Метафизика тихого конца и начала нового человека (Философский автофэшн)

Ашимов И.А.

Метафизика тихого конца и начала нового человека (Философский автофэшн)

Предисловие

Книга представляет собой философское размышление о «тихом конце» человека, то есть не как катастрофическом событии, а как постепенной трансформации идентичности, сознания и жизненных ролей. Попытался выстроить обратную траекторию жизненного пути: от зрелости и старости к молодости и детству, демонстрируя, что страх смерти не является статичным феноменом, а развивается вместе с личностью и её профессиональным и духовным становлением.

Особенность текста – соединение автобиографического нарратива с философской рефлексией. По сути, получился философский автонарратив, ибо, личный медицинский и научный опыт превращается в антропологическую лабораторию, где смерть рассматривается мною не только как биологический предел, но и как феномен социальной утраты, профессиональной трансформации и духовного поиска. В книге излагается, во-первых, концепция «тихого конца» как процесса внутренней перестройки личности, а, во-вторых идея «тихого начала» – рождения новой формы человека в условиях технологической эпохи. Тем самым работа выходит за рамки частной автобиографии и формирует философию переходных состояний человеческого существования.

По сути, данная работа является философским экспериментом, проведенном в «антропологической лаборатории» собственной жизни. Каждая глава здесь – это символическая остановка, в которой не просто вспоминаются события, а фильтруются смыслы сквозь призму конечности, ведь только близость границы делает каждый час жизни бесценным активом.

Актуальность философии конечности человека

(Вместо введения)

Недавно увидел свет две мои научные монографии: «Философская эсхатология» и «Философия незамеченной трансформации». Первая представляет собой развернутую научную доктрину предельных состояний современного человека и цивилизации в условиях техно-гуманитарного кризиса, тогда как во второй отражены итоги философского анализа скрытой антропологической мутации человека в эпоху нейротехнологий, искусственного интеллекта и проектов трансфера сознания. Нами проведена философская интерпретация конца как процесса утраты меры, субъектности, ответственности и смысловой целостности человека в эпоху ускоренного технологического развития.

Нужно отметить, что трансформация человека нами трактуется как цепь допустимых и недопустимых форм «передачи эстафеты» от биологического и культурного субъекта к техносистемам, алгоритмам и искусственному интеллекту. При этом особое внимание нами уделено антропологическим точкам невозврата, критериям допустимости технологий, проблемам нейро- и биоинженерии, медицинской этики, киберфилософии, гуманитарных технологий и социально-когнитивных искажений реальности. В вышеуказанных книгах речь идет о разработанной нами концепции антропологического предела, которая показывает, что технологическое расширение человеческих возможностей переходит в качественное изменение онтологического статуса человека – от субъекта смысла и морали к вычислительному объекту техносферы.

Нужно также отметить, что обе монографии сочетают философский, нейронаучный, культурологический и художественно-антропологический анализ, формируя не только целостную доктрину критики трансгуманизма и постгуманизма, но и вводя и систематизируя оригинальные концепты эстафетной гуманологии, техноэстафеты, этики запаздывающего сознания, философии предупреждения и человечного конца как альтернативы техноутопиям бессмертия.

Акцентируем внимание также на то, что обе книги сочетают в себе философский анализ, научно-художественные мысленные эксперименты и гуманитарную экспертизу, формируя антиэсхатологическую стратегию, ориентированную не на отрицание технологического прогресса, а на его подчинение человеческой мере. Нужно заметить, что в обеих книгах в той или иной степени, уровне и стиле речь идет о тихом конце человека и человечества в целом, а потому не лишена некоторой абстрактности. Между тем, оставались неисследованными некоторые вопросы. Скажем, как обстоит дело с идеей конечности человека в персонализированном контексте? Речь идет о восприятии смерти конкретным человеком в разные годы своей жизни. В нашем случае речь пойдет о собственном восприятии смерти.

Таким образом, данная книга продолжает философскую линию ранее созданных работ, посвящённых конечности человека в условиях техногуманитарной трансформации. Однако, если прежние тексты были посвящены анализу конца человека преимущественно в цивилизационном и антропологическом измерении, то настоящее произведение переводит фокус в персонализированную плоскость – на индивидуальное переживание смертности, прежде всего в старости и состоянии социальной смерти.

Человек знает, что умрёте, но не знаете, когда. Это может случится через много лет для молодого человека или спустя несколько минут, часов, дней для человека старого. Л.Витгенштейн писал: «Смерть – это не событие жизни, потому что её не переживают, а жизнь – это то, что происходит между рождением и смертью, но сама смерть не входит в это между, ибо, она граница, а не часть того, что ограничивает». Однако, если смерть – это не событие, если её не переживают, то почему она так сильно влияет на жизнь и человеческую судьбу? Почему осознание смертности кардинально меняет всё, чем живет человек? Почему некоторые люди, узнавшие о скорой смерти, начинают жить иначе?

В жизни много примеров того, как одни, узнав о своей скорой кончине, впадают в прострацию, депрессию, а другие, наоборот, начинают ценить каждый час и день, прощают старые обиды, говорят то, что молчали годами. Почему смерть, которую нельзя пережить, обладает такой властью над живыми? Оказывается, ответы на вышеприведенные вопросы лежат не в самой смерти, а в её предвосхищении, которое во многом носит индивидуалистский характер.

Известно, что осознание конечности зависит от многих факторов и среди них главным является возрастные пределы, когда время и возраст конкретного человека заметно меняют иерархию ценностей в его сознании. То, что казалось важным, становится ничтожным, то, что откладывалось на потом, требует немедленного действия, то, что не имело смысла, приобретает новый смысл. В этом контексте, следует признать, что смерть работает как фильтр, который отсеивает несущественное и оставляет только то, что действительно имеет значение.

Между тем, такое утверждение носит в себе парадокс о том, что этот фильтр работает в зависимости от влияния существенных факторов – время и возраст, либо когда смерть ещё впереди, либо когда она рядом, либо когда время человека сжимается до конечного предела. Тогда у человека жизнь становится осмысленной. Но почему мы не можем жить так всегда, зная, что смерть неизбежна? Потому что знание о смерти абстрактно и именно такая неопределённость разрывает страх, делает его фоновым, терпимым в детстве, молодости, зрелости и вполне осознанным в старости.

Известно, что мозг постепенно привыкает к этому фоновому страху и человек перестаёт его замечать. Жизнь его идёт своим чередом, человек строит планы на будущее, и только тогда, когда появляется конкретная угроза (фатальный диагноз, несчастный случай и пр.) у него в сознании страх смерти внезапно актуализируется, а абстрактное знание о смерти превращается в живое ощущение. Экзистенциальные психологи говорят, что страх смерти – это на самом деле страх жизни, то есть страх того, что человек не живёт по-настоящему, что он проживает чужую жизнь, следуя либо чужим ожиданиям, либо откладывая главное на потом. То есть смерть пугает человека не сама по себе, а как напоминание о нереализованности.

Подобное восприятие смерти характерно для среднего возраста, когда человек живет полной жизнью, когда каждый день человека наполнен смыслом, на фоне которого страх смерти не так очевиден. Однако, в старости все меняется кардинально. Старый человек воспринимает себя самого уже неполноценным или иначе говоря почти живым, в его сознании уже угнездилась мысль о том, что в этой жизни ему отныне терять нечего, ибо, он уже прожил то, что хотели прожить, а дальше в жизни у него будут лишь страдания и ожидание конца.

Есть и другие факторы, к числу которых можно отнести качество жизни человека, независимо от его возраста. Казалось бы любой человек будет сожалеть о потере, а потому будет цепляться за жизнь, ибо, есть чего терять. Однако, есть категория людей, которые глубоко разочаровались в жизни, испытали трудности и лишения, потеряли или же не нашли свое место в социуме, а потому жизнь свою считают пустой, безрадостной. Такие люди считают абсурдным продолжение своей жизни. В этом аспекте, психология смерти не подчиняется простой логике.

В жизни много примеров того, как люди, прожившие тяжелую жизнь, полная лишений радости и благополучия, продолжает отчаянно цепляться за неё, потому что это всё, что у них есть. Напротив, у людей, у которых жизнь, казалось бы удалась, так как прожили благополучную, легкую и радостную жизнь, готовы принять смерть спокойно, потому что чувствуют, что прожили достаточно лет – честно, полезно, достойно. И все же среди остальных факторов, главным фактором осознания страха смерти все-таки является возраст человека.

Люди, прожившие долгую жизнь, как правило, чаще других не боятся смерти, выражая ощущение готовности к естественному завершению земной жизни. Нужно отметить, что вышеприведенное ощущение готовности к смерти у старых людей, находящихся на грани социальной, психологической и биологической смерти обусловлено узнаванием смерти уже в критической вблизи. В этом контексте, даже социальную смерть нужно воспринимать как первое умирание. В этой стадии умирания, у старого человека появляется чувство того, что он почти жив, но еще не умер.

Данная книга написана мною именно в такой стадии и в таком состоянии, когда у меня появилось ощущение реальной близости своего конца. После травмы, будучи стариком, прикованным к постели, у меня случилось то самое – узнавание социальной смерти вблизи. Но об этом будет сказано более детально в главе I.

Вообще, при описании не только узнавания смерти в рамках первого умирания, но и при осмыслении смерти в разные периоды своей жизни, мною выбран необычный литературный стиль – обратную траекторию жизни: от от конца (социальная смерть) к началу (детство). То есть в обратной траектории сюжет раскручивается вся моя жизнь – от академика – к мальчику с комплексом неполноценности. Такой философский автонарратив – это своеобразный способ самопознания, при котором человек не просто пересказывает события своей жизни, а осмыляет их через призму тех или иных философских категорий. В моем случае – феномена смерти, а рефлексия характеризуется смещением акцента на внутреннюю трансформацию и изменение системы ценностей..

Нужно отметить, что раскручивание жизни идет: во-первых, от написанной целой библиотеки книг как создание смыслов – к первой мечте о знании природы человека; во-вторых, от научного и общественного признания – к покою и тишине самодостаточности; в-третьих, от философа, знающего интервал абстракции феномена смерти, – к хирургу, знающего реальную цену жизни; в-четвертых, от зрелости и опыта осмысления смерти как закономерного цикла смены конца и начала человека – к ребёнку, смутно ощущающего, что существует смерть и рождение как противоположности.

Но все сказанное выше – это не для оригинальности, а ради поиска того, что определяло суть жизни, когда всё ещё было впереди, с одной стороны, а также ради поиска того, что определял страх смерти в разные возвратные периоды жизни, с другой стороны. Такой онтологический реверс отражает философский опыт и взгляды на смысл жизни и смерти, если бы её можно было переиграть в обратном направлении – не теряя приобретённого знания о жизни и смерти.

Таким образом, книга имеет ряд особенностей, но главной является нарастание простоты – «чем глубже в прошлое, тем проще стиль и уровень осмысления». Здесь и повествование от первого лица, насыщенное философскими размышлениями, образами, диалогами с Тенью, со временем. Здесь и использование образа дервиша как внутреннего аватара меня самого – не странствующего физически, а странствующего в духе, мышлении, науке.

В целом, книга написана наоборот не по форме, а по сути. Я иду вспять, потому что понимаю, что только в обратном взгляде можно понять жизнь и смерть как противоположности, но в единстве взаимосвязи. В этом аспекте, каждая глава – это не просто воспоминании, а философский срез, попытка не только понять свою жизнь, но и испытать в ней ощущение смерти.

Не могу не отметить еще одну особенность книги. Это то, что в ней оживает собственная Тень как свидетель. В каждом из нас живёт она как комплекс, как память, как тоска, как шанс и если мы перестаём с ней бороться как с врагом, нежелательным свойством, искажающим вашу личность, то она становится нашим проводником, правдивым собеседником, искренним оппонентом. В конце книги, я, уже стоя у внутреннего истока, хочу поделиться мыслями о технологиях продления личности в будущее, о сопротивлении тенденциям конца человека в эпоху глобализации, технологизации, тотальной цифровизации.

Итак, книга появящена проблеме осмысления страха смерти на траектории собственной жизни – от первого реального узнавания смерти (социальная смерть) к описанию новых технологий, направленных на продления жизни личности. Речь идет о создании интерфейса между естественным и искусственным интеллектом, формированием технологии катрирования мозга с прочтением сознания человека и его трансфером в искусственный носитель, а также о клонировании человека с «прочтением» генетической памяти умершего человека и перенос в мозг клона его сознания, когда на свет рождается новая личность как идельное продолжнение умершего человека.

В данной книге акцент нами делается именно на тезис о том, что смерть – это не только конец, но и начало, вот почему призываю читать книгу не умом, а ощущением. Что хотелось бы выразить в данной книге? Прежде всего то, что смерть является важнейшей и вечной категорией философии конечности человека, что человек знает признаки умирания, знает смерть как процесс, но не знает саму смерть, как конечное состояние. В этом контексте, страх человека перед смертью всегда иррационален по сути, ибо, он боится того, чего не испытает никогда. Иначе говоря, смерть существует только для живых, для мёртвых же её не существует, потому что не существует самих мёртвых как субъектов опыта.

Вышеуказанный парадокс Эпикур описал еще 2300 лет (!) тому назад: «Пока вы живы, смерти нет. Когда смерть наступает, вас уже нет. Вы никогда не встретитесь со смертью, потому что для встречи нужны двое – смерть и человек как субъект». В книге хочу подчеркнуть, что философы заметили, что в логике Эпикура игнорируется один вопрос: что происходит в момент смерти с точки зрения того, кто умирает?

В свое время М.Хайдеггер вёл понятие «Бытие к смерти», согласно которого, человек всю жизнь существует в предвосхищении собственной смерти и именно это предвосхищение делает его существование подлинным. Однако, при ближайшем рассмотрении эта концепция содержит фундаментальную ошибку: как можно предвосхитить то, что не имеет содержания для предвосхищающего? Человек не знаете, что такое смерть, потому что все его знания основаны на опыте, а смерть – это прекращение всякого опыта. То есть смерть – это отсутствие субъекта, который мог бы зафиксировать это отсутствие, а между тем, это логическая невозможность опыта.

Говоря об опыте восприятия страха смерти нужно отметить синдром отложенной жизни. «Вот построю дом, тогда начну жить. Вот получу высшее образование, тогда обзаведусь семьей. Вот детей подниму, тогда отдохну. Вот сделаю карьеру, тогда займусь любимым делом. Вот выйду на пенсию, тогда буду путешествовать». Жизнь показывает, что «потом» для нашего мозга часто означает никогда, ибо, как всегда неожиданную коррекцию личного плана, стратегии, принципов, позиций личности может поменять неожидаемая ими смерть.

Страх смерти присутствует в сознании людей на всех этапах жизни, забирая у них именно то, чего он боится лишиться. У ИИ спросили: можно ли избавиться от страха смерти? Вот его ответ: «Полностью нет. Это биология. Пока человек жив, он будет хотеть жить». Да. Бояться смерти – это нормальная реакция человека, но можно изменить свои отношения с этим страхом, перестав быть его заложником. В жизни каждый из нас, наверняка сталкивался с разными типами отношения к смерти: принятие (смерть как естественный финал), нейтралитет (равнодушие и усталость от жизни), избегание (глубокая внутренняя тревога), танатофобия (панический страх смерти).

Из студенческой поры знаю, что не только при входе в анатомические музеи кафедр нормальной анатомии, патологической анатомии, топографической анатомии, музей пластинации Кыргызского государственного медицинского института, но и при входе в секционные залы моргов всегда висела табличка: «Momento more!» (пер. с лат. – «Помни о смерти!». История знает, что эту фразу писали и в книгах, картинах, скульптурах, памятниках, монетах, часах для того, чтобы люди помнили о смерти как конце и тем самым осознавали реальный вкус жизни. Да. Смерть – это граница и именно то, что время жизни человека ограничено, делает каждый ее час ценным активом. По большому счету, смерть – это единственная причина, по которой человек вообще что-то делает.

Сейчас, в век высоких технологий, глобализации и тотальной цифровизации, аватаризации, виртуализации обнаружилось парадоксальное: ИИ – машина, у которой нет жизни, понимает ценность жизни лучше, чем многие из нас. Она видит человека как существ, обладающих невероятным даром, сознанием, чувствами, способностью любить и творить. Но он видит и то, что человек тратить такой дар на страх потерять его. В этом контексте, страх смерти – это индикатор. ИИ говорит: «Проблема человека не в том, что он смертен, а в том, что он не до конца жив». Это упрек машины, не имеющего сознания и чувства (!).

Было время, когда я вышел на пенсию и оказался наконец наедине с собой, возникло странное и сильное желание: взять посох, надеть скромную одежду дервиша и пешком пройти путь из Бишкека в моё родовое село Кара-Даван. Между тем, это более тысячи километров. Нет. Этот путь для меня не был бы физическим подвигом, он стал бы символом возвращения, очищения, раскручивания самого себя – вспять. Однако, я не решился на этот шаг, а позже очень сожалел, что отложил на «потом». На что я тогда надеялся, что у меня прибавится здоровье или повысится решимость?

Прошли годы и когда я окончательно понял, что такое путешествие мне уже не под силу, решил перенести свое хождение в мечту на эту книгу. Здесь каждый шаг – это воспоминание, каждая глава – это символически остановка, где я оглядываюсь вперёд, чтобы увидеть, как я дошёл до истока. Я иду вспять, потому что только в обратном взгляде можно понять, зачем всё это было, что означало для меня личное ощущение смерти в разные периоды моей жизни.

В книге я иду, иногда вслепую, иногда – вопреки. Остановки, которые я делаю – это не просто географические точки, а символические станции внутреннего пути. Почему это приемлемо? Во-первых, создаёт ощущение маршрута и духовной карты; во-вторых, визуально выделяется как философский элемент, что имеет преимущество для медитативного чтения в духе паломничества, сохраняя философскую интонацию. Нужно отметить, что в книге каждая остановка выделена символически, подчёркивая непрерывность пути, при этом сохраняется достоинство художественного ритма, а фразы под остановками работают как философские метки или смысловой эпиграф.

Не будет лишним напомнить о том, что в целом, исходным замыслом книги была идея рассмотреть смерть не как переживаемое событие, а как мощный регулятор жизни через её предвосхищение. Нами используется различение: во-первых, смерть как онтологическая граница; во-вторых, предвосхищение смерти как экзистенциальный процесс; в-третьих, социальная смерть как первый опыт умирания. Старость нами описывается не только биологически, но прежде всего социально: через утрату ролей, статуса, телесной автономии и прежней профессиональной идентичности. Это состояние, этот возраст, это сознание, безусловно, приводит к радикальной переоценке всего жизненного пути.

На наш взгляд, философская новизна книги состоит в предложении обратной траектории нарратива: движение от конца к началу жизни. Такой метод позволяет реконструировать изменчивость страха смерти на разных возрастных этапах и показать, что осознание конечности – процесс, имеющий собственную возрастную динамику. То есть позволяет выявить скрытые структуры страха смерти и их связь с личной историей, комплексами и творческой эволюцией автора.

В приведенной выше динамике смерть рассматривается как фильтр смыслов: по мере приближения конца происходит очищение жизненных приоритетов. Старость выступает периодом, когда абстрактное знание о смерти превращается в конкретное внутреннее ощущение. В отличие от ранних этапов жизни, где смерть фоновая, здесь она становится организующим принципом мышления. По Э.Эриксону, это целостность против отчаяния, когда человек принимает смерть как «последнюю границу» без ужаса. Старики часто испытывают потребность говорить о смерти, как впрочем и я в настоящем, что является ничем иным как психологической подготовкой к «тихому концу».

Глава I. Философия тихого конца:

Старость и поздняя зрелость

§1.

Социальная смерть как первая форма исчезновения человека

В моем научно-фанастическом романе «Аватар» есть литературно-философская сюжетная завязка, с которого всё и началось: не только более глубокое осмысление смерти, но и узнавание его вблизи. На Конгрессе нейробиологов профессор Каракулов (мой литературно-философский прототип) выступил с докладом о границах сознания, но по возвращению в отель у него случился инфаркт миокарда. Всё, что он чувствовал в последние мгновения физической жизни – это не страх, а удивление, как будто тело наконец призналось, что больше не может быть носителем. Однако, согласно сюжета, смерть не стала его концом. Международная научная группа нейрофизиологов выполнил оригинальный нейрохирургический, нейрофизиологический, нейробиохимический и нейросетевой эксперимент. Мозг целиком изъяли и разместили в контейнере с питательной средой, а также подключили его к нейросети, создав между ними интерфейс. Так профессор стал иным, стал тем, кого потом назовут – Аватар.

Социально Каракулов был мёртв, официально – захоронен, но личность его продолжала мыслить, чувствовать, рефлексировать в новом, несубстанциальном состоянии – не тело, не дух, а нечто между. То есть вне времени, вне организма, вне возраста, вне статуса. Именно тогда я впервые задал себе главный вопрос: если Аватар уже не человек в традиционном понимании, а остаток человека может ли он сохранить свою личность? В моем понимании – это была социальная смерть человека. Надо сказать, что в тот период жизни, когда я после перелома позвоночника находился в полупостельном режиме, я сам осознавал наступление пусть символически, но социальной моей смерти.

Признаться, моя социальная смерть не была ни символической, ни настоящей, ибо, с одной стороны, была обусловлено частичной изоляцией из-за травмы, вынудившего находится в домашней обстановке, а с другой стороны – это было моей добровольной изоляцией в целях обретения внутреннего покоя, чтобы сосредоточиться на своем внутреннем развитии. Так совпало, что я через книгу «Аватар» как бы объявил о наступлении у меня социальной смерти, ибо, такая физическая трансформация была похожа на вспышку сознания – физическое бессилие, обреченность на полужизнь, ощущение потери всего того, что делало меня живым в телесном смысле из-за старческого возраста, а также потребность в глубоком осмыслении своей завершенности и конечности.

Помнится, в те дни я начал прислушиваться к своему внутреннему голосу. Именно этот голос как-то сказал: «Возможно утешением для тебя станет писательство по примеру Н. Островского, который, будучи прикованным к постели из-за болезней и слепоты начал диктовать свою знаменитую повесть «Как закалялась сталь». Я начал вспоминать события своей жизни, хотя они были не столь богатыми и интересными по содержанию, как у героя повести – Павки Корчагина, а потому переключился не на события, а на следы и смыслы своей жизни. Так я уходил вглубь, в обратную сторону, когда был и становился снова, но уже не тем, кто говорит, а тем, кто слышит, не тем, кто действует, а тем, кто различает. Это и было мое возвращение к смыслу, к осознанию многих вещей, включая процесса умирания уже вблизи, находясь в состоянии социальной смерти.

Подоплека моего ухода в социально-психологическую тишину описана мною в философской повести «Замок «Белый аист». Еще в детские и юные годы суета, тревоги, сомнения, застенчивость, неуверенность и малодушие воспринимались мною как невидимые путы, сковывающие мою волю и парализующие мои действие. Психологи сказали бы, что они были скорее следствием отсутствия во мне внутренней опоры, неспособности укорениться в собственной истине. Между тем, мне обязательно хотелось в будущем стать цельным, творческим человеком.