Merhouse

Merhouse

Глава 1

В Сингапуре, на острове Сентоза, есть свой Merlion (Лев-рыба, символ Сингапура),

Каждый моряк в своей жизни мечтает встретить свою Mermaid (Русалка – англ.)),

А мне достался – Merhouse (Что-то, чертовски знакомое, живущее на судне – судовой домовой.)

Я вовсе не писатель. И в прошлой жизни им не был. Однако случилось со мной кое-что, засело внутри с некоторых пор и не дает спокойно жить, спать, есть. Все время просится наружу и требует о себе рассказать. Только вам и лишь с познавательной точки зрения.

Я, что тот воздушный шарик. Лежал он себе, лежал, никому не мешал, в большой, картонной коробке из-под обуви. Был он очень маленький, сморщенный, с такими же маленькими, сморщенными, уродливыми картинками и буковками, нарисованными белой краской. И вот, кому-то из взрослых захотелось шарик надуть, порадовать, так сказать, маленьких негодяев.

В процессе наполнения шарика, в нем стало все меняться – размеры, пропорции, рисунки. Все! Цвета стали другими, форма вообще превратилась бог знает во что. Воздух настолько раздул его, что ему страсть как захотелось сжаться обратно, излить, понимаешь, свое содержимое на окружающих. Ну, вы знаете, как это бывает. Помните, наверное, за собой такое, в большие праздники…, или после гостей? Конечно помните, вон как закивали, еще бы такое не помнить… То, что стремится из вас излиться, просто неудержимо. Оно подходит к внешней границе и, стоя на пороге, ждет еще некоторое время, пока вы приготовитесь, чтобы потом уже не останавливаться ни при каких обстоятельствах.

Вот и в случае с шариком – стоит только кому-нибудь отпустить его надутым и, по какой-то причине, не завязанным, как он тут же начинает носиться словно взбесившийся щенок или раненая муха, ударяясь об углы, окна, людей и прочую мебель, постепенно, конечно, сдуваясь до прежних размеров. Жизнь такого шарика кратка как выстрел, но сколько в ней шума!!! Он просто вынуждает себя услышать!

Так что и вы, коли уж дошли до этого места, потерпите еще немного – скоро и я сдуюсь.

Особенностью этого мира, а может и величайшим его благом, его вечной, щемящей душу тайной является то, что никто и никогда, кроме, конечно ясновидцев, шаманов и прочих, не от мира сего, не знает, что же случится с ним в каждый следующий момент его жизни. И никто, кроме всё тех же – ясновидцев, шаманов и прочей шушеры, не способен предугадать – к добру это, то, что случится или…

Тот, кого когда-либо сбивала скачущая галопом лошадь, конечно станет со мной спорить, утверждая, что это вовсе не благо и поломанные ребра после той трагедии он лечил аж два месяца! Истратил громадные, неподъемные нормальному человеку, средства на лекарства и врачей! Пообносился и поиздержался на симпатичных сиделок. И ничего хорошего, кроме, разве, похудания, он после той аварии не вынес. Не ступи он в тот раз на скользкую дорожку ипподрома, ничего такого не случилось бы с ним, уж он-то в этом сто процентов «шуре», как говорят американцы!!

Кто знает, кто знает… Кто может знать, а не попал бы в тот раз этот несчастный не под лошадиные копыта, а под грузовик, типа самосвал, выйди он на дорогу чуть раньше или чуть позже. Ну, а что бывает с человеком, столкнувшимся с грузовиком – об этом знает каждый…

Закон, по которому я всегда следую, прост и доступен. Добро, как говорится, пожаловать! Чему быть, того уж не миновать, как тут не крути. И посему, появление в своей жизни чего-то нового, какого-то неожиданного события, пусть неприятного, но, навскидку – неизбежного, я стараюсь воспринимать правильно.

Судьба, ведь она что столб у дороги – сколько машин не ездит мимо, обязательно кто-то, кому это суждено, в него врежется. Мимо судьбы не пройдешь, от нее не скрыться в подворотне, когда она проезжает мимо, шаря фарами по сырому камню. Она возникает из пространства перед вами, прямо из того воздуха, которым вы дышите, рождается из небытия, громко о себе возвещая или молча, смотря, что вам к лицу, и, едва возникнув, тут же занимает свое место в жизни, как кусочек мозаики, о котором до того никто и не знал. И вот, подгоняя под себя этот мир, устраиваясь поудобнее, этот недостающий, фрагмент (теперь мы знаем, что его недоставало) грубо расталкивает локтями окружающих, не интересуясь их, на то, мнением. И, без этого кусочка уже невозможно существование всей картины в целом.

У меня вдруг появился новый хозяин. Как ни странно это звучит, я не знаю – лучше он или хуже старого, да и свидетелей у меня нет, чтобы убедиться в этом – в силу специфики собственно субъекта. Ну, а сам я ничего по этому поводу сказать не могу, потому как сравнить их нет никакой возможности – старого хозяина я вовсе не знаю. Я даже не знаю, был ли он вообще, существовал ли где-нибудь, в каком-нибудь пространственном континууме? Может, и нет. Сейчас, по прошествии многих дней мирного соседства с новым хозяином, я начинаю понимать, что мне даже неинтересно – был ли до него кто-то другой и как его, того, другого звали, поскольку этот, настоящий, меня вполне устраивает. Я при этом, новом и сыт, как говорится, и пьян в меру и нос в этом самом…

Для того, чтобы было понятно, почему у меня к новому хозяину возникла такая глубокая симпатия, я должен рассказать одну маленькую историю.

Собственно говоря, это даже не история, а так, один из эпизодов моей одинокой жизни, лишь в последние дни скрашенной появлением нового лица. Сразу предупреждаю, несмотря на то, что все ниже написанное является сущей правдой и основано на подлинных или почти подлинных фактах, а выдуманы имена лишь у некоторых персонажей, вы уж не трудитесь искать или наводить справки об агентстве, направляющем хозяев для работы, их все равно не найдете. Старые, которые были когда-то, давным-давно и безвозвратно закрылись, отчасти от того, что люди перестали верить в их необходимость, отчасти от того, что Великая и Октябрьская вообще все агентства закрыла. Ибо приказано было – никаких хозяев нет и никаких суеверий по этому поводу быть не должно!

Уж не знаю, как они, хозяева, и работу-то потом находили, голову можно сломать от таких сложностей. Это, если думать, конечно… Иммигрировали, скорее всего, в те далекие годы, как и все, кого такое отношение к себе не устраивало. Уехали, а потом долго тосковали сидя в каминных трубах, вспоминая русские пряники, самогон и балалайку. Кто-то, конечно и вернулся. После. А кто-то, еще ждал чего-то. И у каждого впоследствии была своя судьба. Вот мой, к примеру, нашел меня за границей. Я думаю, непросто мы с ним встретились – это судьба его ко мне привела. Она, судьба эта, хоть, знаете ли и злодейка – злодейкой, но иногда ведь и дельные вещи вытворяет.

Ну, чтобы не забредать в дремучие дебри, нужно, все же начать с начала, с того дня, когда он ко мне попал по распределению этой самой судьбы. Обычно, в таких случаях довольно трудно определить точную дату свершения этой самой судьбы, в моем случае, вышеупомянутой встречи, но в тот день…

В тот день произошло несколько важных событий, по стечению обстоятельств, сильно врезавшихся мне в память, в тело, особенно в область ребер, так что, тогда все запомнилось само собой. По крайней мере специально я не прилагал к этому запоминанию ни малейшего усилия.

День, казалось, начинался как обычно – разводом. С самого утра нас разводили на задания. Дело было в первый из перекуров, когда мы только-только продрали глаза, кто-то даже умылся и провел щеткой по зубам, надо сказать некоторые для этой операции догадались использовать именно зубные щетки, а кто-то, не тратя драгоценное время, успел принять на грудь некоторое количество горючего, это чтобы лучше впоследствии работалось, понятное дело… Председательствовал наш стар(ей)шина – боцман Лев Иванович, судовая кличка – «дракон». Он дождался, пока большинство из нас вдохнуло первую порцию живительного дыма от сигарет Marlboro, проследил глазами за сизыми облаками, затмившими и без того закопченный подволок курилки и произнес весьма значительную для всех и устрашающую, для провинившихся, несомненно находящихся здесь, фразу на чистом русском языке:

– Ну!

Произнося свою речь, он, почему-то смотрел на меня – матроса первого класса Семена Абрикосова, судовая кличка «рогатый» (Все последующие члены палубной команды имеют аналогичные судовые клички, то есть являются «рогатыми». – Из судовой терминологии), будто во всех его бедах был виноват только я и непосредственно перед ним.

Огретый по голове таким, ничем не прикрытым обвинением, я поспешно втиснулся в продавленное кресло поглубже, но так, чтобы оставалось достаточно места для доступа дымного воздуха и, в предчувствии неминуемого наказания, тихо пробурчал что-то оправдательное. Но, видимо, есть бог на свете. В нужное время он сделал всех глухими и меня никто не услышал. Честь, конечно, честью, но неприятности мне вовсе не нужны.

Ну, а «дракон», еще немного посверлив мою голову своими волевыми глазками, решил, что пока с меня достаточно и перевел взгляд на других.

Я всегда удивлялся, почему его глаза, очень оригинальные – немножко сильновыпуклые, такие, как у рака, которого из норы тащат, так действуют на всех нас. Наверное, оттого, что они видят нас намного ближе, чем мы можем себе представить и потому практически просвечивают насквозь.

Не существует на судне человека, сколько-нибудь не провинившегося перед «драконом»! Даже наш повар, наша гора с мышцами, наш Дядя Ваня, порой накладывая под его взглядом ему в тарелку лучшие куски, просто-таки дрожал, вспоминая, что же он натворил в последнее время и не пора ли ему отпускать грехи. Своим рентгеновским взглядом дракон проникал сквозь грудную клетку и как филиппинский хиллер запросто добирается до наших, глубоко запрятанных совестей, чтобы затем их оттуда пробуждать.

– Вчера у нас произошло ЧП! – Продолжил гро(у)зный вождь, четко, будто молотом бил, выговаривая фразы и цепко осматривая собравшуюся в курилке палубную команду. – И этому ЧП мы должны дать оценку! Чтобы впредь такое не повторялось и вообще… – он красноречиво окрутил мощным кулаком в воздухе замысловатую фигуру, жестом подчеркивая важность сказанного – …и пусть теперь плотник!… нам расскажет!… почему он вернулся вчера пустым!

Сидевшие в курилке, все как один, гневно повернулись в сторону Петра Колесникова, судовая кличка, она же – штатная должность которого – «плотник». Его худенькое тельце, заключенное в мешкообразный, синий когда-то, а сейчас разукрашенный всеми цветами краски, что наличествовала в судовой малярке, комбинезон, стали содрогать приступы крайнего отчаяния, усугублявшегося еще и тем, что курящие в этом углу, теперь стали мстительно дымить исключительно на него, некурящего.

– Я…кхе, кхе, я, в общем…кхе, кхе, так вот…кху, по-л-лучилось, – тоненько прокашлял в кулачек Петя.

– Конкретней! – Безжалостно рявкнул «дракон» рассчитывая, подстегнуть оратора.

Ну тут само собой и произошло чудо исцеления. Боцманский «рентген» настиг мечущуюся взад-вперед, петрову совесть, извлек её наружу и совместными с ней усилиями они привели в порядок хилые оправдания несчастного.

– Ну, в общем-то я, как положено, вчера отправился за горючим. – Пауза. – У меня тут знакомая, так она в аптеке работает. – Разъяснил он, почему-то персонально для меня, непонятное место своего спича, – Иваныч вчера много денег дал, – Радостно продолжил делиться он, – так я знаете сколько нес? – Он многозначительно задрал в подволок глаза, подчеркивая невозможность такого количества. – Нес я все, сами понимаете, тайком, ни к чему нам лишние глаза в таком деле. Ну, так вот! Вот подхожу к поворотному мосту через канал… – Знающие люди, дабы показать свое усердие, дружно покивали, мол – понимаем, о чем речь. Переезд этот находится как раз рядом с территорией порта и достичь его, выходя из города, считается хорошим знаком – это значит, что две третьих пути уже пройдено, – …как вдруг, гляжу, – Он вытаращил глаза, натурально сделавшись похожим на «дракона» и так и замер с этим выражением лица ненадолго, так, чтобы собравшиеся смогли оценить его театральные данные, – навстречу полицаи идут, патруль, да ещё с собакой такой здоровущей, с меня ростом. – Для правдоподобности он привстал на носки и, рубанув себе по макушке, повернулся вокруг, чтобы всем было видно. Вопреки его невысказанным опасениям, удивления этот факт не вызывал. Все, почему-то, сразу и безоговорочно поверили, что подобная собака и на самом деле могла существовать. Бывают же такие лысые, уродливые… как их, бишь… да, вы знаете…, ну карликовые эти… винчеры-пинчеры, по-моему. Вот видимо, вчера ему и посчастливилось с ней свидеться. Едва он убедился, что до слушателей, наконец, дошло, с кем ему пришлось иметь дело, он продолжил.

– Только я на мост ступил, так они сразу ко мне, мол бите-дритте, ваши документики, мерси, сильвупле. А я что, лысый с собой на задание документы таскать. А ну как раскроют? И себя ведь заложишь и товарищей же, главное дело, подведешь. – При этих словах Петя исподтишка покосился на «дракона» и, уловив на его могучем лице подобие одобряющей ухмылки, растаял. Дальше его рассказ полился, как струя пивного алкоголика, неделю не ходившего по-маленькому.

– Прикинулся я тогда немым, так, мол, и так, ни по-французски, ни по-аглицки ни шпрехен зи дойч. Они мне и ейн цвей дрей и пардон мюсье, а я им только и говорю, что знаки разные показываю. Не понимэ, мол, говорить, отстаньте. Долго они меня пытали, собака от скуки даже на газон за это время два раза нагадила, только я держался. Знаю ведь, что позади… Ну, один из них, лысый такой, и в форме как у генерала, наверное, начальник ихнего патруля, стал тогда меня под руки хватать, бутылки вынимать, ну тогда я и не выдержал. Ребята, каюсь, не сдержался… – Петя виновато обвел глазами присутствующую аудиторию, стараясь среди всеобщего осуждения найти хоть один, ободряющий взгляд и отдельно останавливая взор на спящих. – Гадом буду, хотел все на тормозах спустить, не доводить дело до международного скандала. Но они ж такие попались б…, и тут тогда у меня планка ка-ак упала, все внутри аж закипело от злости! Да чтобы я Русский моряк да перед всякими лягушатниками еще немого изображал?! Плюнул я на тогда на хрен, на субординацию, ка-а-ак размахнусь и ка-а-ак дал деру оттуда. Только они меня и видели. Кинулся я под мост, знаю там один закуток, мы Серегой Орловым там были, помнишь? – Он с надеждой и немножко заискивающе: «Подтверди мол, не подведи!» посмотрел на упомянутого свидетеля и последний, застатый врасплох, под тяжелым взглядом боцмана, вынужден был кивнуть, только сильно вспотел при этом и, забегая вперед, скажу, надолго лишился сна, раздумывая о последствиях такого признания.

– …Я под мост, они за мной, да всей оравой, человек десять, наверное…

– Постой, каких десять? Патрули по десять не ходят! – Авторитетно вклинился наш радист, судовая кличка «марконя». Он хоть и не имел отношения к палубной команде, а относился, скорее к «белой» кости, тем не менее, регулярно присутствовал на всех наших сходках и вылазках, скорее по причине свободного графика и широкой души, но никак не от желания выпить «на шару». Боцману его присутствие добавляло известную толику авторитета, и без того неограниченного, а нам, «рогатым», было иногда приятно осознать, что и мы тоже кое-что значим на судне, раз такие люди с нами «тусуются». «Марконя» был человек опытный, в нашем деле не новичок и, к тому же, совсем не боялся иногда посмотреть правде-матке в лицо. – Ты ничего не напутал, Петруха? – Присутствующие в курилке вдруг сразу насторожились, зашевелились, а некоторые даже проснулись в предвкушении небольшого скандала. Петруха, которого поймали на нехорошем, грубо говоря, на вранье, внезапно сжался, само собой становясь теперь меньше того полицейского мопса, и еле шевеля онемевшими губами попытался оправдаться.

– Так я же и говорю, они же с собакой были… – И втянул голову в плечи. Над ним уже нависла было осязаемая всеми фибрами души угроза страшного разоблачения с последующими возможными репрессиями, как вдруг раздался дружный грохот, будто в штыревую радиоантенну попала случайная молния и докатившись до машинного отделения, взорвала настаиваемую мотористами брагу в огнетушителе. Все тут же соскочили со своих мест, недоумевая, что случилось и почему. Некоторые заинтересованные лица стали принюхиваться. Начался страшно дикий галдеж, в процессе которого было выяснено, наконец, что это обломилась доска у лавки, подвела троих сидящих на ней «девочек» («Девочками» на судне, где и в помине уже нет женского полу, по старинке называют работников обслуги – буфетчиков, дневальных и, иногда, поваров. – Из судовой терминологии), те упали, но поскольку лавка стояла как раз позади дивана, их не сразу и заметили.

– Ну, продолжай уж! – Великодушно дозволил «дракон», слегка подобрев от такого интересного зрелища. Все уже расселись по местам, а «девочки» остались стоять, подпирая желтую, от табачных испарений, давно не крашенную переборку. Происшествие позволило Пертуше подсобрать подрастерянное было самообладание, и мы услышали продолжение его истории.

– Ну, так вот! Кинулись они за мной все… – Произнес он целомудренно, – …а я же там каждую дорожку знаю, не первый день живу, поди. Где овражком, где улочкой какой, незаметной, вдоль заборчиков и подвальчиков, оторвался от них! Весь, правда, перемазался, когда в лужу залетел, одежду порвал, колени вот рассадил, – Задрав штанины, он продемонстрировал синяки на кривых и хилых, как полярные березки суставах, выполняющих роль его ног, – но все, все до последней капли сохранил! – При этих словах на его маленьком лице проступило такое родное, знакомое всем нам по пионерскому детству, выражение – «Всегда готов!», что даже у меня из глаза выкатилась непрошеная ностальгическая слеза.

Наступила гулкая священная пауза. Это был момент, когда не нужно было ничего говорить, когда все и всем было понятно без слов. В такие и именно такие минуты рождались новые герои среди простых русских людей, последователи Паши Ангелиной, Александра

Матросова и Стаханова! Кое-кто среди нас, усиленно, быстрыми затяжками курил, нахмурив брови сурово, на волне патриотизма скорее всего решаясь вступить в какую-нибудь партию и, наверное, вступил бы обязательно, чуть позже, будь у нас на судне её первичная организация. У кого-то, особо чувствительного, вдруг зачесалась переносица и он, еле сдерживая скупые мужские рыдания, прятал глаза за пучком промасленной ветоши. Насладившись произведенным эффектом, Петруша уже с гордо поднятой головой продолжил рассказ.

– Вышел я уже далеко от порта. Вижу, стою где-то на станции. Черт его знает, как оттуда добираться назад… Там еще какая-то фабрика есть, то ли порошок стиральный делают, то ли конфеты варят. Пахнет очень вкусно. Может кто-то там был? Нет? Ну ладно. И знаю ведь, что на судне меня ждут, а как дойти обратно, не знаю. И, как назло, нет вокруг никого. Да и по-французски то я не понимаю, но хоть жестами бы показал. В общем попал я как кур во щи! А руки то уже не те, что раньше, руки-то устали! Нашел я какой-то пакет с мусором, благо там мусорные контейнера стояли, мусор вытряхнул и бутылки, значит внутрь, ну, чтобы легче было нести. – Тут, увидев, что лица слушателей опять посуровели, он оправдался. – Не, мужики, вы не подумайте, я же чисто вытряхнул, клянусь там даже грязных салфеток не осталось!

– Дальше говори! – «Подстегнул» его «дракон».

– Да, да, конечно! Пошел я в сторону моря, запах-то слышно издалека. Перешёл через пару мостов. Вы же знаете, там полно каналов. Тут стали люди попадаться. Все больше и больше! Ну, думаю, наверное, к порту приближаюсь. Прошел крепость старую, отреставрированную. Там как раз экскурсия начиналась. И вот пришел я на автодром… – При последних словах энтузиазм его сильно утих, голос повял, и мне показалось, что еще немного, и он уснет. По крайней мере, его личико уже привычно скривилось в предвкушении сладкого процесса, но, что-то тут у него сорвалось. – А там гонки мотоциклистов. Короче… – понурившись, почти шёпотом добавил он, – …я поставил пока пакет на землю, там старички в игру играли… шарик кидали, железный, такой, тяжелый. Я пошел, пока на гонки посмотреть, я же не знал… Ну, в общем, когда я вернулся, они уже ушли…

– Ну и? Они что, бутылки с собой забрали? – Выпалили, не сдержавшись сразу несколько человек.

– Не-е-е, – слабо улыбнулся Петруша, но потом снова померк и совсем еле слышно закончил. – Пакет-то на месте был, и бутылки тоже там… остались, только… Он же черный был, как будто с мусором. Они же не знали…

– Что? Не канючь?

– Они их шариком этим…

Все! Больше ему говорить ничего и не нужно было! Да и не дали бы… Теперь все и так уже узнали, все что хотели, но от этого легче не стало никому, тем более Петру.

По правде говоря, меня эта история совершенно не тронула. Не такой уж я и любитель горючих материалов. Но положению, которое занимаю в обществе, конечно же, обязан соответствовать. Поэтому, дабы поддержать компанию и заработать галочку перед «драконом», я еще минут двадцать ругался и махал руками, стараясь перекричать общий гвалт. Один раз, даже, улучив момент и хорошенько прицелившись, дал Петрухе пинка, он, зараза еще с Италии мне двадцатку, гад, задолжал и забыл уже, наверное. А теперь, хоть душу отвел. Мы бы долго еще так резвились, хотя и устали уже порядком, но раз команды не было, продолжали в том же духе. Но вот раздался голос громовержца.

– Ша! – Все сразу попадали на свои места и стало непривычно тихо. Слышно было даже, как под диваном шуршат тараканы, а «дед» в своем кабинете крутит порнуху. – Какие будут предложения? – И тут опять началось! Предложения о наказании сыпались как из рога Пандоры. И хотя они не отличались разнообразием, «вилка» фантазии экзекуторов, начиналась с невинного – лишения аккредитации в приличном обществе и кончая уж совсем чудовищным – насильным кодированием на всю оставшуюся жизнь. Когда Петр услышал это предложение, он даже упал ненадолго в обморок. Как я его понимаю – такая трагедия для организма.

Всем понравилось предложение моего коллеги – матроса первого класса – Витьки Шестопалова, мы вполне серьезно ухватились за него и даже начали обсуждать детали предстоящей операции, но «дракон» высказал сомнения, пояснив, что тело потом нужно будет куда-то прятать, да и родственники могут хватиться. Мы, со слабой надеждой еще поинтересовались у Петра, а есть ли у него эти самые родные, на что он радостно ответил, что есть и довольно много. Все с большим сожалением оставили надежды на такой вариант развития событий, но иногда, кое-кто нет-нет, да и поглядывал в его сторону с мечтательным выражением лица. Да, такой вариант бы всех устроил, кроме разве меня – двадцатку свою я тогда бы уж точно не получил бы.

– Я так скажу! – Взял слово боцман. – Наказать его необходимо! – Он внимательно посмотрел на каждого, и каждый при этом почувствовал собственную никчемную ничтожность. – Но! – Он сделал выразительную паузу. – Нам сейчас ценен любой! Даже такой… – Некоторое время он прислушивался, не захочет ли кто-нибудь его опровергнуть, но возражений не последовало. Идиоты, конечно, у нас были, но вот дураков, чтобы ему перечить нет и быть не могло.

Далее последовал инструктаж для тех, кто шел сегодня на дело. Сценарий его был довольно незатейлив, но это-то и подкупало! Разделившись на три мобильные группы, дабы не привлекать внимания большим скоплением народа, мы должны были произвести набег на театр военных действий. А точнее кинотеатр. По сведениям наземной разведки, недавно прибывшей из ночного дежурства, там вчера открылась новая, не охваченная нашим вниманием, торговая точка и, что интересно, совершенно не прикрытая кордонами полиции. Жалкий штат секьюрити, естественно нами в расчет не принимался. Там, где прошел «дракон», секьюрити оставались отдыхать. Группа, добывшая эти сведения, на судно вернулась только что, в очень тяжёлом состоянии, к ним сейчас как раз пошли… Ожидались дополнительные подробности от ребят, пока они ещё в сознании.

– Основная тяжесть операции ложится на наши плечи, – «дракон» демонстративно развернул суставы, дабы продемонстрировать место прикладывания вечерней нагрузки, и вкусно, до профессионализма отработанным движением, облизнул пересохшие в волнении губы. – Но необходимо подумать и о будущем. Без должных запасов нам потом не продержаться! Есть добровольцы доставить припасы на судно?! – полуласково вопросил он, пронзая глазами сжавшихся в растерянности людей.

Трусливых и равнодушных в наших рядах не было, уж я-то это хорошо знаю. Просто в тот момент, когда все товарищи пойдут на серьезное дело, после которого возможно даже не все вернуться обратно, когда над каждым из них громадной темной глыбой будет висеть неизвестная опасность, место же новое, необжитое, мало ли…, в это самое время, добираться до судна с припасами на вечер, которые, вполне может статься, вовсе и не понадобятся не вернувшимся из вечерней вылазки, добираться хоть и тайком, скрываясь от вконец распоясавшихся от нашего долгого присутствия в порту Сет патрулей французской полиции, но все же мирно, без демонстрации широкой русской души, на такое был способен лишь самый отъявленный негодяй!