Одиночка

Его вывели в коридор. Воздух здесь всегда пах хлоркой, потом и страхом. Сегодня к этому миксту добавился новый оттенок – электрического напряжения. По коридору вели и других. Лео видел знакомые лица из библиотеки, с рабочих команд. Все молчали. В их глазах читалась не покорность, а та же самая вымороженная пустота. Перераспределение, – подумал Лео. Значит, где-то стало ещё теснее.

Его погрузили в «автозак» – старую, раскрошенную фургон-будку с решёткой вместо окон. Мотор зарычал, и они тронулись в путь, увозя его от единственного места, которое он за девять лет мог назвать хоть каким-то подобием дома.

Виктор (№5)

В тюрьме «Блэкторп» дисциплина ещё держалась на страхе перед особыми мерами. Но и здесь трещины были видны невооружённым глазом. Виктор не спал. Он сидел на краю своей койки в камере-одиночке, спиной к стене, и наблюдал за лучом пыли, танцующим в свете одинокой лампочки. Он размышлял о природе института заключения как о гипертрофированной форме социального лицемерия. Государство, само будучи монополистом на насилие, карает отдельных субъектов

за его применение. Ирония была восхитительной.

Дверь открылась. Вошёл начальник смены, за ним – два крупных надзирателя.

– Собирайся, Грей. На выход.

Виктор медленно повернул голову. Его глаза, светло-голубые и прозрачные, как лёд, безмятежно встретились с глазами начальника.

– Куда путь держим, хранитель мой? На прогулку в более живописные места?

– Молчать. Встать.

Виктор поднялся. Его движения были плавными, почти изящными, не свойственными обитателю камеры. Он взял с тумбочки единственную ценную вещь – кожаный блокнот, испещрённый ровными строчками. Больше ничего.

– Интересно, – сказал он, следуя за конвоем по коридору, – кульминация системного коллапса часто принимает форму принудительной миграции маргинальных элементов. Куда выселяют ненужное, начальник?

Надзиратель молча ткнул его дубинкой в спину. Виктор лишь улыбнулся. Новый этап эксперимента начинался. Он чувствовал это в воздухе. Воздухе общего распада.

Финч (№73)

Тюрьма «Гринхейвен» была адом для таких, как он. Здесь выживали не умом и не силой, а умением стать ничто. Финч был мастером в этом. Он съёжился под нарами в своей общей камере, зарывшись лицом в вонючий матрас, когда дверь распахнулась.

– Семьдесят третий! Выходи!

Он затрясся. Нет. Не сейчас. Не его. Может, пронесёт. Он притворился спящим. Его выдрали из-под нар, волоком потащили по бетонному полу. Он захныкал, завопил, цепляясь за дверной косяк.

– Нет! Пожалуйста! Я ничего! Я болен! У меня… права!

Надзиратель, мужик с лицом, на котором вечность отработала смену, просто плюнул.

– Твои права кончились, мразь. Тебе выпал шанс. Счастливый билет.

Финча, всхлипывающего, выволокли в коридор. Он видел, как ведут и других. Не слабаков, как он. Здоровенных, злых, с глазами волков. Страх сдавил ему горло ледяным комом. Их ведут на убой. И его – тоже. Единственная мысль, пронзившая панику, была ясной и острой: Спрятаться. Надо спрятаться.

Майлз (№42)

Тюрьма «Донкастер» была местом, где ломали. Майлза сломать не смогли, но согнули под прямым углом. Он работал во дворе, в так называемой «мастерской»

– собирал разные поделки из древесины, которые никто никогда не купит. Работа была монотонной, почти медитативной. Она позволяла не думать.

Когда к нему подошли, он даже не вздрогнул. Просто опустил отвертку и посмотрел вопросительно.

– С вещами, Майлз. Вызов.

Он кивнул, вытер руки о робу. Его «вещами» были пара носков да фотография роты, где он ещё был капралом, а не предателем в глазах системы. Он видел, как забирают других. Группами. Не для карцера. Для чего-то большего. Он оценил охрану – усиленную, в шлемах, с нестандартным оружием. Это была не ротация. Это была спецоперация по эвакуации.

В грузовике он сидел напротив трясущегося, воющего человечка (Финча) и смотрел на высокого мужчину с уставшими, но живыми глазами (Лео). Тот смотрел в окно, но не тупо, а изучающе. Майлз отметил про себя: «Наблюдатель. Не паникёр. Возможный актив». Он начал подсчёт ресурсов в новой, неизвестной операции. Люди – главный ресурс.

Алиса Солсбери (№3)

Её тюрьма называлась «Мортон-Холлоу для лиц повышенного социального риска». Красивое название для электронной клетки. Её камера была чуть лучше других – не из милосердия, а из-за боязни, что она взломает что-нибудь ещё прямо из-за решётки. Она почти собрала радиоприёмник из подручных предметов и проводов от наушников, когда дверь открылась без стука.

Вошли две надзирательницы. В их глазах читалась не злоба, а странная, липкая жалость, словно они смотрят на лабораторное животное перед опытом.

– Собирайся, Солсбери. Переводим.

Алиса похолодела. Они использовали её настоящую фамилию. Её не называли так с момента осуждения.

– Куда? По какому приказу? Я – статья 14, политическая, я должна быть в другом…

– Приказ есть приказ. Быстро.

Они не дали ей ничего взять. Вывели в коридор, где уже стояли другие женщины

– не политические. Уголовницы. Они смотрели на хрупкую фигурку в очках с плохо скрытым презрением. Алиса почувствовала, как мир, и без того шаткий, рухнул окончательно. В системе произошёл фатальный сбой. Её вычеркнули из одного списка и вписали в другой. И это было страшнее любого приговора.

Крейг Доннован, («БРОНЯ» №11)

Его не просто вызвали. За ним пришли в камеру лично начальник тюрьмы и незнакомец в дорогом, но неброском костюме. Сам факт такого визита говорил о многом.

– Донован. Поговорить.

«Броня» молча проследовал за ними в кабинет, минуя изумлённые взгляды надзирателей. В кабинете пахло дорогим кофе и властью.

Незнакомец, представившийся мистером Смитом, говорил мало и по делу.

– Новое место. Сто человек. Правила… особые. Нужен человек, который может обеспечить порядок, контроль. И зрелище. Ты знаешь, что такое зрелище.

«Броня» молча слушал, его каменное лицо ничего не выражало.

– Что я получу?

– Шанс. Больше, чем у других. И возможность взять двух своих. Для… поддержания порядка.

«Броня» понял. Его нанимали как быка-погонщика для стада, которое ведут на бойню. Но быку тоже могут перерезать глотку.

– Гарантии?

– Никаких гарантий, Донован. Только знание. Знание того, что ты не слепой, как они. Что у тебя будет команда. И что мы будем… наблюдать с интересом.

Проявишь себя – выйдешь сухим из воды.

Это была не сделка. Это был намёк. «Броня» кивнул. Он всегда понимал язык силы и выгоды. Он выбрал двоих – Паука и Болта. Верных, тупых и жестоких. Им он сказал только: «Держитесь меня. Выживем». Они, конечно, поверили. Они всегда верили в его силу.

Поезд

Всех их – сто отобранных душ – свели в одно место: на заросшую бурьяном, полуразрушенную товарную станцию. И показали их транспорт.

Товарный поезд. Не пассажирский. Вагоны-теплушки с едва приваренными решётками на крошечных окошках. Дым из трубы локомотива стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом. Картина была вырвана из архивных кадров самой мрачной истории.

Их погнали внутрь. Толкали, кричали. Лео, втиснутый в толпу, мельком увидел, как Майлз кивает ему почти незаметно: «Видишь?» Он видел. Видел, как Виктор садится в центре вагона с видом учёного, попавшего в интереснейшую среду.

Видел, как «Броня» обосновывается со своими людьми, как хищник, занимающий лучшую часть логова. Видел Алису, съёжившуюся в углу. Видел Финча, который уже рыдал, уткнувшись лицом в колени.

Когда двери с оглушительным лязгом захлопнулись, тьма стала почти физической субстанцией. Лишь тонкие лучики света из-под потолка прорезали её, выхватывая из мрака отдельные лица: застывшую маску ужаса, сжатые в молитве губы, безумно бегающие глаза. Кто-то сразу начал метаться, натыкаясь на других, вызывая сдавленные ругательства и толчки. «Сиди, чёрт!», «Куда прешь!» – шипели в темноте.

Путешествие длилось вечность, измеряемую не часами, а нарастающей паникой. Без воды, в духоте, люди начали сдавать. Сначала тихо: кто-то плакал, кто-то бормотал молитвы. Потом громче. В соседнем углу вспыхнула драка – двое боролись за место у щели в стене, через которую тянуло свежим воздухом. Это была первая, жалкая битва за ресурс. Она закончилась так же быстро, как и началась: более крупный мужчина просто ударил соперника головой о стену. Тот осел без звука. Больше никто не претендовал на ту щель.

Вагон был рассчитан на перевозку скота, и обращались с ними соответственно. Воздух внутри уже был спёртым и густым, пахнущим потом, мочой и страхом предыдущих «партий». Металлические стены, испещрённые царапинами и ржавыми подтёками, местами блестели – их пытались отполировать до зеркального блеска отчаянные пальцы тех, кто ехал здесь до них. Лео заметил несколько выцарапанных надписей: «Клара», «помни», «ад». Последняя была процарапана так глубоко, что сквозь краску проступил металл.

Лео нашёл место у стенки, прижался спиной к холодному металлу. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля – никто не мог подкрасться сзади. Рядом, тяжело дыша, опустился на корточки Майлз.

Лео сидел с закрытыми глазами, но не спал. Он мысленно проигрывал возможные сценарии. Около сотни человек. Закрытая территория. Цель? Его инженерный ум выстраивал модель, но в этом сдавленном месте не приходило ничего в голову.

Рядом Майлз дремал урывками, солдатским сном – тело расслаблено, сознание начеку. Каждый резкий звук заставлял его глаза мгновенно открываться, взгляд становился острым, сканирующим.

Алиса, в своём углу, совершала свою тихую работу. В кармане робы, куда не долезли при обыске, у неё был спрятан крошечный кусок медной проволоки, вытащенный из тюремной розетки месяцы назад и обломок пластика от расчёски. Слепые, дрожащие пальцы в темноте соединяли их, нащупывая форму, создавая в уме схему. Она не знала, что может выйти из этой импровизированной отмычки, но сам процесс конструирования, созидания чего-то – пусть и безумного – был якорем в нарастающем хаосе. Она собирала мысленный список: камеры, датчики, система связи. Враг был цифровым. А значит, у него были уязвимости.

А где-то в другом конце вагона, под лавкой, притворившись мусором, лежал Финч. Он не думал о схемах или стратегиях. Его сознание сузилось до одной, животной мантры: «Не заметить. Не шевелиться. Стать пустым местом». Он слышал все звуки, каждый стон, каждый удар. И с каждым из них его собственная решимость стать

невидимым крепла, кристаллизовалась в чистый, первобытный страх, который был единственным его союзником.

– Видишь охрану на вышках? – тихо, почти беззвучно спросил солдат. Его губы едва шевелились.

– Да, – так же тихо ответил Лео. – Снайперские винтовки. Прожектора полного охвата.

– Значит, побег – не вариант. По крайней мере, не сразу. – Майлз говорил отрывисто, как докладывал.

Лео прильнул к щели. На горизонте, в багровом свете умирающего дня, вырастали чудовищные очертания заброшенного металлургического гиганта – завода

«Вулкан». Он слышал, как рядом тяжко дышит Майлз.

– Инженер?

Голос был тихим, но твёрдым. Лео повернулся.

– Да. Лео.

– Майлз. Думаешь, они построили нам новую тюрьму?

Лео покачал головой, не отрывая взгляда от приближающихся индустриальных руин.

– Нет. Они построили нам могилу. Или… арену.

– А чем они отличаются? – хрипло спросил Майлз.

– В могиле лежат все, – тихо ответил Лео. – На арене кого-то заставляют сражаться для потехи других.

Он не знал, насколько точен будет его прогноз. Но холодный расчет в его голове уже начал работу. Сто человек. Закрытое пространство. Ограниченные ресурсы. Цель организаторов?

А Виктор в полумраке открыл свой блокнот и мысленно вывел: «Начало. Естественный отбор в искусственно созданных условиях социального коллапса. Испытуемые помещены в герметичную среду под давлением. Любопытно, какие формы примет их борьба за существование».

Снаружи, на вышке у ворот завода, охранник щёлкнул тумблером. По всему периметру «Вулкана» с низким гудом включились прожекторы, прорезая сгущающиеся сумерки. Арена была освещена.

Голос в рации у начальника караула произнёс чётко и бесстрастно:

– Пакет доставлен. Стартовое время – 18:00. До начала Бойни – сорок семь минут. Включайте трансляцию.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ВУЛКАН

Путешествие в душном чреве товарного вагона, длившееся вечность, измеряемую нарастающим смрадом, паникой и уже пролитой кровью, наконец закончилось.

Поезд, словно уставший зверь, вполз на территорию завода, как старая, больная змея в свою нору. Рельсы, ржавые и поросшие бурьяном, вели через арку в кирпичной стене, которую когда-то красили в зелёный, а теперь покрывали слои граффити и копоти. Лео, не отрываясь от окошка, видел, как мимо проплывали не просто разрушенные цеха, а слои истории, намертво сросшиеся с ржавчиной. Вот участок стены, где граффити анархистов (ещё читалось «СОЛИДАРНОСТЬ») было перечёркнуто свастикой, нанесённой, судя по выцветанию краски, уже давно. А поверх неё – яркие пузыри лондонского стрит-арта нулевых: улыбающиеся смайлы и похабные надписи, которые теперь тоже блекли. Место было многослойным трупом, и их привезли, чтобы добавить новый, кровавый слой.

Торможение было настолько резким, что несколько человек, не удержавшись, рухнули вперёд. Раздался лязг тел, сдавленные крики, чья-то приглушённая ругань. Потом – тишина, густая и липкая, нарушаемая только прерывистым дыханием сотни грудей. Они не ели и не пили с самого утра – это было частью плана. Голод и жажда – первые дрессировщики, снимающие с души тонкий лак цивилизации. Когда двери вагона с оглушительным грохотом отъехали, ворвавшийся свет прожекторов был не просто ослепительным. Он был хирургическим. Он резал глаза, выжигал остатки зрения, оставляя на сетчатке только зелёные и красные пятна. Лео зажмурился, и в этой мгновенной слепоте его другие чувства обострились до боли. Он услышал масштаб: эхо шагов по бетону, лязг оружия, тихий гул генераторов где-то в глубине. Он ощутил холодный, влажный воздух, пахнущий озоном, металлом и… антисептиком? Странно. Он понял: это не перевод в новую тюрьму.

Когда зрение вернулось, картина оказалась страшнее, чем он ожидал. Это был не просто строй автоматчиков. Это был спектакль, тщательно отрепетированный.

Солдаты стояли не просто с оружием наизготовку. Они стояли в идеально ровном строю, в полной тактической экипировке, лица скрыты масками, прицелы красными точками лазеров уже метили в толпу. Их абсолютная неподвижность была страшнее любой угрозы. Они были частью механизма, бездушными шестернями. И их было слишком много для простого конвоя.

– Все наружу! Построиться в одну шеренгу! Немедленно!

Голос, который раздался не от людей, а из чёрных репродукторов, укреплённых на столбах, был безупречно чистым, бархатным и абсолютно лишённым души. Голос телеведущего, объявляющего о розыгрыше лотереи.

Сопротивляться было немыслимо. Заключённые, ослеплённые, оглушённые, поползли, как стадо, наружу, спотыкаясь на высоком пороге. Лео выбрался, втянув в лёгкие ледяной воздух, и тут же ощутил всю полноту.

Они стояли в огромном, как собор, цеху. Высота потолков терялась в темноте, где поблёскивали лишь ржавые фермы мостовых кранов. По стенам, на высоте пятнадцати метров, шла галерея с перилами. И там, в тени, стояли люди. Не солдаты. Люди в гражданском, с планшетами, с биноклями. Наблюдатели. Зрители. Их выстроили в неровную шеренгу лицом к стене, на которой висел огромный, забранный в решётку экран. Он был чёрным.

– Добро пожаловать на завод «Вулкан», – зазвучал тот же бархатный голос. – Ваш новый, временный дом. Надеюсь, вам понравится наше… гостеприимство.

В голосе слышалась лёгкая, ядовитая усмешка.

– Для удобства управления и для вашей же безопасности, каждому из вас будет выдан индивидуальный датчик жизнедеятельности. Он вживляется подкожно.

Попытка извлечь его приведёт к разрыву капсулы с быстродействующим цианистым составом. Не пытайтесь быть умнее системы. И номер на вашей одежде.

Из-за строя солдат вышли люди в белых халатах, больше похожие на лаборантов, чем на медиков. В руках у них были странные устройства, похожие на большие степлеры с длинными иглами, и коробки с чем-то чёрным и пластиковым.

– Пожалуйста, не двигайтесь. Это не больно.

Это была ложь. И она была настолько циничной, что даже у самых отупевших от страха вызвала новый виток паники. «Не больно» – это было сказано тем же тоном, каким говорят ребёнку перед прививкой. Но здесь не было детей. Здесь были взрослые мужчины и женщины, для которых боль была давно привычным спутником. И всё же…

Процедура была быстрой, отлаженной и унизительной. Лаборанты в белых халатах (их лица были скрыты хирургическими масками и щитками, глаза пустые) работали как на конвейере. Одного из заключённых, крупного мужчину с татуировками, который попытался вырваться, просто оглушили ударом электрошокера в спину, и вживили датчик в его обмякшее тело.

Лео почувствовал, как грубая рука дёргает его робу на спине, обнажая кожу у основания черепа. Металл устройства был ледяным. Игла вошла не как медицинский инструмент, а как штамп на бойне. Боль была не острой, а глубокой, тупой, сверлящей, словно ему вонзили под кожу раскалённый гвоздь. На секунду всё тело пронзила электрическая судорога, отчего свело челюсть. Он услышал, как кто-то рядом застонал, а кто-то сдавленно выругался. Это было не клеймение скота. Скоту не вживляют чипы с цианидом. Это было присвоение серийного номера расходному материалу, которое ещё предстоит утилизировать. Инородное тело под кожей пульсировало, напоминая: твой отсчёт теперь ведут извне. Он чувствовал её под кожей – маленький, твёрдый осколок чужой воли. И крошечную красную точку, которая зажглась на его шее, прямо под затылком. Он не видел её, но знал, что она там есть. Все видели. Это был аналог цифры на груди.

Теперь он всегда будет светиться, пока жив. А когда погаснет…

Рядом с ним стояла Алиса. Когда игла вонзилась в неё, она не издала ни звука. Лишь её пальцы судорожно сжались в кулаки, а по щеке скатилась единственная слеза – не от боли, а от ярости и унижения. Её ум, её навыки – всё было бесполезно против этого примитивного акта физического контроля. Они вживили в неё жучка. В прямом смысле.

Майлз воспринял процедуру как солдат – стиснув зубы, вглядываясь в лица охранников, запоминая детали их экипировки, ища слабые места даже в этом безнадёжном положении.

А Финч… когда подошла его очередь, он просто обмяк, позволив сделать с собой всё что угодно. Его страх был настолько всепоглощающим, что заглушил даже боль. Он уже чувствовал себя мёртвым. Датчик был лишь формальностью.

– Прекрасно, – сказал голос. – Теперь мы всегда будем знать, где вы. И живы ли вы. Красная точка – вы с нами. Нет точки – мы выражаем вам наши соболезнования. Время, данное вам на осмотр территории и поиск укрытия – четырнадцать минут. После чего, ровно в восемнадцать ноль-ноль, начнётся основная программа. Она называется «Одиночка».

На экране зажглось слово: ОДИНОЧКА. Кроваво-красными буквами. Под ним запустился таймер: 00:13:59… 58… 57…

– Цель программы – остаться последним выжившим. Время, отведённое на выполнение этой задачи – четырнадцать часов. Ровно в 08:00 завтрашнего дня программа завершится. Если к этому моменту в живых останется более одного участника… – голос сделал театральную паузу, – …мы оставим за собой право ликвидировать всех. Выбор за вами.

Тишина в цеху стала гробовой. Кто-то в конце шеренги громко, сдавленно зарыдал. Этот плач, одинокий и отчаянный, стал спусковым крючком. Тишина лопнула. Но не сразу превратилась в крик. Сначала она стала шепотом. Шёпот расползался по шеренге, как трещина по льду.

…один… только один…

…четырнадцать часов…

…они не шутят…

Мозг отказывался принимать правила игры. Вся человеческая этика, мораль, социальные договоры – всё это было сметено одним предложением. Теперь закон был один: убей или умри. Или умри, потому что не смог убить.

Лео смотрел на таймер. Цифры менялись с невозмутимым, машинным равнодушием. 00:13:21… 20… 19… Каждая секунда была песчинкой, утекающей в бездну. Его разум, парализованный на мгновение, заработал с бешеной скоростью. Сто человек. Четырнадцать часов. Завод. Цель – один выживший. Значит, средняя скорость «убыли»… почти семь человек в час. Но так не будет. Вначале – паника, хаотичные стычки. Потом затишье, когда выживут самые осторожные или сильные. Потом – охота. И в конце… финальная мясорубка между последним десятком.

Нужно продержаться до последней фазы. Но для этого нужно пережить первую.

Его взгляд встретился с взглядом Майлза. Солдат едва заметно кивнул. Он пришёл к тем же выводам. И его глаза говорили: «Двигайся. Сейчас».

В этот момент голос из динамиков добавил, как будто вспомнив о забытой детали:

– Ах, да. Ещё один стимул для самых гуманных среди вас. Каждые два часа, начиная с 20:00, система будет случайным образом выбирать и… деактивировать датчик одного из участников. Независимо от того, где он находится. Своеобразная лотерея. Удачи.

Этой фразой они убили последние ростки солидарности. Теперь даже попытка отсидеться в укрытии не гарантировала безопасности. Смерть могла прийти с неба, по воле случайного числа. Это заставляло двигаться. Искать. Рисковать. И встречать смерть в лице другого.

– Территория завода разделена на четыре уровня. Всё это пространство – ваше игровое поле. Покидать его нельзя. Попытка побега карается мгновенным устранением с вышек охраны по периметру. Не сомневайтесь – их прицелы настроены идеально.

На экране возникла схема завода – лабиринт коридоров, цехов, лестниц, тоннелей.

– Тут так же разбросаны запасы воды и стандартных тюремных пайков. Ищите. Дерётесь за них. Или делитесь – решайте сами. Оружие… оружие – это всё, что вы сможете найти. Завод полон сюрпризов. Надеемся, проявите изобретательность.

Голос вдруг стал сладким, почти дружеским.

– И помните: только один из вас получит то, о чём все вы мечтаете. Полное, безоговорочное помилование. Свободу. Стоит ли она девяносто девяти жизней? Решайте сами. Ваше время начинается… сейчас.

Голос умолк. Прожекторы погасли, оставив только аварийное освещение, бросающее длинные, искажённые тени. Надзиратели в белых халатах и солдаты начали отходить, их шаги эхом отдавались в гигантском пространстве. Они уходили. Оставляли их. Одних.

На таймере горело: 00:12:00.

Первый крик разорвал тишину, как стекло.

– ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ МЫ УБИВАЛИ ДРУГ ДРУГА!

Крик был подобен сигнальной ракете. И всё сорвалось с катушек. Но не в организованное насилие – ещё нет. Это был чистый, животный импульс «беги». Толпа дрогнула, а потом рванула с места, как одно растерянное, многоголовое существо. Люди бежали, не видя цели, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь и снова бежали. Кто-то побежал к тёмным проходам цеха, надеясь спрятаться в темноте. Кто-то, наоборот, метнулся к свету прожекторов у входа – инстинкт тянул к открытому пространству, пусть и смертельно опасному.

Лео и Майлз двинулись против потока. Их цель была ясна: периметр и стены были смертью. Нужно было вверх, в лабиринт этажей, где больше путей для манёвра, где можно занять позицию.

В этой мешанине тел Лео увидел первые проблески будущих драм. Двое мужчин, бывших, видимо, знакомыми по тюрьме, схватили друг друга за руки, пытаясь держаться вместе, но более крупный третий, спасаясь бегством, сбил их с ног, не оглядываясь. Их союз длился три секунды. Молодая женщина (номер 97, как позже выяснится) замерла на месте, уставившись в одну точку, её сознание просто отключилось от перегрузки. Её снёс бегущий мимо здоровяк, и она упала, не пытаясь встать.

А где-то в центре этого хаоса стоял Виктор. Он не бежал. Он медленно, целенаправленно шёл к одному из выходов, как пешеход, знающий маршрут. Его глаза скользили по стенам, потолку, фиксируя камеры, расположение лестниц, кучки мусора, которые могли стать укрытием или оружием. Он был картографом, составляющим карту ада в его первый момент творения.

«Броня» же действовал иначе. Он не пошёл против толпы и не замер. Он возглавил её часть. Сгруппировав вокруг себя Паука, Болта и ещё нескольких растерянных, но физически крепких заключённых, он двинулся в сторону, где виднелся массивный, похожий на бункер, корпус котельной. Его стратегия была простой и древней: захватить крепость и удерживать её. Он уже мыслил категориями территории и ресурсов. Игра для него началась не в 18:00. Она началась в тот момент, когда Смит предложил ему сделку. И «Броня» намерен был её выиграть, даже не до конца понимая её условий.

Бункер

Воздух в приватном кинозале был густым от аромата выдержанного коньяка, дорогого табака и едва уловимого запаха жасмина из аромадиффузоров. Свет от гигантского экрана, разделённого теперь на двадцать кадров, отбрасывал мерцающие тени на лица, лишённые всякой тревоги, кроме азартной.