварилась. Серёжа любил такие.

Кошки, наевшись, разбрелись кто куда. Рыжик улёгся на подоконник, прямо на газету, и щурился на закат. Муся запрыгнула на колени, заурчала. Черныш ушёл в комнату, залез под кровать – отсыпаться.

Анна Сергеевна сидела, пила чай, гладила Мусю, и в голове медленно прокручивалось сегодняшнее. Мальчик тот, с пустыми глазами. Деньги кидал, а сам не знал, зачем. Может, он и не виноват, что такой – жизнь научила. Может, у него никого нет, как у неё. Только деньги и есть.

– Господи, – прошептала она, – помоги ему. Хоть чуть-чуть. Хоть глазком дай увидеть, что не в деньгах счастье.

Муся урчала, щи остывали, за окном темнело. Обычный вечер обычной старой женщины в обычной маленькой квартире.

Ничего особенного.

Кроме того, что где-то на другом конце города, в ресторане с белыми скатертями и хрустальными люстрами, тот самый мальчик сидел над тарелкой с чёрной икрой и не мог проглотить ни куска.

– Вы не голодны, Арсений Павлович? – официант склонился над столом, улыбаясь профессиональной улыбкой.

– Нет, – ответил Сеня. – Всё нормально.

Официант кивнул и исчез, беззвучно, как тень.

Сеня смотрел на тарелку. Чёрная икра, золотая ложка, тонкие блинчики, сметана в серебряной розетке – всё, как любит отец. Ровно то, что нужно, чтобы показать статус.

Ему было тошно.

Он попробовал – икра таяла на языке, оставляя солоноватый привкус моря, но внутри ничего не отзывалось. Он отложил ложку, отпил минералки.

Перед глазами стояло другое: разбитые горшки на мокром асфальте, старуха в вязаной шапке, кровь на газете. И слова: «Живые души. Как их деньгами мерить?»

– Чёрт, – сказал он вслух.

Рядом за соседним столиком кто-то обернулся. Сеня сделал вид, что смотрит в телефон.

Телефон завибрировал – отец. Он сбросил. Через минуту эсэмэска: «Ты где? Я жду отчёт по учёбе. Завтра перезвони».

Сеня усмехнулся. Отчёт по учёбе. Отец до сих пор не понял, что он уже полгода как не появлялся в Лондоне, или делал вид, что не понимает, лишь бы формальность соблюсти.

Он положил телефон на стол и снова уставился в икру. Вдруг ему показалось, что от неё пахнет… капустой? Он принюхался – нет, конечно, это невозможно. Но запах стоял в носу, навязчивый, домашний, капустный.

Щи, – подумал он. – У неё, наверное, щи были. В кастрюльке старой.

Он зажмурился, потряс головой. Что за чушь лезет?

Но образ не уходил. Старуха с узловатыми руками, собирающая осколки. И взгляд её – усталый, но не злой. И слова: «Не расстраивайся, сынок».

– Официант, – позвал Сеня. – Уберите. И счёт.

– Но вы же ничего не ели…

– Уберите, я сказал.

Он расплатился, вышел на улицу. Вечерняя Москва гудела, светилась огнями, пахла бензином и мокрым асфальтом. Сеня стоял у входа в ресторан, смотрел на проезжающие машины, и вдруг понял, что не хочет домой.

Домой – это в пустоту. В хром и стекло. В тишину, которую нарушает только гул кондиционера.

Он сел в машину, завёл двигатель, но не поехал. Сидел, сжимая руль, и думал.

О чём? Он и сам не знал. Просто думал.

Телефон зазвонил снова. Отец.

Сеня ответил.

– Да.

– Ты где? – голос отца был раздражённым. – Я звонил, ты не брал.

– В ресторане был.

– Один?

– Один.

Пауза. Отец явно считал до трёх.

– Арсений, – сказал он наконец, – завтра ужин с китайцами. Не подведи. Надень костюм, будь вежлив. Они важные партнёры.

– А если я не хочу?

– Что значит – не хочешь? – голос стал жёстче. – Ты вообще когда-нибудь хочешь то, что надо?

– А ты когда-нибудь спрашивал, чего хочу я?

– Ты хочешь жить, как живёшь? – отец почти кричал. – На мои деньги, в моей квартире, на моей машине? Хочешь? Тогда делай, что говорят.

Сеня молчал. В груди закипало что-то горячее, злое, он чувствовал, как сжимаются кулаки на руле.

– Я не твоя собственность, – сказал он сквозь зубы.

– А кто ты? – отец усмехнулся. – Скажи мне, кто ты без моих денег?

– Никто, – ответил Сеня. – Я никто. И ты сделал меня никем.

Он нажал отбой и выключил телефон.

В машине стало тихо. Только двигатель урчал ровно, тепло, и вдруг Сеня вспомнил, что дядя Петя говорил: «Машина – она живая. С ней разговаривать надо».

– Заткнись, – сказал он машине. И сам не понял, кому – дяде Пете или себе.

Он всё-таки поехал домой. Въехал в подземный паркинг, поднялся на лифте, вошёл в квартиру. Холодный свет включился сам, когда он переступил порог. Умный дом.

Сеня прошёл в гостиную, сел на диван. Посмотрел на стены, на картину, купленную за бешеные деньги на аукционе, – она ничего не значила, просто висела. На книжный шкаф, где стояли дорогие издания в кожаных переплётах, которые он никогда не открывал.

Ему вдруг захотелось простого. Деревянного стола. Чашки с отбитой ручкой. Кошки, которая запрыгнет на колени и заурчит.

– Дурак, – сказал он вслух. – Чего тебе не хватает?

Но ответа не было.

Анна Сергеевна легла рано.

Кошки уже расселись по местам: Муся на кровати, Рыжик на кресле, Черныш под кроватью. Она надела ночную рубашку, ту самую, ситцевую, с цветочками, которую носила уже лет двадцать, и забралась под одеяло.

Рядом на тумбочке лежал томик Тютчева. Она взяла его, открыла наугад. Те же строки:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовётся, —

И нам сочувствие даётся,

Как нам даётся благодать.

Она перечитала их несколько раз. Слова были простые, понятные, и в них было что-то успокаивающее. Будто кто-то большой и добрый гладит по голове и говорит: «Всё правильно, всё так, как надо».

– Благодать, – прошептала она. – Хорошее слово.

Она положила книгу на грудь, закрыла глаза. Муся придвинулась ближе, заурчала. За окном шуршал дождь. Где-то далеко проехала машина.

Анна Сергеевна думала о завтрашнем дне. О том, что надо встать затемно, что на рынке будет холодно, что хорошо бы продать хоть что-то. О том, что корм кончается, а денег осталось в обрез.

Но эти мысли были привычными, они не тревожили, они просто были – как дыхание, как биение сердца.

И ещё она думала о том мальчике. О его пустых глазах. О том, как он совал ей деньги, не понимая, что они не главное.

– Господи, – прошептала она в темноту, – сохрани его. Пусть найдёт, чего ищет.

Она не знала, что он ищет. Но почему-то была уверена – он ищет.

Книга на груди чуть заметно поднималась и опускалась от дыхания. Муся урчала. Рыжик во сне дёргал лапой – наверное, ловил мышей. Черныш из-под кровати следил за её дыханием жёлтыми глазами.

Анна Сергеевна засыпала, и последней мыслью было: «А ведь хорошо. Хорошо, что есть кошки. Хорошо, что есть книги. Хорошо, что есть завтрашний день».

Она не знала, что завтрашний день принесёт ей встречу, которая изменит всё. Но Таверна уже знала.

В углу кухни мерцание стало чуть ярче, чуть теплее. Оно пульсировало в такт дыханию спящей женщины, и в этом пульсе было обещание.

Скоро.

Скоро дверь откроется.

ГЛАВА 5

Анна Сергеевна

Она проснулась оттого, что сердце колотилось слишком громко.

В комнате было темно – только бледный квадрат от уличного фонаря дрожал на потолке, и в этом дрожащем свете тени казались живыми, шевелились по углам. Анна Сергеевна приподнялась на локте, прислушалась.

Тишина.

Муся спала рядом, тёплая, урчащая во сне. Рыжик свернулся калачиком в ногах. Черныша не было видно – наверное, ушёл на кухню, сторожить ночь.

Анна Сергеевна легла обратно, закрыла глаза. Но сон не шёл. Мысли ворочались, как тяжёлые камни, – о завтрашнем дне, о деньгах, о корме, о том, что скоро зима, а ботинки старые, подошва прохудилась. И о том мальчике, с пустыми глазами. Почему-то он не выходил из головы.

Она повернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка. Муся недовольно дёрнула ухом, но с места не сдвинулась.

И вдруг – сквозь закрытые веки – она увидела свет.

Не резкий, не яркий, а мягкий, тёплый, какой-то… домашний, что ли. Анна Сергеевна открыла глаза и замерла.

В углу кухни, там, где висело полотенце и стояла кастрюля с цветком, мерцало.

Это было похоже на светлячка, которого она видела в детстве, в деревне, – только больше, ровнее. Свет пульсировал медленно, в ритме сердца, и от него шло тепло – настоящее, живое тепло.

Анна Сергеевна села на кровати. Сердце заколотилось ещё громче.

– Муся, – прошептала она, – ты видишь?

Муся открыла глаза, посмотрела на мерцающий угол долгим жёлтым взглядом, потом перевела его на хозяйку. И в этом взгляде было что-то странное – будто кошка знала то, чего не знала Анна Сергеевна.

– Господи, – прошептала Анна Сергеевна, – что же это?

Свет не исчезал. Он становился чуть ярче, чуть теплее, и в нём угадывались очертания – не то двери, не то окна, не то просто проёма в никуда.

Анна Сергеевна опустила ноги с кровати, нащупала тапки. Встала. Муся спрыгнула следом, пошла рядом, тесно прижимаясь к ногам.

Она прошла в комнату, где на серванте стояла фотография Серёжи. В темноте стекло отсвечивало, но она видела его лицо – молодое, живое, улыбающееся. Её мальчик.

Руки сами потянулись к ящику, где лежали свечи – церковные, тонкие, купленные когда-то на Крещение. Она достала одну, чиркнула спичкой. Пламя дрогнуло, заметалось, потом выровнялось, осветило лицо на фотографии.

– Серёженька, – прошептала Анна Сергеевна, и голос её дрогнул. – Сынок… мне так страшно.

Она прижала фотографию к груди. Стекло было гладким, прохладным, и через него – или ей казалось? – она чувствовала тепло его рук, тех самых, маленьких, которые когда-то обнимали её за шею и шептали: «Мамочка, я тебя люблю».

– Я не знаю, что там, – продолжала она шёпотом, глядя на мерцающий угол. – Но если ты там… если ты видишь… проводи меня. Не оставляй одну.

Свеча в руке дрожала, воск капал на пол, застывал белыми слезинками. Запах воска смешивался с запахом валерианы, которой она капала кошкам, и от этого кружилась голова, или, может, не от этого.

Она поставила свечу на сервант, рядом с фотографией. Пламя отражалось в стекле, и казалось, что Серёжа ей подмигивает – живой, настоящий, здесь.

Анна Сергеевна глубоко вздохнула, перекрестилась.

– Господи, благослови.

И пошла на кухню.

Муся шла рядом, не отставала. Рыжик, проснувшись, спрыгнул с кровати и потрусил следом. Даже Черныш вылез из-под кровати и замер в дверях, глядя жёлтыми глазами.

Свет в углу стал ярче. Теперь уже точно можно было разглядеть – это был проём. Дверной проём, которого раньше здесь не было. И за ним – не стена соседней квартиры, а что-то другое. Светлое. Тёплое. Живое.

Пахло оттуда деревом и дымом, и ещё чем-то забытым, детским – молоком, кажется, или свежим хлебом.

Анна Сергеевна подошла ближе. Проём пульсировал, дышал, и в этом дыхании был ритм – ровный, спокойный, как у спящего человека.

Она протянула руку. Пальцы коснулись… воздуха. Но воздух был плотным, тёплым, почти осязаемым. Он обтекал руку, ласкал кожу, звал.

– Кто там? – спросила она тихо.

Ответа не было. Но было приглашение – без слов, без звуков, просто чувство, что там её ждут.

Она обернулась на кошек. Они сидели в ряд: Муся – ближе всех, Рыжик – чуть поодаль, Черныш – в дверях. Все смотрели на неё. И во взглядах их не было страха. Было что-то другое – одобрение, что ли?

– Вы со мной? – спросила она.

Муся шагнула вперёд, села у самого проёма и посмотрела на хозяйку так, будто говорила: «Иди, я за тобой».

Анна Сергеевна перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле, но странное дело – страха не было. Было волнение, трепет, но не страх.

Она ещё раз перекрестилась, поправила халат, одёрнула ночную рубашку – и шагнула в свет.

Проём принял её, как принимает вода – мягко, бережно, обволакивая. На секунду всё исчезло: квартира, кошки, ночь. Остался только свет – тёплый, золотистый, и запах – дерева, дыма, и ещё чего-то неуловимого, отчего защипало в носу и захотелось плакать.

А потом свет расступился, и она увидела…

…Зал.

Большой, с высоким потолком, с камином, в котором весело потрескивали дрова. С креслами, обитыми тёмной тканью, с диванами, на которых сидели люди – странные, необычные, но почему-то сразу показавшиеся родными.