Прогулки в пещерах памяти

Немцы покинули Джанкой в большой спешке и суматохе ещё до прихода в эти места наших наступающих частей, бросив на произвол судьбы все свои продовольственные склады. Местные жители, наголодавшись за годы оккупации, бросились растаскивать по своим домам содержимое этих складов. Суетясь и оглядываясь, хватали и тащили всё, что оказывалось под руками. Дедушка наш вместе с Михаилом, толкая впереди себя высокую двухколёсную тачку, тоже успели сделать несколько ходок к складам. Привезённые ими мешки, ящики и металлические коробки были закопаны ночью при свете свечи в углу сарая.

Один ящик прятать не стали, он сразу пошёл в дело. В нём находилось несколько тысяч маленьких пакетиков разного цвета с сухой крем-содой внутри. Высыплешь содержимое пакетика в стакан с холодной водой, и вода вмиг оживёт. Забурлит, запузырится, приобретёт яркий розовый, зелёный или жёлтый цвет, и готов чудесный, пахучий, освежающий, газированный напиток.

На следующее после нашего приезда утро, я вышел из дома и с интересом осмотрелся вокруг.

Территория нашего двора была разгорожена и стояла без забора. В первую же военную зиму забор пошёл на дрова. Перед домом проходила широкая грунтовая дорога. За ней, за уцелевшими домами на той стороне улицы, уходила вдаль широкая пойма небольшой речки с высокой травой и островками густого кустарника. Территория двора, лишённого забора, казалась мне очень просторной.

Позади дома стояли сарай и уборная (в те годы слово «туалет» в обиход ещё не входило). Между ними была вырыта узкая и глубокая траншея, длиною около четырёх метров. Сверху траншея была накрыта толстыми досками и засыпана на один метр землёй. Это была так называемая «щель», и использовалась она во время войны как бомбоубежище. Такая «щель» спасала от любого близкого разрыва, кроме прямого попадания в неё, и в годы войны полностью себя оправдала.

Сразу за сараем, за задней границей двора, был зелёный лужок размером в два школьных спортзала, а за ним виднелся двухэтажный корпус городской больницы.

Осмотрев весь двор и посидев в «щели», я проник внутрь сарая. Моё внимание привлекло единственное в нём оконце с выбитым стеклом, которое находилось необычно высоко над земляным полом сарая. К окошку была приставлена лестница. Я взобрался по ней и выглянул из оконца наружу. Моё воображение бурно заработало, и с этой минуты старый сарай на долгое время стал моим «паровозом». Выставив из окошка голову и левую руку, я изображал одновременно и машиниста, и паровоз: пыхтел, гудел, переключал руками разные «механизмы», крутил «колесики» или спускался с лестницы вниз, чтобы забросить угля в паровозную топку. После этого я вновь занимал место машиниста и плавно трогал тяжёлый состав с места, громко «тутукая» и пыхтя. В шесть лет я уже успел «заболеть» прелестью железнодорожной романтики, и играл в свой «паровоз» без устали, играл один.

В своём одиночестве я был полностью свободен.

Заниматься мной было некому, у всех свои дела.

Изредка из дома появлялась Ляля проведать меня и, убедившись в том, что я на месте и весь погружён в свои игры, уходила в дом. Шестнадцатилетняя Лялечка (по паспорту Софья) была самой младшей в семье Такчианиди. Как никто в семье, она была предана дому и с детства тянулась к домашним делам. Послушная и ласковая, она была первой помощницей своей мамы во всех делах, и та не чаяла в ней души. Её любили все и звали только «Лялечкой». Имя Соня так и не вошло в домашний обиход.

Иногда за моим «паровозом» на лугу появлялись местные пацаны. Все они были старше меня и развлекались тем, что гоняли по траве пустую консервную банку, бегали с воплями друг за другом, боролись на траве или жгли костерок и сидели вокруг него. К ним меня не тянуло.

Один раз они подошли близко к нашему сараю, и я видел в своё окошко, как они зажигали какие-то жёлтые макаронины. Потом я узнал, что это был артиллерийский порох. Другой раз я увидел в их руках большие патроны от крупнокалиберного пулемёта. Они загоняли эти патроны пулями вниз в мягкую землю по самую шляпку, а потом бросали на них сверху острые камни, стараясь попасть ими прямо по капсюлю. Один из ребят подобрал у стены нашего сарая большой гвоздь, и все они уселись на корточки вокруг патрона. Обладатель гвоздя наставил его на капсюль и ударил по его шляпке камнем. Взрывом ему оторвало два пальца на руке. Он вскочил, закружился и запрыгал, вопя диким голосом и держа свою руку на весу, и было видно, как его оторванные пальцы свисали вниз на сухожилиях.

Второй взрыв прогремел позже, в начале осени. Наш 18-летний Михаил (мамин брат) вместе со своим другом пошли на речку глушить рыбу найденной за городом гранатой. Друг разделся и вошёл в воду, чтобы собирать всплывшую после взрыва рыбу, а наш Михаил отошёл на небольшое расстояние вверх по течению, вырвал у гранаты чеку и бросил её в воду. Осколками они оба были тяжело ранены. Мишин друг захлебнулся в реке, а Миша был подобран прибежавшими на взрыв людьми и, несмотря на большую потерю крови, выжил.

Случаев, подобных этим, в то время было множество.

С наступлением вечера меня звали в дом. Главным местом в нашем доме была кухня. И помню я сейчас всё это так, как будто это было вчера. Основные дела переделаны, и у нас на тесной кухоньке собираются соседки-гречанки, чтобы посудачить, поделиться новостями прошедшего дня, пошутить, посмеяться и, не переставая подносить свои руки ко рту, забрасывать туда семечко за семечком, сплёвывая шелуху на пол. Одна только наша Ляля выталкивала шелуху языком через нижнюю губу на свой подбородок, и шелуха накапливалась там большим комком, который, устав, наконец, от своей тяжести, плюхался на пол. Проводив гостей, бабушка наклонялась за совком и веником и тщательно убирала шелуху с кухонного пола. Закончив подметать, она брала нашу единственную на весь дом керосиновую лампу и проходила ней в нашу единственную комнатку. Там, в углу между двумя окнами, горела под иконой лампадка, а у тёплой стены высилась бабушкина личная постель из трёх матрацев, четырёх подушек и двух её любимых котов, свернувшихся клубками на пуховом одеяле. А во всём доме долго ещё висел тонкий, приятный и аппетитный привкус жареных семечек.

А так, в течение дня, на плите с дровяным и угольным отоплением готовили еду и ели за столом в две очереди. Здесь же пряли шерсть на самодельном веретене, сучили нитки и вязали добротные носки своим домашним и на продажу. А на другом приспособлении («ланарце») готовили шерсть для вязания шарфиков и детских шапочек, сами вязали их спицами и тоже продавали на ближнем рынке. Слушали за работой радио, вели разговоры, грызли семечки, принимали гостей на вечерние посиделки и таким образом проводили на кухне большую часть дня.

У каждого на кухне было своё любимое место, на которое никто не покушался. А для дедушки кухня была местом проживания – у окна стояла его кровать. Мой любимый дедушка был удивительно непритязательным человеком, готовым довольствоваться самым малым. Он никогда в жизни не пил спиртное и не курил, никогда не повышал голоса, никогда ни с кем не спорил, всем уступал и старался сделать приятное, доброе. Когда бабушка в сердцах укоряла, ругала, поучала или распекала его, то тот из их детей, кто находился рядом, всегда вступался за него.

Вот я сижу в углу на маленькой скамеечке. И угол, и скамеечка «принадлежат» мне. В топке печи горит уголь. Дверца печи пышет красным жаром. Закрытые конфорки тоже порозовели. Вот бабушка наполнила чайник водой из ведра и поставила его на плиту. Я начинаю терпеливо ждать. Кажется начинается! Появляются еле слышимые, мягкие, нежные звуки, похожие на шуршащий свист, на шёпот, на протяжное пенье дудочки, слабый стон больного или монотонный шум водопада. Звуки медленно нарастают, меняются, шум усиливается и прогоняет с души истому, успокоение, сказку. Грёзы улетучиваются. Крышка чайника начинает постукивать, подпрыгивать, выпуская на волю порции пара. Слышится пыхтение, кипение, из носика на раскалённую плиту брызжет кипяток. Чайник сдвигают на край плиты. Он сразу замолкает, успокаивается и, окутанный жаром, предлагает всем желающим крутой кипяток.

Чай пили с «кусковым» сахаром вприкуску. Сейчас такого сахара нет. Представлял он из себя кусочки разной величины /от 50 до 150 граммов/, голубоватого цвета, очень твёрдые и очень сладкие, приготовленные из сахарной свёклы. Перед употреблением его кололи на более мелкие кусочки. Для этой цели имелись специальные сахарные щипчики. На нашей кухне сахаром заведовал дедушка. Он колол его щипчиками, складывал в большую сахарницу и следил за тем, чтобы никто чрезмерно не увлекался сладеньким, так как сахар в те годы был в большом дефиците. Чай разливали в гранёные стаканы или кружки, а пили его уже из чайных блюдечек, дуя, чтобы не обжечься, и прихлёбывая через край.

По субботам наша кухня превращалась в пекарню. Выпечка домашнего хлеба в то время стала возможна оттого, что в доме были созданы запасы муки, топлёного и сливочного масла из брошенных немцами продовольственных складов. Дрожжи доставали в городской пекарне через знакомого грека. Хлеб в те годы был лакомством, так как выдавался в магазинах маленькими порциями по продовольственным карточкам. В пятницу в деревянной кадке замешивалось тесто, и вскоре по всему дому распространялся вожделенный дрожжевой кисловатый запах. В субботу тесто вымешивали на столе, затем формовали, выстаивали для подъёма, а уж потом сажали в печь. Вскоре от печи расплывался густой, крепкий, непередаваемо аппетитный вкус свежеиспечённого хлеба. Наступал момент, когда первая горячая буханка белого хлеба разрезалась пополам. Из каждой её половины выбиралась на блюдо пахучая мякоть, а внутрь опускали кусок сливочного масла, которое от тепла горячего хлеба начинало быстро таять. Тогда все по очереди брали кусочки пышной, тёплой мякоти и макали их в растопленное масло, получая от этой еды ни с чем несравнимое, редкое удовольствие.

В такие дни на кухне было многолюдно, шумно и весело.

Главным лицом среди всех в эти дни была бабушка. Маленькая ростом, ловкая, знающая азбуку хлебопечения назубок, разгорячённая жаркой работой, подобревшая и весёлая, она была мне в те минуты ближе и родней. Бабушка Фимия Константиновна.

Время катилось быстро.

Вот и наступила весна 1945 года – весна нашей Победы над Германией!

Всех людей как будто подменили. Они ожили, встрепенулись, воспряли духом, стали веселее, улыбчивее, оживленно говорливее. Спешили поделиться друг с другом планами, надеждами, радостями.

Из Керчи за мной приехала бабушка Луша. Их дом был приведён в порядок, и жизнь в нём налажена. Одновременно пришло письмо от отца, который сообщал, что скоро ненадолго приедет и заберёт нас с мамой к месту своей службы в Германию. Решили, что до приезда отца я поживу в Керчи. Однако моя вторая керченская жизнь продолжалась чуть больше месяца.

Среди жизненных историй, что я запомнил тогда в шестилетнем возрасте, выделяется история с жареными семечками. На нашей улице в Керчи жила старая одинокая женщина. Война и фашистская оккупация Крыма лишили её всех детей, мужа и ближайших родственников. По её преклонному возрасту и её болезням, по разорённому войной её нехитрого личного хозяйства подкралось к ней голодное лихо. Хоть по миру иди, да ноги совсем не носят – только от порога домика до лавочки у забора. Вот и надоумила её соседка: сидя на этой лавочке, жареными семечками торговать. В её положении это был самый лучший выход и спасение от голодной смерти. Так нет же, привязался к ней милиционер и строго-настрого запретил заниматься торговлей семечек на уличной лавочке. Частная торговля разрешалась только на городском рынке. Что ни день, милиционер стал наведываться к старушке и довел ее, в конце концов, до такой безысходности, что однажды, когда этот милиционер взял и рассыпал у старушки семечки прямо на землю, она в порыве горького отчаяния ушла к себе в хибарку и там повесилась.

Много было после этого на нашей улице разговоров между соседями, которые нам, детям, западали в души и в головы на всю жизнь.

Много.

А тут ещё у этой трагической истории концовка такая вышла. Сын старушки, на которого уже давно похоронка имелась, неожиданно для всех вернулся из армии в родной дом живым и невредимым. Вот она помощь и спасение для старой матери! Но опоздал сын всего ничего – меньше месяца прошло, как матери не стало.

А дальше снова худо.

Сын старушки крепко избил того милиционера и «заработал» тюремный срок. Соседи заколотили окна их опустевшего домика крест-накрест досками – сороковками.

История эта подлинная. И запомнилась она мне крепко, несмотря на мой малый возраст.

Приехал папа.

Последний раз его видели пять лет назад, и было трудно соотнести красивого, щеголеватого, бравого и уверенного в себе капитана с тем мальчишкой с металлургического завода.

Сборы в дорогу были недолгими. Впереди, в который уже раз, меня ждала моя железнодорожная романтика, новые впечатления, новая жизнь.

Олау

Воинская часть отца базировалась на немецком аэродроме на окраине города Шнайдемюля, что стоял на берегу большой европейской реки Одер /Одра/. Эта территория издавна была пограничным рубежом между Германией и Польшей, который не раз перекраивался в пользу той или другой стороны. Последний раз немцы захватили эту территорию в 1939 году, но уже в 1945 году, после капитуляции Германии во Второй мировой войне, она была возвращена Польше.

Одну из окраинных улиц города, застроенную четырёхэтажными домами и пролегающую по краю аэродромного поля, наш стройбат /строительный батальон/ огородил высоким деревянным забором. Над ним натянули несколько рядов колючей проволоки. За этим забором, который отгородил целый квартал улицы, и разместилась лётная часть. Территория части и всего аэродрома круглосуточно охранялась, а в ночное время между домами ходил патруль. Такие меры предосторожности были тогда не лишними. Польские националисты из «Армии Краёвой» повели против Советской Армии диверсионно-партизанскую войну, чтобы вернуть Польшу на довоенный, буржуазный путь развития. Действовали они дерзко и напористо, в основном по ночам, но иногда совершали диверсии и в дневное время.

Нашу семью поселили в двухкомнатную квартиру на третьем этаже одного из домов. Мама сразу с жаром взялась за свои женские дела. Она убирала, стирала, готовила еду. Больше всего мне запомнились её картофельные котлеты с хрустящей корочкой и вкусной подливкой.

Отец принёс из трофейного отдела своей части радиоприёмник. По ночам в темноте спальной комнаты ярко светился его круглый, зелёный глаз, лились тихие мелодии, звучала разноязычная речь.

Родители установили традицию совместных семейных обедов. Она требовала от меня в строго установленное время сидеть с чистыми руками за накрытым скатертью столом в центральной комнате. Если я опаздывал к обеду хоть на минуту, мне разрешали сесть за стол к пустой тарелке и сидеть молча до конца трапезы. Меня не ругали, ни о чём не спрашивали, не читали нравоучений, а спокойно игнорировали до конца обеда. Ничего не оставалось, как голодать до ужина. Помню, как закипала обида, как тряслись губы и навёртывались слезы. Но бабушки Луши рядом не было, а между родителями сложилось твёрдое взаимопонимание в вопросах моего воспитания.

В течение дня я мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Мне не задавали вопросов: Где был? Куда пошел? Что делал? – не ходили за мной по пятам, не разыскивали меня в округе. Это была система «свободного выпаса».

Офицерских детей в части набралось до пятнадцати человек. Большинство составляли девочки, которые собирались на лужайках между домами и играли в свои игры. Ненастную погоду они просиживали у «дяди Зайцева» в трёхкомнатной квартире, приспособленной под полковую библиотеку. Одну из комнат сделали читальным залом с четырьмя столиками, на которых всегда были разложены журналы и газеты. За работу библиотеки отвечал сержант Зайцев. У «дяди Зайцева» берёт начало и моё увлечение книгой, пока только через рассматривание иллюстраций.

Нас, мальчишек, в части было шестеро. Все дни мы проводили вместе и вскоре знали каждый уголок на своей территории. За её пределы выходить нам было запрещено. В город мы могли попасть только организованно и только под охраной. Военнослужащим тоже запрещался выход в город поодиночке – только группой и только с оружием. Эта строгость была введена после того, как пятеро наших солдат не вернулись в часть из увольнения. Их нашли на следующий день. Националисты из «Армии Краёвой» пленили их безоружных и расстреляли в развалинах ближнего дома. Мы, дети, знали об этом и не помышляли нарушать установленный порядок.

На своей же территории мы облазили все дома, начиная с чердаков и кончая подвалами. Во всех подвалах было темно и жутко, поэтому они сами собой отпали для наших игр. Зато мы оборудовали несколько «штабов» на чердаках, и началась такая жизнь, которая захватила нас целиком.

Офицерский состав части жил на глазах друг у друга. Холостых офицеров было больше, чем семейных, но общались они компаниями, не соблюдая этих условностей. Основными занятиями в свободное от службы время были рыбалка, охота и ночные застолья с песнями под патефон или гитару. Когда такая компания собиралась вечером в нашей квартире, то я долго не засыпал, лёжа в спальне. Мою детскую душу уже начинали тревожить и увлекать задушевные мелодии, льющиеся из-за неплотно прикрытой двери. Слова ещё скользили, ещё не могли быть мною прочувствованы, но музыка уже касалась душевных струн и оставалась во мне, производя тонкую, никому не видимую работу по развитию эмоционального отдела души.

«Мы вдвоем в поздний часВходит в комнату молчание.Сколько лет всё у насДлится первое свидание.Сердцем воина хранимая,Скоро ночь кончается.Засыпай, моя любимая,Пусть мечты сбываются».

Ещё не бегали мурашки по спине, не наворачивались слезы умиления, но уже что-то было, уже сон не приходил вовремя, уже хотелось продлить эти минуты и слушать ещё и ещё.

«Я уходил тогда в походВ далёкие края.Платком взмахнула у воротМоя любимая».

Обычно посиделки заканчивались поздно, когда я уже крепко спал.

Иногда какие-нибудь события отвлекали нас от наших игр. Так было во время обязательного для всего личного состава нашей воинской части 10-тикилометрового кросса вокруг большого аэродромного поля. Наша ребячья компания не только провела весь этот день в гуще событий, но и приняла в нём личное участие. Всё началось с того, что нас заинтересовали крупные белые таблетки, которые военврач выдавала всем участникам забега. Нам она объяснила, что это есть «глюкоза», которая придаёт силы во время бега, что она вкусная, и если мы хотим её получить, то должны бежать вместе со всеми, но не десять, а только пять километров. Мы согласились, и тогда, выдав каждому по упаковке глюкозы, нас прикрепили к группе солдат, которым приказали присматривать за нами. Из разговоров перед самым стартом, которые вели взрослые, я узнал о том, что такое «второе дыхание», и эти сведения меня заинтересовали. Может быть, поэтому я не сошёл с дистанции, не повалился ничком в траву, а, выбиваясь из последних сил, дождался – таки «второго дыхания» и с его помощью пришёл к финишу. После этого уже не имело никакого значения пересохшее горло, пот градом, дыхание на последнем пределе, подкашивающиеся ноги – это была моя первая личная победа, победа через преодоление.

Другое событие имело своим началом тёмную ночь. Я был разбужен мамой, наскоро одет и уведён в здание штаба, где собрались все женщины части со своими детьми под охраной автоматчиков. Там я окончательно пришёл в себя. На улице в отдалении слышалась стрельба. Я вспомнил нашу тёмную комнату с дорожкой лунного света на полу. Отца, вставляющего в пистолет обойму с патронами и быстро выбегающего из дверей. Вокруг нас шли тихие разговоры о ночных учениях, но днём мы узнали правду. Ночью на территорию части было совершенно нападение польских националистов. Наш патруль вовремя поднял тревогу и вступил с ними в перестрелку. На помощь подоспела группа из охраны штаба, по тревоге поднялась казарма, подоспели из своих квартир вооружённые пистолетами офицеры. Потеряв внезапность и упустив инициативу, пользуясь темнотой, поляки растворились в развалинах соседнего квартала, оставив на земле нескольких убитых и тяжело раненых. У нас погиб старшина, разводящий караула, который первым поднял тревогу, и один солдат охраны. Через день были похороны на краю аэродромного поля и воинский салют.

Осенью 1945 года с некоторым опозданием во времени в нашем военном округе открылась русская школа-интернат для обучения детей военнослужащих. Школа была одна и находилась в городе Олау за пятьсот километров от Шнайдемюля. Мне ещё в июле исполнилось 7 лет, и я был зачислен в первый класс. К началу октября из воинских частей округа в этот интернат были доставлены его первые ученики и помещены в двухэтажном доме, приспособленном под общежитие. Учеников 1-х и 2-х классов поселили на втором этаже, а 3-х и 4-х классов на первом. На каждом этаже были свои воспитательницы и нянечки, которые проживали тут же в отдельных комнатках.

Прожитые в условиях воинской части полные три месяца, приучили нас всех к воинской субординации, поэтому всё здесь воспринималось нами как должное. И то, что двух девочек, генеральских дочек, поселили в отдельной комнате рядом с комнатой старшего воспитателя. И то, что детей полковников отделили от всех и поселили по 1 человеку в отдельных комнатах. Все остальные были размещены в больших комнатах, каждая на 12 человек. Такой же порядок разделения детей по чину их родителей, стал сопровождать нас везде: в классе, в столовой, на прогулке и в общежитии. Впоследствии об этом мне напомнила и фотография нашего класса, где в центре на стуле сидит наша учительница, обняв за плечи и прижимая к себе генеральских дочек, одетых в изысканные платьица с кружевными передничками. Справа и слева от них сидят на стульях дети полковников, а все остальные «россыпью» стоят за их спинами. Среди них нахожусь и я – сын капитана.

Позже, через 12 лет, работая на большой угольной шахте, я увидел тот же расклад, но уже в чиновничьей субординации. Директор шахты и главный инженер, при их довольно редком посещении «подземки», смывали с себя угольную пыль в двух персональных банных помещениях с отдельными входами. Для ИТР /инженерно-технических работников/ имелось своё моечное помещение. Вся остальная шахтёрская братия толпилась поочерёдно в «своей мойке» под пятью душевыми «подсолнухами». При шахтной столовой для директора и главного инженера имелись отдельные, личные кабинеты. ИТР питались тоже в отдельном от шахтёров зале.

Чуть позже, работая на колымском прииске, я быстро усвоил, что в поселковом клубе лучшие места «закреплены» за семьями директора прииска Ивана Васильевича Шевцова, главного инженера и председателя поселкового Совета «товарища Петухова». Они чаще всего пустовали, но никто и никогда из рабочих прииска их не занимал. Мало того, так как задняя часть жены «товарища Петухова» не влезала между ручками одного сидения, то по указанию свыше была спилена одна из ручек, и из двух кресел сделано одно «кресло мадам Петуховой».

Возвращаясь снова в мыслях к началу своей школьной жизни, мне захотелось теперь перечислить всё то, что моя память не удержала, упустила и не смогла сохранить из моей 2-х-летней жизни и учёбы в школе-интернате города Олау:

я не помню здания своей школы,

свою классную комнату и себя, сидящим за партой;

я не помню ни лица, ни имени своей первой учительницы /упомянутая выше фотография была утеряна/;

я не помню ни одного урока, ни одной своей оценки;

я не помню ни своих учебников, ни тетрадей, ни себя за приготовлением уроков;

я не помню школьных звонков, перемен, праздников, детских игр и лиц тех, с кем учился и жил.

Но кое-что в моей памяти все же задержалось.

Мне хорошо запомнилась одна и та же процедура, которая повторялась ежедневно перед обедом. Нас строем подводили к входной двери в столовую. Пройти дальше, в зал, можно было только после того, как из рук медсестры выпьешь столовую ложку рыбьего жира. Это была для всех «египетская казнь». Дорогу нам перегораживал стол. За ним сидела медсестра и каждому в рот совала ложку, до краёв наполненную рыбьим жиром. Выпил – проходи в зал обедать, в противном случае оставайся за дверью без обеда. Всё это делалось строго по-военному, без поблажек и скидок для тех, кто был на ««общих основаниях». Генеральских дочек эта процедура не касалась. Их вводила в зал мимо медсестры, держа за руки, наша воспитательница.