Метафизика тихого конца и начала нового человека (Философский автофэшн)

Пожалуй именно в эти годы юношеская мысль о том, что крепость или замок должен был стать и символом, и источником собственного уединения, причем, не как бегства от несправедливого мира, а скорее, как необходимого условия для самопознания и обретения внутренней свободы и стойкости стало моей мечтой. Зачитываясь книгами писателей, философов, мудрецов, я уже тогда понимал, что уединение для творческого человека вовсе не изоляция от познания мира, а, наоборот, его катализатор, подобно отшельничеству, которое для человека-ищущего – есть самое необходимое условие и путь к постижению глубин истины, недоступных в шуме суеты мира. В этом аспекте, образ крепости и сама крепость мысли, по моему разумению, должен был стать метафизической защитой от внешнего негатива, позволяя моему духу оставаться собранным, цельным.

Вот-так, в те ранние года для меня крепость или замок были не просто архитектурными формами, а скорее метафорами идеального пространства для независимости мысли и духа, представляя собой не только физическое убежище, но и ментальную цитадель, где будущий творческий человек, каковым мне мечталось стать во взрослой жизни, мог бы беспрепятственно предаваться сосредоточенности и уединению, где царила бы та глубинная тишина, в которой только и возможно личности услышать голос собственной истины.

Вот-так зарождалась во мне идея построения замка-крепости. Да. Та была юношеской мечтой о создании собственного, автономного мира, внутри которого можно было бы безраздельно властвовать над своими мыслями, строя свой уникальный путь к познанию, свободный от любого внешнего давления и внутренних помех. Спустя много лет, вблизи Бишкека, в предгорьях Ала-арчинского заповедника я все-таки построил замок моей мечты. Признаться, замок «Белый аист» сыграл ключевую роль в моем духовном устремлении, ибо, именно в тиши замка шло формирования меня как свободного философа, мыслителя, созерцателя. В этом плане, сама идея построения удаленного от перекрестков обычной жизни, убежища, позволяет раскрыть ключевые контексты моей социальной изоляции и более глубокое осмысление феномена смерти.

Нахожу нужным описать ключевые особенности восприятия смерти в состоянии социальной смерти. Есть ее онтологические признаки: это разрыв между биологическим существованием и социальной идентичностью, а также переход от телесной активности к чистой рефлексии. В ситуации социальной изоляции усиливается предвосхищения конца, когда психологически отмечается снижение страха физической смерти, но рост экзистенциального анализа.

Из своего опыта знаю, что у человек старческого возраста внимание больше концентрируется на смыслах, а не на событиях. У человек появляется ощущение завершённости жизненного цикла, что обуславивает переоценку ими своих достижений и социальной роли. У меня это особенно четко проявилось в виде перехода от научной активности к внутреннему диалогу. Можно сказать, что телесная травма была своего рода катализатором моего философского поворота. Отныне философское и литературное творчество были продолжением моей личности. В этом контексте, могу утверждать, что экзистенциальной функцией социальной смерти в такой интерпретации является инициацией философского самоанализа, демифологизация страха смерти, а также переход к «тихому» принятию конечности. Между тем, это и есть переход от макроантропологической эсхатологии к персональной феноменологии умирания.

Таким образом, концепция социальной смерти как первого умирания и как особого когнитивно-экзистенциального состояния старости позволило мне многое понять и осмыслить заново. Как медик и ученый-физиолог знаю, что с точки зрения биологии смерть отдельного организма не трагедии, а необходимость. Человек умирает, чтобы освободить ресурсы и место для следующих поколений и в этом смысле его смерть – это вклад в продолжение жизни как таковой. Конечно же такая правда звучит холодно и бесчеловечно, но это логика природы и эволюции для которой, как известно, нет дела до человеческих страхов, надежд и страданий. Для неё человек – есть не что иное как временная конструкция, собранная из атомов, которая выполнив функцию передачи генов должна разобраться обратно, чтобы атомы использовались заново.

Важно отметить то, что вся трагедия человека заключается в том, что он не может принять такую логику природы, потому что для него собственное существование – это не временная конструкция, а единственная реальность. Человек, возомнив себя центом Вселенной он не можете посмотреть на себя глазами эволюции, потому что его перспектива – это всего лишь перспектива изнутри жизни, а потому для него важны свои личные переживания, мысли, отношения. На таком фоне суждения о том, что всё это для природы, Вселенной уже не имеет значения. То обстоятельство, что «все пройдет», исчезнет, не оставив следа будет осознаваться человеком как непереносимая несправедливость и жестокость. Самое парадоксальное заключается в том, что несмотря на всю накопленную человечеством культуры, которые встраивают смерть в систему смыслов, человек смерть принимается тяжело, трагично. Он продолжает противится восприятию правды своей конечности.

Возможно, религии, которые обещают загробную жизнь, дают утешение, а возможно философия, которая объясняет смерть как переход или трансформацию, снижают тревогу человека, но, к сожалению, не убирает их. Но что, если убрать все эти утешения? Что если признать, что смерть – это конец, окончательный и бесповоротный, без продолжения, без возрождения, без смысла? Можно ли жить с этим знанием? Эпикур говорил, что можно, утверждая то, что освобождение от страха смерти – это путь к счастью. Если человек понимает, что смерти для него не существует, он перестаёте тратить жизнь на страх и начинаете наслаждаться тем, что есть. Но человек целиком не осознает такое утверждение. Возникает вопрос: можно ли действительно перестать бояться смерти, поняв её логическую невозможность для субъекта?

Нужно отметить, что философы говорят, что если человек понимает, что он сам представляет собой поток процессов, а не неизменная сущность, смерть перестаёт быть для него катастрофой. Но здесь возникает проблема. Если я это не неизменная сущность, а поток процессов, то кто умирает? Кто боится? Что такое финальная смерть? Философия рассуждает о том, что тот или иной конкретный человек – это просто последняя версия его, после которой не будет следующей. Но если каждая версия – это отдельное существо, связанное с предыдущим только памятью, то смерть не отличается от обычного течения времени. Получается, что человек умирает каждый момент и каждый момент рождается снова. Это красивая философия, но она не снимает страх, потому что страх смерти – это не страх изменения, а страх полного исчезновения. То есть смерть – это конец субъекта, что и пугает человека, который считает себя центром мира.

§2. Биологическое угасание и телесная конечность

.

«Кто смотрит вовне – спит. Кто смотрит внутрь – пробуждается», – писал К.Юнг. На мой взгляд, жизнь, которая начинается со смерти и движется вспять, предлагает уникальный ракурс для переосмысления каждого шага любой личности. В этой обратной хронологии мы наблюдаем не становление, а растворение достижений, не стремление к целям, а их отдаление, позволяя зрелому сознанию автора и глубокому его пути проявиться в новом свете. Это не просто инверсия времени, а возможность увидеть «полезность» обратного хода, где опыт уже однажды прожитого трансформирует восприятие каждого «возвращенного» мгновения.

В контексте обратной траектории бытия» понятие «остановленное мгновение» приобретает парадоксальный и глубокий смысл, становясь не просто временной паузой, а точкой метафизического разворота, призванной к переосмыслению и новому видению реальности. Точка сингулярности обратного времени: если в обычной жизни «остановленное мгновение» может быть мимолетной передышкой или моментом глубокой рефлексии, то в обратной хронологии оно выступает как краеугольный камень, как некая сингулярность, в которой привычный поток времени разворачивается вспять. Это не замирание, а скорее точка отсчета для движения в обратном направлении, где финал становится началом, а начало – кульминацией.

Нужно отметить, что социальная смерть, как начальная точка в этом обратном потоке, сама по себе является остановленным мгновением, из которого начинает разворачиваться вся прожитая жизнь. Добровольная социальная смерть для И.Канта, Ф.Ницще, Ф.Шопенгауера и других мыслителей были своего рода инструмент глубокого осмысления действительности. Эпицентр переосмысления – «остановленное мгновение» в этой книге-размышлении – это не просто момент фиксации прошлого, а точка активного переосмысления для меня самого. Оно предлагает взглянуть на уже прожитую жизнь не как на линейную последовательность причин и следствий, а как на совокупность взаимосвязанных событий, которые, будучи развернутыми в обратном порядке, обнажают новые смыслы и связи. Это мгновение, когда мы сознательно останавливаемся, чтобы осознать не «как это произошло», а «почему это должно было закончиться именно так», или «что предшествовало этому завершению».

Для меня, как автора, описывающего себя как «тетири адам», то есть живущего наоборот, «остановленное мгновение» становится приглашением к глубокой внутренней работе, то есть, являясь источником глубокой рефлексии. Это не просто интроспекция, а попытка понять логику своих «неправильных поступков», своего «нигилизма», своей «белой вороны» через призму обратного хода. В этом мгновении я могу видит не проступки, а фундаментальные принципы, которые определяли мой путь, даже если они шли вразрез с общепринятым. «Остановленное мгновение» позволяет мне не оправдывать свои действия, а постигать их внутреннюю обусловленность.

На наш взгляд, само создание философского автонарратива о жизни в обратном порядке является актом «остановленного мгновения». Я, как автор не просто излагаю свою автофэшн, но и намеренно прерываю линейное повествование, чтобы предложить читателю новый, более эффективный способ восприятия смерти. Этот «пафос сочинения» заключается в стремлении выйти за рамки обыденности, взглянуть на жизнь и смерть с необычного ракурса (социальная смерть), тем самым побуждая читателя к собственной остановке и рефлексии над собственной жизнью в старческие года. В конечном итоге, «остановленное мгновение» может быть прочитано как метафора вечности, где время теряет свою линейность. Это взгляд на жизнь не как на цепочку событий, а как на единое, целостное существование, которое можно рассматривать с любой точки, в любом направлении. В этом «остановленном мгновении» прошлое, настоящее и будущее сливаются, открывая доступ к глубинным истинам бытия и смерти.

Таким образом, «остановленное мгновение» в данном контексте – это не просто пауза, а активный, осознанный и метафизически значимый акт разворота, переосмысления и погружения в глубины бытия, позволяющий взглянуть на жизнь и смерть с принципиально новой перспективы.

На наш взгляд, представляется интересным разворачивание тезиса: забвение и смирение – отказ от известности. Мой путь, некогда наполненный жаждой самоутверждения и признания, в обратной перспективе начинается с желания уйти в забвение. Академик, автор множества книг и достаточно серьезных научных достижений, в этой инверсной реальности стремится не к новым публикациям, а к тому, чтобы мое имя было вычеркнуто отовсюду. Чувство разочарования, возникающее не столько от перегруженности успехами и званиями, сколько продолжающейся неудовлетворенностью, лимитирует движение вперед. Это состояние покоя и тишины, когда «Я» не перегружено внешними достижениями, а стремится к внутреннему умиротворению, становится изначальной точкой.

Нужно подчеркнуть, в обычной, линейной жизни человека, особенно ученого и философа, какими я сам себя представлял (автор двух научных открытий, одной научной идеи, свыше 200 монографий и книг, академик, Заслуженный врач, создатель научных школ), это результат моего стремления к известности, признанию и увековечиванию своих достижений, что оказался мощным двигателем. Безусловно, каждый из нас стремится оставить след, быть узнанными, получить одобрение. Однако в «Обратной траектории бытия», где жизнь разворачивается вспять, начальная точка – это смерть, пусть лишь социальный, но смерть, за которой следует уже биологическая смерть и забвение. И именно здесь «забвение, смирение, отказ от известности» становится парадоксальным, но логичным начальным этапом этой инверсной жизни.

В указанном выше контексте, интерес представляет начало с завершения или смерть как источника забвения. Если жизнь начинается со смерти, то первое, что угасает – это память о человеке в мире. Все почести, звания, награды, признание – всё это постепенно стирается. «Заслуженный», «академик», «профессор», «лауреат» – эти титулы и звания, которые в обычной жизни являются кульминацией успеха, здесь исчезают первыми. Это не трагедия, а естественный процесс «обнуления», возвращения к изначальному состоянию небытия, предваряющему «рождение» в обратном смысле. В этом аспекте, забвение становится актом смирения перед неизбежным ходом времени, даже если оно инвертировано. На этом этапе жизни или правильно будет сказано – социальной смерти, происходит освобождение человека от бремя известности. Для человека, который в реальной жизни достиг определенного уровня признания, известность неизбежно несет бремя – это и общественные ожидания, это и необходимость поддерживать имидж, это и и постоянное внимание.

Итак, в обратном пути, отказ от известности – это акт освобождения. Человек больше не обязан соответствовать никаким внешним требованиям, он уходит от перегруженности успехом и «чувства выгорания, возникающего от перегруженности успехами и званиями», которое, как отмечают психологи, «лимитирует движение вперед» в реальной жизни. В рамках социальной смерти, как некоей инверсной реальности, это «разочарование» служит катализатором для отхода от известности. Забвение не навязывается извне, а принимается внутренне через смирение. Между тем, это не пассивное принятие участи, а активный выбор не стремиться к признанию, это отказ от тщеславия – того самого «тщеславия», которое в «ключевых идеях книги» не считается основной побудительной силой, но которое, тем не менее, часто сопровождает успех. Смирение здесь – это понимание, что истинная ценность не в «укреплении чувства никчемности, ущербности личности» через внешние достижения, а в развитии «социального чувства», которое в обратной жизни означает отказ от эгоцентричного стремления к признанию, славе и известности.

В любом случае и в любом возрасте, смерть – это загадка, которая не имеет решения, потому что решение требует категории, которые применимы только к жизни. Это граница познания, за которой нет субъекта познания, а потому бояться смерти значит любить жизнь. Даже если страх иррационален, даже если логика доказывает, что бояться нечего, этот страх человечен. Он часть того, что делает нас людьми, существами, которые знают о конце и живут вопреки этому знанию. Эпикур говорил, что философия – это лекарство для души, цель которой является не истина ради истины, а избавление от страданий. Люди могут засомневаться в том, что если философия смерти не избавляет от страха, значит она не работает. Полагаю, что в задачу философии входит и разрушение чувства страх, не позволить этому чувству парализовать жизнь, не дать ему стать центром вокруг которого всё вращается. Таким образом, страх смерти естественен в любом возрасте, но в старческие годы он не должен управлять решениями, ибо, осознание смертности должно освобождать человека от страха.

В свое время мною был создан общественный фонд «Смирение и Достоинство» (2001). Известно, что категории «смирение» и «достоинство» человека тесно взаимосвязаны между собой, а в нашем случае означает – уйти во время, смирится с судьбой, с будущим и неизвестностью. Восстановление истинной простоты бытия и есть достойный добровольный уход человека из социальной среды. В этом обратном потоке, когда известные детали жизни человека постепенно исчезают, остается лишь его сущность, не обремененная внешними атрибутами. Это возвращение к той самой «простоте», которая предшествует всем социальным конструктам и достижениям. Это состояние, когда «Я» не перегружено внешними достижениями, а стремится к внутреннему умиротворению и тишине, становясь изначальной точкой самодостаточности.

Таким образом, «забвение и смирение – отказ от известности» – это не утрата в привычном смысле, а парадоксальное обретение человека, которому было суждено познать добровольную социальную смерть. Опыт осознание этой смерти для творческих личностей и есть обретение внутренней свободы, спокойствия и подлинности. Уходя от громких имен и званий, человек в этой обратной траектории находит себя не в публичном признании, а в глубинном внутреннем покое, внутри своего убежища – замка «Белый аист», которого коллеги окрестили «волчьим логовом свободного философа» и это было еще до того, как моя «известность» начала «растворяться». В итоге, «забвение и смирение, отказ от известности», на мой взгляд, выступает как фундаментальный акт деконструкции Эго, возвращение к исходному состоянию недифференцированного бытия, где внешнее признание уступает место глубокому внутреннему покою и освобождению.

Как опыт социальной смерти человека сам по себе интересен развернутый тезис: возвращение к простоте. Старый профессор, основатель научных школ, возвращается к более ранним годам зрелости, где деятельность и учеба не является самоцелью, а скорее площадкой для общения и осмысления. Моя ученость теперь предстают не как достижение, а как изначальное любопытство и тяга к познанию. Такая тяга постепенно угасают по мере старения человека. Отсутствие звездной болезни и акцента на личных успехах в реальной жизни находит отражение в этой обратной траектории, где я уже не стремлюсь к иерархическим чинам, а отхожу от них, все чаще в своем сознании возбуждая мысли о конечности человека.

В традиционной моей биобиблиографии, представленной в книге «Мой творческий кейс», я вижу себя как педагога, профессора, основателя научных школ и как всякий ученый «читал лекции», «руководил научными работами», «формировал мировоззрение» студентов и аспирантов, то есть образ учителя, наставника, распространителя знаний и формирователя умов. Однако в рамках «Обратной траектории бытия» этот путь инвертируется, и «возвращение к простоте» становится ключевым этапом в жизни, разворачивающейся вспять. Речи идет о декомпозиции достижений и титулов в рамках социальной смерти с закономерной актуализацией личного осмысления конечности человека.

Человеческое существование – это короткая вспышка сознания в безразличной Вселенной. В какой-то момент ты начинаешь замечать, что пришло время серьезно посмотреть на смерть, когда она становится близко, как никогда. Отныне для человека всё остальное становится уже неважным. Если повезёт, проявляется смирение и искренность, человек начинает понимать, что всё вокруг просто исчезнет. Когда человек стоит на пороге смерти, все вопросы становятся бессмысленными, потому что для смерти они абсолютно не важны. Впервые приходит мысль, что отныне нет смысла цепляться за жизнь, сейчас пока нужно просто присутствовать спокойно и просто, минуя сложные вопросы, не реагируя на всё, что не является важным, жизненным, отсеивая всё лишнее. Человеку в старческом возрасте просто нужно осознавание смерти как критерия ценности жизнь. Так постепенно приходит ощущение завершения пути.

Если обычная жизнь строится на накоплении знаний, опыта и регалий, то в обратном пути происходит их постепенное «растворение». Профессорское звание, академический статус, почетные должности и звания – все это отступает. Человек отныне не стремится к вершинам академической иерархии, а, наоборот, отходит от них и этот процесс не является потерей или упадком, а скорее освобождением от груза ответственности, ожиданий, связанных с высоким статусом. Простота здесь – это не примитивность, а отказ от избыточного, от внешних атрибутов успеха, это отдача знаний и, одновременно, возвращение к познанию. Повторное осмысление феномена смерти также меняется. Происходит смена фокуса осмысления с внешнего на внутреннее, что осоенно заметно на фоне социальной смерти, когда в человеке происходит глубокая переоценка ценностей бытия. Таким образом, «возвращение к простоте» символизирует не регресс, а освобождение от социального груза, возвращение к готовности понять и принять смерть.

Оригинальным, по сути, является развернутый тезис: дервишская мысль: путь к одиночеству и свободе. В обратном ходе времени, стремление к одиночеству и «дервишской» судьбе, которое я описываю как неотъемлемую часть своей мыслительной деятельности, становится физическим состоянием. Кабинетный ученый, который не переносит поездок и любит тишину, в этой обратной жизни оказывается странником, дервишем, чьи мысли «летают» без границ и предсказуемости. Этот «дервиш» не ищет доказательств и логических обоснований, а, подобно своих героев – Широзу-бахшы (роман «Тегерек»), Хисс Хошм (роман «Клон дервиша»), Захид (роман «Поиск истины»), стремится к сути вещей через интуицию и измененное состояние сознания. Отказ от общепринятых норм и «странность» жизни, присущие ученым-творцам, становится их изначальным состоянием. Здесь рождается понимание, что «наука была его жизнью», но не как тяжкий труд, а как изначальная, нерефлексивная связь с познанием.

Как известно, в традиционном понимании, дервиш – это странник, аскет, человек, отказавшийся от мирских благ и социальных связей ради духовного поиска и свободы. Согласно моего контекста образ дервиша кажется парадоксальным. Однако у меня были все основания считать себя «тетири адамом» – человеком, живущим наоборот, в своей уединенной даче – «волчьем логове свободного философа». Именно это внутреннее состояние, эта «дервишская мысль» становится ключевым элементом в обратном путешествии по жизни. В «Обратной траектории бытия», где жизнь движется от конца к началу, «дервишская мысль» проявляется как изначальное, глубинное состояние, к которому возвращается личность, освобождаясь от внешних наслоений. Так происходит инверсия внешнего и внутреннего.

В обычной жизни, человек сначала живет в социуме, стремится к успеху, а потом, возможно, в зрелом возрасте, приходит к осознанию потребности в одиночестве и внутренней свободе. В обратной хронологии, «дервишская мысль» – это не результат, а отправная точка. Человек уже находится в состоянии внутренней свободы и одиночества, которое не является следствием разочарования, а скорее первичным условием его существования. В этой перспективе, я, будучи «кабинетным ученым», который «не переносит поездок и любит тишину», изначально предстает как человек, чья внешняя изоляция соответствует внутренней потребности в сосредоточении, что является одним из аспектов дервишской жизни. Уже в состоянии социальной смерти человек ощущает свободу от социальных конвенций и ожиданий. В этом аспекте, дервиш свободен от правил общества, его ожиданий и норм. В жизни он абсолютно свободен, в том числе в осмыслении конечности своего бытия, ему не интерено когда и где его настигнет смерть, а важно, чтобы он перед уходом в небо смог бы прочитать молитву во славу Аллаха.

В контексте «тетири адама», который «избегает правильных поступков, которые давали бы ему выгоду» и всегда выглядит «нигилистом, «белой вороной», это изначальное состояние свободы от конвенций. Моя философская диссертация, мой переход от медицины к философии, которые в обычной жизни могли бы быть расценены как «странность» или даже «невыгодное» решение, в обратной траектории являются проявлением этой дервишской свободы от рациональных расчетов и социальной выгоды. Он не следует «здравому смыслу», а идет за внутренней логикой своей «дервишской мысли». «Дервишская мысль» часто ассоциируется с интуитивным познанием, с поиском истины вне жестких логических рамок. По сути, речь идет о добровольной социальной смерти человека- познающего. В тексте ряда моих книг («Клон дервиша», «Поиск истины», «Две личности – одна истина», «Тегерек», «Центро-Круговая модель бытия») упоминаются дервиши Хиссо Хошм, Захид, Широз-бахшы, которые обладали способностями «вводить себя в измененное состояние сознания». Эта способность к нелинейному, «летающему» мышлению, без границ и предсказуемости, присуща дервишам – ученым-суфистам. Как известно, они практикуют многодневный зикр, представляющий полное отшельничество, причем, не только как отречение от социума, но и приобретения опыта первого умирания.

Одиночество для дервиша, как впрочем и для меня в старческие годы – это не изоляция от мира, а необходимое условие для глубокой внутренней работы, для сосредоточения на себе и своем духовном пути. В обратном пути, академик, который, несомненно, оперировал строгими научными методами, возвращается к истокам своего мышления, где не было еще жестких догм, а было лишь интуитивное, чистое стремление к познанию. «Наука была его жизнью», но не как строгая система, а как органичное, внутреннее влечение, подобное мистическому поиску дервиша. В обратной траектории моей жизни, отход от социальных связей и публичности становится не потерей, а обретением, что позволяет мне остаться «свободным философом», чей замок «Белый аист» становится убежищем от тревог, сомнений, страхов. В этом одиночестве нет тоски, но есть пространство для рождения подлинной, неискаженной влиянием социума мысли. Дервиш не ищет признания, потому что его ценность не зависит от мнения других. Таким образом, «дервишская мысль – путь к одиночеству и свободе» в этой обратной книге-размышлении представляет собой глубинное погружение в изначальное состояние бытия, где человек свободен от социальных цепей, руководствуется внутренней интуицией и обретает подлинность в своем индивидуальном, даже если и «странном», пути к познанию и самореализации.