Квартира на двоих

Денис Алексеев

Квартира на двоих

Пролог. Дом помнит

Дом на Патриарших помнит всё.

Он помнит, как в тридцать седьмом году рабочие ватными рукавицами выкладывали кирпичную кладку под морозным ветром с Волги. Помнил запах извести и пота, помнил песни, которые пели по вечерам у бочки с самогоном, помнил, как молодой архитектор из мастерской Щусева проводил ладонью по ещё сырой штукатурке коридора и говорил: «Здесь будет жить история».

Он помнил первых жильцов – с ордерами и чемоданами, с надеждой и страхом в глазах. Помнил, как в сорок первом году женщины выносили из подъезда сундуки с пожитками, а мужчины уходили на фронт с автоматами наперевес. Помнил, как в сорок пятом возвращались немногие – худые, седые раньше времени, с глазами, которые видели то, что не должны были видеть люди.

Он помнил пятидесятые – годы тишины и восстановления. Женщины варили борщ в глиняных горшках, дети играли в коридоре в прятки, старые мужчины спорили за шахматами на кухне до глубокой ночи. Дом вбирал в себя эти звуки, как губка вбирает воду: смех ребёнка у третьей доски слева от входа, скрип половицы под тяжестью усталого тела, шёпот любви за тонкой стеной между второй и третьей комнатой.

Он помнил семидесятые – годы усталости. Обои желтели, краска на дверях облупливалась, но люди всё ещё пытались жить. Мать учила дочь вышивать крестиком у окна, отец чинил на кухне старые часы, надеясь, что они снова пойдут. Дом хранил эти моменты в трещинах на штукатурке, в царапинах на паркете, в запахе лаванды, который въелся в стены бабушкиной комнаты.

Он помнил девяностые – годы распада. Кто-то уезжал, продавая комнату за доллары. Кто-то оставался, цепляясь за стены, как за последний якорь. В одной из комнат жила Валентина Петровна – реставратор с полвека стажа, которая учила дом помнить себя. Она не просто жила здесь. Она разговаривала со стенами. Проводила ладонью по лепнине и говорила: «Ты красива. Не забывай». Заклеивала трещины не цементом, а раствором извести с льняной паклей – как делали в её юности. Говорила: «Дом должен дышать. Как человек».

Она помнила войну. Помнила голод. Помнила, как держала на руках умирающего мужа в этой самой комнате – он вернулся с фронта, но не смог вернуться к жизни. И всё же она не ушла. Осталась. Потому что дом стал её телом, а стены – костями.

В две тысячи двадцать первом году к ней постучала другая женщина. Молодая. С двумя тысячами рублей в кармане и чемоданом инструментов в руках. Глаза красные от слёз, плечи опущены от усталости. Она сидела на лавочке у пруда и плакала – не тихо, а так, как плачут только в отчаянии: без стыда, без надежды.

Валентина Петровна подошла. Не из жалости. Из понимания.

– Что умеешь делать руками? – спросила она.

Женщина показала крышку чемодана – на ней была резьба: листья клёна, переплетающиеся с геометрическими ромбами. Работа не профессионала. Но с душой.

– У меня есть комната, – сказала Валентина Петровна. – И есть работа. Будешь чинить то, что ломается в этом доме. В обмен – крыша над головой.

Так появилась Алина.

Пятнадцать лет она жила за стеной от бабушкиной комнаты. Пятнадцать лет она чинила перила, красила рамы, реставрировала мраморную доску на кухне. Пятнадцать лет она не вбивала гвоздь в стену без разрешения – не из страха перед законом, а из уважения к дому, который принял её, когда ей некуда было идти.

Дом наблюдал. Видел, как её руки становились сильнее, как мозоли на пальцах превращались в карту жизни, как шрам от ожога воском на запястье бледнел с годами. Видел, как она каждое воскресенье приносила бабушке самовар и читала стихи Ахматовой у окна. Видел, как в две тысячи двадцать четвёртом году Валентина Петровна перестала выходить из своей комнаты – сначала на неделю, потом на месяц, потом навсегда.

И дом знал: скоро придёт другой. Мужчина. Внук. С травмой в глазах и страхом в руках. Дом ждал его – не с нетерпением, а с терпением камня. Потому что камень знает: всё приходит в своё время.

В феврале две тысячи двадцать шестого года Валентина Петровна умерла. Перед смертью она написала письмо внуку – короткое, без лишних слов:

«Максим, комната моя теперь твоя. Не продавай её сразу. Поживи хотя бы неделю. Дом покажет тебе то, что не покажет никто. И помни: стена между комнатами – не преграда. Она опора. Как в жизни».

Она не написала об Алине. Не написала: «Она стала мне как дочь». Не написала: «Она заслуживает эту комнату больше тебя». Потому что знала: дом сам решит, кому остаться. Дом всегда решает сам.

В тот же вечер, когда Валентина Петровна перестала дышать, в коридоре дома появилась трещина в лепнине над дверью Алиной комнаты. Тонкая. Едва заметная. Но идущая не вниз – вбок. К наружной стене. К окну. К свету.

Дом начал готовиться.

Он знал: через три дня придёт Максим. С тяжёлым ключом в кармане и страхом в сердце. Дом знал: первая встреча будет жёсткой. Слова ранят сильнее молотка. Но дом также знал: трещина в лепнине станет первой раной, которую они залатают вместе. А три удара в стену в четыре семнадцать утра – первым диалогом без слов.

Дом помнит всё. Но самое важное – он помнит, как дышат люди, которые становятся одним целым. Не сразу. Не легко. Но неизбежно – как весна после зимы, как золото на лепнине после слоёв краски, как ключ, который вдруг находит замочную скважину после пятнадцати лет одиночества.

Дом ждал их. И теперь – они здесь.

Глава 1. Ключ от чужой двери

Ключ был тяжёлым. Не физически – он легко лежал на ладони Максима, старинный латунный ключ с изношенными зубцами, – а по смыслу. В нотариальной конторе на Тверской его вручили в плотном конверте вместе с документами: свидетельство о праве на наследство, выписка из ЕГРН, кадастровый паспорт комнаты площадью четырнадцать с половиной квадратных метров. Бабушка умерла две недели назад. Максим не успел приехать с объекта под Псковом. Не успел попрощаться. И вот теперь держал в руке этот ключ – последнюю нить, связывающую его с женщиной, которая учила его различать породы дерева на ощупь и видеть историю в трещинах на штукатурке.

Февральское солнце играло на фасаде сталинского дома у Патриарших прудов. Высокие окна с лёгким изгибом, пилястры между ними, балконы с коваными перилами в виде венков. Дом построили в тридцать седьмом году для работников НКВД, но бабушка, реставратор с полвека стажа, всегда говорила иначе: «Здесь жили люди, Максим. Просто одни приходили с ордерами, другие – с чемоданами. Но стены помнят всех одинаково».

Подъезд пахнул воском и старым деревом. Мраморная лестница с плавным поворотом, чугунные перила с завитками в виде листьев. На третьем этаже – дубовая дверь коммунальной квартиры, потёртая, но крепкая. Максим вставил ключ. Щёлкнул замок – тот самый, который бабушка не меняла с пятидесятых, считая новые замки «бездушными».

За дверью – коридор. Не прихожая, а именно коридор: узкий, с облупившейся краской на стенах, но с высоким потолком, где ещё угадывалась лепнина в виде геометрического орнамента. Слева – дверь в бабушкину комнату. Справа – приоткрытая дверь соседской комнаты, оттуда доносился запах олифы и свежей краски. И ещё один звук: ритмичный, тупой удар металла о дерево.

Максим шагнул к бабушкиной двери. Ключ повернулся с трудом – видимо, давно не открывали. Дверь скрипнула, выпуская из глубины запах пыли, старых книг и лаванды – бабушка всегда сушила лаванду в комоде.

Комната была маленькой, но светлой. Окно выходило во двор, на кроны старых лип. Паркет штучный, дубовый, местами потёртый до светлой сердцевины. Кровать с железной спинкой, шкаф с зеркалом в потускневшей раме, стол под окном – тот самый, за которым бабушка чертила эскизы реставраций до глубокой ночи. На стене – фотография молодого мужчины в военной форме. Дед, погибший под Ленинградом. Больше ничего личного. Как будто бабушка знала: однажды придёт внук и заберёт это пространство себе.

Максим поставил сумку у порога. Не чувствовал себя хозяином. Чувствовал себя гостем в чужом доме. Или вором.

Из коридора донёсся голос:

– Ты опоздал на пятнадцать лет. Я уже привыкла жить одна.

Максим обернулся.

В дверном проёме стояла женщина. Не молодая, но и не старая – лет тридцати, не больше. В простой льняной блузе с закатанными рукавами, в рабочем фартуке, испачканном краской. Волосы собраны в небрежный узел, из которого выбились несколько прядей. В руках – небольшой топорик для резьбы по дереву, а не для рубки. Лезвие блестело, острое.

– Я Максим, – сказал он. – Внук Валентины Петровны.

– Алина, – ответила она, не протягивая руки. – Живу здесь с двадцать первого года. С тех пор как твоя бабушка перестала выходить из своей комнаты.

Максим кивнул. Бабушка болела последние годы. Он навещал её редко – работа, командировки, отговорки. Теперь стыд подкатил к горлу, горячий и тяжёлый.

– Я не знал, что здесь ещё кто-то живёт, – соврал он.

Алина усмехнулась. Не злобно, а устало.

– Комната наследуется. Общие помещения – кухня, санузел, коридор – принадлежат всем собственникам в долях. Статья двести сорок седьмая Гражданского кодекса. Ты архитектор, должен знать про общее имущество.

Она знала о нём. Это смутило больше, чем упрёк.

– Я не планирую здесь жить, – сказал Максим. – Возможно, сдам комнату.

– Только с моего согласия, – отрезала Алина. – Любые изменения в общих помещениях требуют согласия всех собственников. Включая покраску стен и замену крана. Запомни это.

Она повернулась и пошла к санузлу в конце коридора. Максим последовал за ней – не из любопытства, а из профессиональной привычки оценивать состояние здания.

Алина стояла перед дверью санузла, покрытой слоями краски разных эпох: зелёной пятидесятых, голубой семидесятых, кремовой девяностых. В одном месте краска вздулась, образуя пузырь размером с ладонь.

– Труба течёт, – пояснила она, не глядя на него. – Влага поднимается по дверному полотну. Нужно снять верхние слои, обработать антисептиком, заново покрасить. Но сначала – найти и устранить источник.

Она подняла топорик. Не для удара, а чтобы поддеть край вздувшейся краски. Движение было точным, экономным. Руки – сильные, с коротко остриженными ногтями, на указательном пальце правой руки – мозоль от работы с инструментом.

Максим наблюдал. Архитектор видел проблему: старая чугунная труба, вероятно, с трещиной. Мастер ремесла видела решение: ручной труд, терпение, знание материалов. Два подхода к одному миру.

– Можно попробовать современный герметик, – предложил он.

Алина покачала головой.

– Герметик закроет симптом. А болезнь останется. Нужно добраться до древесины. Пусть подышит.

Она поддела краску. Пласт толщиной в палец отстал от дерева с тихим треском. Под ним – следующий слой, более тёмный. И ещё один. Как годовые кольца дерева, только человеческие: каждый слой – эпоха, ремонт, надежда на лучшее.

Максим невольно шагнул ближе. Слишком близко. Его плечо почти коснулось её спины. Алина не отстранилась, но напряглась – он почувствовал это по лёгкому изменению ритма её дыхания.

– Прости, – сказал он и отступил.

– Не за что, – ответила она, но голос стал тише. – Просто… пятнадцать лет я здесь одна. Привыкла к тишине.

Она отложила топорик на подоконник и вошла в свою комнату, оставив дверь приоткрытой.

Максим заглянул внутрь – не из вежливости, а потому что не смог удержаться.

Это была не комната. Это было ремесло, ставшее домом.

Стены украшали панно в технике городецкой росписи: белые кони с золотыми гривами скакали среди крупных цветов – роз и георгинов. На столе у окна – станок для резьбы по дереву, рядом – заготовки будущих шкатулок. На полках – кисти разной толщины, баночки с красками, горшочки с олифой. В углу – готовая работа: разделочная доска с хохломской росписью – ягоды рябины на золотистом фоне, выполненные не по шаблону, а с лёгкой небрежностью живой руки.

Но больше всего поразило Максима другое. На стене над кроватью висел эскиз будущего панно. На бумаге – орнамент из переплетающихся ветвей, но в центре композиции – не традиционные мотивы, а геометрические формы, напоминающие лепнину сталинского ампира. Она соединяла народное искусство с архитектурой эпохи дома, в котором жила.

– Ты реставрируешь дом через своё ремесло, – сказал он вслух.

Алина обернулась. В её глазах – не удивление, а что-то похожее на признание.

– Дом реставрирует меня, – ответила она. – Пятнадцать лет назад я приехала в Москву без денег и связей. Бабушка Валентина Петровна пустила меня жить сюда за работу: я чинила ей мебель, красила рамы. Она учила меня видеть историю в каждой детали. А я… я просто жила. Пока дом не стал моим.

Максим молчал. Он думал о своём провале в Пскове – обрушившейся колокольне, которую он не сумел укрепить. После того случая два года не брался за реставрацию исторических зданий. Слишком боялся прикасаться к старому.

– Я подумаю насчёт сдачи комнаты, – сказал он наконец.

Алина кивнула. Не с надеждой, не с облегчением – просто кивнула.

– Кухня в конце коридора. Раковина справа. Если будешь мыть руки – не оставляй мокрые полотенца на краю. Они падают и мешают мне работать.

Она вернулась к двери санузла. Подняла топорик. Удар – тихий, точный. Краска отслаивается. Ещё удар.

Максим вошёл в бабушкину комнату и закрыл дверь. Сел на край кровати. Ключ лежал на ладони – всё такой же тяжёлый.

За стеной – мерный стук топорика. Не угроза. Не приглашение. Просто звук жизни, которая шла здесь без него пятнадцать лет.

Он подошёл к окну. Двор, липы, далёкий блеск пруда. Москва дышала за стеклом – спешащая, шумная, чужая. А здесь, в этом доме, время текло иначе. Медленнее. Глубже.

Максим вынул телефон. Набрал номер руководителя проекта в Пскове.

– Сергей Иванович, – сказал он. – Я остаюсь в Москве ещё на неделю. Нужно привести в порядок кое-что у бабушки.

Отключил звук, положил телефон на стол. Вернулся к двери.

Приоткрыл её. В коридоре Алина всё ещё работала над дверью. Спина прямая, движения размеренные. Максим заметил то, чего не видел раньше: над косяком её двери – тонкая трещина в лепнине. Не косметическая. Идущая от потолка вниз, к стене. Конструктивная проблема. Возможно, осадка фундамента. Возможно, влага из санузла.

Профессиональный рефлекс взял верх над обидой и растерянностью. Он подошёл ближе.

– Эта трещина, – сказал он тихо. – Она не новая. Но расширяется.

Алина перестала стучать. Повернула голову. Посмотрела на него – впервые без защиты в глазах.

– Я знаю, – сказала она. – Бабушка Валентина Петровна говорила: дом болеет там, где болеют люди. Но я не знаю, как её залатать. Боюсь сделать хуже.

Максим поднял руку. Не коснулся трещины – коснулся воздуха рядом, как будто измеряя её пальцами.

– Нужно сначала понять причину, – сказал он. – А потом – подобрать раствор под старую штукатурку. Не цемент. Известь с добавлением рубленого льна. Как делали в тридцать седьмом году.

Алина молчала. Потом кивнула – коротко, но без возражений.

– Покажи мне, – попросила она.

Максим показал. Пальцы его зависли над трещиной. Её пальцы – рядом, чуть ниже. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужой кожи сквозь воздух.

За окном сгущались сумерки. В коридоре горел тусклый свет старой лампочки. Два человека, разделённые стеной пятнадцать лет, стояли рядом у трещины в лепнине – первой раны, которую им предстояло залатать вместе.

Глава 2. График уборки на мраморной доске

Утро в коммуналке начиналось не с будильника, а с звука воды. Максим проснулся от чёткого, размеренного плеска в раковине за стеной. Шесть утра. Алина уже работала. Он лежал на бабушкиной кровати, укрытый старым ватным одеялом с запахом лаванды и пыли, и слушал: сначала струя воды, потом тихое поскрипывание щётки по дереву, затем – глухой удар – вероятно, она ставила миску на стол. Каждое действие имело свой звук. Пятнадцать лет одинокой жизни превратили быт в ритуал.

Он встал, умылся в умывальнике у окна – бабушка так и не дождалась объединения санузла, оставив этот архаизм из времён, когда вода носилась ведром из общего крана на площадке. Вода из крана была жёсткой, с привкусом железа. Максим вытер лицо полотенцем, которое нашёл в комоде – вышитым бабушкиными руками: полевые цветы по краю, нитки потускнели от времени.

Коридор был пуст. Дверь Алиной комнаты закрыта. На её косяке – та самая трещина в лепнине. Максим провёл пальцем вдоль неё, не касаясь. Трещина шла под углом пятнадцать градусов – не вертикально. Это значило: проблема не в усадке фундамента, а в перекосе перекрытия. Возможно, влага из санузла разбухла деревянная балка. Возможно – что-то хуже. Он отметил про себя: проверить состояние балок в подвале дома. Но сначала – кухня.

Кухня оказалась больше, чем он ожидал. Восемь квадратных метров – целый мир по меркам московской недвижимости. Высокий потолок с лепниной в виде простых геометрических ромбов, два окна во двор, широкий подоконник из дуба. Плита «Гефест» новая, но встроена в старый кирпичный очаг – бабушка отказалась от евроремонта до конца дней. Стол массивный, дубовый, на ножках с резными завитками. И посреди стены, между окнами, – мраморная доска.

Не доска для записей. Настоящая мраморная плита, метр на полметра, вделанная в стену. Серо-бежевый уральский мрамор с прожилками цвета высушенной глины. На поверхности – надписи маркером: чётким, аккуратным почерком.

20:00–22:00 – свободное время7:00–8:30 – А. завтрак, мытьё посуды 8:30–9:00 – перерыв 9:00–13:00 – А. работа (кисти, краски) 13:00–14:00 – обед общий (договорённость) 14:00–18:00 – А. работа 18:00–19:30 – ужин А. 19:30–20:00 – уборка кухни А.

Под расписанием – примечание мелким шрифтом: «Мыть кисти только в раковине, не в ванной. Смывать краску сразу после работы. Не оставлять мокрые тряпки на подоконнике – дерево коробится».

Максим прочёл дважды. Потом в третий. В горле встал ком – не от обиды, а от странного чувства: его место уже расписано чужой рукой. Даже не расписано – исключено. Он не существовал в этом графике. Был воздухом. Тенью за стеной.

Он вынул из кармана халата маркер – тот самый, что купил вчера в хозяйственном магазине у метро. Чёрный, с тонким наконечником. И рядом с надписью «А.» дописал: «М.».

20:00–20:30 – М. уборка кухни7:00–8:00 – М. завтрак 8:00–8:30 – М. уборка за собой 13:00–14:00 – обед общий 19:00–20:00 – М. ужин

Он не стал перечёркивать её график. Просто вписался рядом. Как сосед. Как равный собственник. Отступил на шаг. Посмотрел на результат. Две колонки. Две жизни на мраморе. Разделённые вертикальной линией из воображаемого мела.

Из коридора донёсся скрип двери. Алина вошла в кухню с корзиной белья в руках. Остановилась у порога. Посмотрела на мраморную доску. Потом – на Максима. В её глазах не было гнева. Было что-то хуже: усталость. Как будто она уже прошла этот разговор пятнадцать лет назад с кем-то другим и не хотела повторять.

– Это моя доска, – сказала она тихо.

– Это общая кухня, – ответил Максим.

– Доска – моя. Бабушка Валентина Петровна подарила мне её в две тысячи двадцать первом. Это была крышка стола из их первой квартиры на Тверской. Дед вырезал в ней орнамент ручной пилой в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

Она подошла к доске. Провела ладонью по мрамору – не по надписям, а по самой поверхности, по едва уловимым бороздкам от пилы. Жест был интимным. Как прикосновение к могиле.

– Ты стёр мои пометки о сроках выдержки олифы, – сказала она. – Я писала их в правом нижнем углу. Мелким шрифтом. Теперь их нет.

Максим посмотрел в угол. Там и правда была затёртая надпись. Он не заметил её вчера. Не подумал.

– Я не стирал, – начал он. – Я дописал…

– Ты занял пространство, – перебила Алина. – Не спросив. Не договорившись. Просто взял и вписался. Как все.

Она взяла влажную тряпку со стола. Вытерла его надписи. Маркер сошёл легко, оставив лёгкий серый след на мраморе. Потом вытерла и свои. Доска стала чистой. Пустой. Как будто их разговора не было.

– Если хочешь пользоваться кухней, – сказала она, – приходи в восемь тридцать. После моего завтрака. Или в двенадцать. Перед обедом. Или после восьми вечера. Когда я уже в комнате.

– Это абсурд, – сказал Максим. – Мы живём в одной квартире. Не в разных странах.

– Мы живём в разных комнатах одной квартиры, – поправила она. – Это разные вещи.

Она поставила корзину с бельём на стол. Начала складывать выстиранное: полотенца, фартуки, рубашки простого покроя. Движения плавные, отработанные. Максим заметил: все вещи – льняные или хлопковые. Никакого синтетического блеска. Даже пуговицы – деревянные, ручной работы.

– Почему ты не снимаешь другую квартиру? – спросил он. – С собственной кухней. С ванной. Без соседей.

Алина не оторвалась от белья.

– Потому что здесь дом, – ответила она. – А не жильё. Разницу чувствуешь?

Максим не ответил. Он чувствовал разницу. Но не умел её назвать.

Он подошёл к раковине. Включил воду. Хотел умыться ещё раз – просто чтобы занять пространство, заявить право на него. Но в раковине лежали кисти. Тонкие, с длинным ворсом для росписи. На дне – осадок краски цвета спелой вишни.

– Можно мыть руки, если аккуратно, – сказала Алина, не глядя на него. – Но не трогай кисти. Они вымокнут.

Максим обернулся.

– Почему ты моешь кисти в раковине? Есть же ванная.

– В ванной хромированная поверхность, – объяснила она. – Краска царапает её. А мрамор раковины – пористый. Впитывает пигмент, но не царапается. Бабушка Валентина Петровна сама выбирала эту раковину в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Говорила: для ремесленника важна каждая деталь.

Она закончила складывать бельё. Подошла к раковине. Аккуратно собрала кисти в пучок. Промыла их под струёй воды, поводя пальцами по ворсу – не моющим движением, а скорее поглаживая, как кошку. Краска стекала розовой струйкой в слив.

– Ты не можешь просто оставить их в стакане с водой? – спросил Максим.

– Можно, – ответила она. – Но тогда ворс деформируется. И кисть теряет память руки. Каждая кисть привыкает к почерку мастера. Как перо к писателю.

Она выжала воду из ворса. Повесила кисти на специальную подставку у окна – деревянную, с рядами отверстий. Кисти повисли вниз головками, капая остатки воды на газету, подложенную снизу.

Максим смотрел на её руки. Пальцы длинные, с широкими подушечками – руки гончара, а не художника. На запястье – тонкий шрам от ожога. Свежий, розовый. Не старше года.

– Ты обжёглась, – сказал он.

Алина спрятала руку за спину. Жест был мгновенным. Непроизвольным.

– Воск, – коротко ответила она. – Горячий. При заливке формы.

Молчание повисло между ними. Не враждебное, но плотное. Как туман над прудом ранним утром.

– Я не хотел стирать твои записи, – сказал Максим. – Я просто… не знал, как иначе.

Алина посмотрела на него впервые за весь разговор без защиты в глазах.

– Можно было спросить, – сказала она. – Просто спросить: «Алина, как нам делить кухню?» А не брать маркер и вписываться в чужую жизнь.

Она открыла шкаф над раковиной. Достала две кружки – простые, глиняные, без росписи. Поставила их на стол.

– Чай? – спросила она.

Максим кивнул.

Она налила кипяток из старого чайника с деревянной ручкой. Заварила траву – душицу и мяту из пакетиков с надписью «Сады России». Поставила кружки на стол. Села напротив.

– Бабушка Валентина Петровна пила чай здесь каждое утро, – сказала она. – В семь пятнадцать. Сидела именно на этом стуле. Смотрела в окно на липы. Говорила: деревья помнят больше, чем люди.

Максим взял кружку. Глина была тёплой под пальцами. Не обожжённо горячей, а именно тёплой – как кожа живого существа.

– Она рассказывала мне о тебе, – сказал он. – В последнем письме. Перед смертью.

Алина замерла. Чашка застыла у её губ.

– Что она писала?

– Что ты приходишь к ней каждое воскресенье с самоваром. Что читаешь ей стихи Серебряного века. Что чинишь ей стул, когда ножка шатается. Что ты – последняя, кто помнит, как жить в этом доме.

Алина опустила кружку. На её глазах блеснула влага. Не слёзы – просто блеск. Как роса на стекле.

– Она учила меня видеть, – тихо сказала Алина. – Не глазами. А руками. Говорила: руки помнят то, что голова забыла. Когда я впервые пришла сюда – я не умела ничего. Резала палец ножом, жгла руки утюгом, красила стены криво. Она сидела в кресле и говорила: «Ещё раз. Не торопись. Дерево терпеливо. Оно ждало тебя сто лет – подождёт и ещё пять минут».

Максим слушал. Впервые за утро он не думал о границах, графиках, правах собственности. Он слушал историю.