Наследие для двоих

Слышится звук шагов в коридоре.

Я замираю. Не потому что боюсь быть пойманной за чем-то «плохим». Потому что здесь любое движение против Ирины – это игра на её поле.

Шаги приближаются. Останавливаются у моей двери.

Тук-тук. Легко. Вежливо. Как если бы вежливость могла скрыть контроль.

– Арина, – звучит голос Ирины. Ровный. Сухой. – Вы дома?

Я стискиваю ручку так, что пальцы снова белеют. Медленно кладу её на стол. Подхожу к двери.

– Да, – отвечаю я и открываю.

Ирина стоит в коридоре, как всегда – идеальная осанка, волосы уложены, взгляд холодный, но не истеричный. Она держит в руках папку. Как будто пришла по делам. Она всегда приходит «по делам».

– Я не хотела беспокоить, – говорит она, и в её тоне нет ни одной лишней эмоции. – Но мне нужно уточнить пару вещей по завтрашнему расписанию.

– Проходите, – говорю я.

Она входит. Оглядывается. Не как гость, а как хозяйка, проверяющая, всё ли на месте. Её взгляд скользит по стенам, задерживается на картинах – на секунду дольше, чем просто взгляд.

Я стою ровно. Лицо спокойное. Внутри – натянутая струна, но я не даю ей звенеть наружу.

– Марк будет в офисе до позднего вечера, – говорит Ирина, открывая папку. – Вам нужно подписать два документа. Я оставлю их здесь.

Она кладёт папку на край стола. Аккуратно. Как будто отмечает территорию.

– Хорошо, – говорю я.

Ирина поднимает взгляд.

– Как ваша мать? – спрашивает она неожиданно.

Вопрос звучит как формальность. Но в паузе после него есть что-то другое – проверка, укол, интерес. Я не могу решить, что именно.

– Жива, – отвечаю я. – Это уже неплохо.

Ирина чуть приподнимает бровь. На долю секунды в её лице мелькает что-то человеческое – быстрое, как тень.

– Не всем везёт с родителями, – произносит она и тут же возвращается к своему ровному тону. – Простите. Это лишнее.

Она делает шаг к стене. К картинам.

Я чувствую, как у меня в горле становится теснее. Не дышу секунду.

Ирина останавливается у той самой картины. Смотрит на пейзаж. Кончиками пальцев касается рамы – как будто проверяет, не пыль ли.

Я не двигаюсь.

– Виктор любил тайники, – говорит она, не глядя на меня. – Ему нравилось знать то, чего не знают остальные.

Я держу улыбку – тонкую, вежливую. Улыбка на случай угрозы. Она всегда у меня есть.

– Многие мужчины любят игры, – говорю я.

Ирина поворачивает голову. Взгляд у неё такой, будто он может резать стекло.

– Это не игра, Арина, – говорит она тихо. – Это защита.

Я слышу, как слово «защита» повисает в воздухе. От кого? От чего? От меня?

– Вы пришли предупредить? – спрашиваю я ровно.

Ирина делает шаг ближе ко мне. Не вторгается, но сокращает расстояние так, чтобы я почувствовала её присутствие.

– Я пришла напомнить, – произносит она. – Здесь всё имеет последствия. Даже любопытство.

Я смотрю ей в глаза. Не отвожу взгляд. Это единственное, что я могу себе позволить – не дрогнуть внешне.

– Я не любопытная, – говорю я. – Я осторожная.

Ирина чуть усмехается – краем губ.

– Это вы думаете, что осторожная, – отвечает она.

Она снова смотрит на картину. Её пальцы на раме замирают.

И тогда она произносит фразу, от которой у меня внутри становится пусто – как будто кто-то выключил звук, свет и воздух одновременно.

– Виктор всё предусмотрел. Всё.

Она говорит это спокойно. Как факт. Как приговор.

Я держу улыбку. Держу спину. Держу лицо. Но внутри по позвоночнику проходит холодная полоса, и пальцы на секунду становятся чужими.

Ирина отходит от картины, будто только что сказала что-то совершенно обычное.

– Документы подпишите до девяти, – добавляет она. – И не задерживайтесь сегодня допоздна. В доме… не любят ночных прогулок.

Она кивает и идёт к двери.

Я провожаю её взглядом. Не потому что хочу. Потому что если я перестану следить – она станет невидимой, а невидимые люди здесь опаснее всего.

У двери Ирина оборачивается ещё раз.

– И, Арина… – произносит она, будто между прочим. – Иногда то, что вы ищете, уже нашло вас.

Дверь закрывается за ней мягко, без хлопка. Как и всё в этом доме: даже угрозы звучат воспитанно.

Я остаюсь одна. Стою посреди комнаты, где за картиной спрятан сейф с шестизначным кодом, а в коридоре ходит женщина, которая знает слишком много.

Я подхожу к столу, беру блокнот и добавляю вторую строчку, коротко: «Ирина видит».

Рука не дрожит. Голос внутри – тоже ровный. Только теперь это ровное – не броня. Это маршрут.

Потому что назад дороги нет.

Глава 6

Марк

Телефон взрывается на столе одним коротким звонком – не мелодией, а сигналом тревоги.

Я поднимаю трубку и уже по первой паузе понимаю: это не «уточнить». Это «если сейчас не дернешься – завтра будут останавливаться линии».

– Говори, – бросаю я.

Голос на том конце пытается быть ровным, но слова сбиваются.

Логистика. Поставка. Документы «не бьются». Машины стоят на въезде на склад, а на складе – пусто, хотя по системе всё «принято». Обычная история для тех, кто не умеет отличать ошибку от саботажа.

Я слушаю и чувствую, как на виске начинает пульсировать вена – не больно, просто заметно. Как метроном, который показывает: время пошло.

– Ничего не подписывайте, – говорю я. – Никуда не отправляйте. Я буду через сорок минут.

– Но сегодня воскресенье…

– Именно поэтому, – отрезаю я и сбрасываю.

Воскресенье – это идеальное окно для чужих рук. Половина людей «не на связи», вторая половина делает вид, что не на связи, и всё, что проворачивают в тишине, в понедельник уже выглядит как факт.

Я смотрю на календарь на стене – пустой, потому что я не держу расписание на бумаге. И всё равно вижу мысленно: День десятый. Воскресенье. Четырнадцать ноль-ноль. До понедельника меньше суток, а до первого звонка от Кирилла – еще меньше.

Я набираю второй номер.

Она отвечает не сразу. На третьем гудке.

– Да, – голос ровный. Не сонный. Значит, она тоже не отдыхает.

– В офис. Сейчас, – говорю я.

Пауза короткая, но в ней есть раздражение. Не истерика. Просто точная оценка: «воскресенье», «с чего бы».

– Что-то случилось? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю. – И если ты спросишь «что именно» по телефону, я сэкономлю минуту, но потеряю контроль. Поэтому просто приезжай.

– Адрес мне напомнить? – её голос сухой.

– Ворота откроются по твоему пропуску, – говорю я. – И, Арина… без костюма. Это не Совет.

Я произношу последнее чуть тише, чем первые слова. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что костюм – это её броня, а броня на выходных выглядит слишком как война.

– Поняла, – отвечает она и кладёт трубку.

Я стою секунду в тишине квартиры, где никто не ждёт меня за ужином и никто не спрашивает, «когда ты будешь». Это преимущество и наказание одновременно.

Ключи. Куртка. Телефон. И привычное ощущение, что жизнь – это постоянный контроль ущерба.

В лифте зеркала отражают меня так, будто я чужой: лицо спокойное, взгляд собранный. На деле внутри уже идет расчёт: сколько потеряем, если это накроет поставки; кто получит выгоду; где Кирилл воткнул иголку.

Я выхожу на парковку, сажусь в машину, и город встречает меня тишиной выходного – редкой, обманчивой. В такие дни легче поверить, что всё нормально. А потом в понедельник не хватает одной подписи – и счета блокируются.

Две подписи.

Я не забываю об этом ни на минуту. Особенно сейчас, когда у меня есть партнёр, который может быть спасением. Или проблемой. Или одновременно.

Офис в воскресенье звучит иначе.

Двери открываются по карте, охрана кивает без слов. Лифты едут быстрее, потому что нет людей, которые нажимают кнопки без цели. На пятидесятом этаже воздух холоднее – кондиционеры работают, как всегда, будто у здания нет выходных.

Я включаю свет в кабинете, и стекло тут же отражает пустые ряды столов за перегородками. Внизу город живёт своей жизнью, но здесь – отдельный режим: тишина, гул серверов где-то в глубине, и ровный запах крепкого кофе, который я наливаю себе сразу, не думая.

На столе раскладываю папки по логистике, открываю доступ к системе. По цифрам всё «чисто». По реальности – машины стоят, документы не бьются. Значит, кто-то сделал так, чтобы в системе всё выглядело идеально.

Я пишу пару сообщений в общий чат руководителей направлений: «Нужны первичные по отгрузке. Сейчас». «Сканы ТТН. Сверка по контрагенту». Воскресенье не отменяет работу, когда речь идёт о миллиардах.

Проходит двадцать минут. Дверь кабинета открывается без стука – но она останавливается на пороге, будто вспоминает, что здесь всё равно мои правила.

Арина входит в джинсах и свитере. Волосы собраны не так строго, как обычно. На лице – минимум косметики, если она вообще есть. Боковым зрением замечаю странное: без костюма она выглядит не мягче. Она выглядит… живой. Настоящей. Как человек, а не функция в договоре.

Мысли останавливаются сами. У меня нет времени на «живую».

– Дверь закрой, – говорю я.

Она закрывает. Подходит ближе и смотрит на стол.

– Ты сказал «сейчас», – замечает она. – Значит, горит.

– Горит, – подтверждаю. – Садись.

Она садится напротив. Не рядом – напротив. Оставляет между нами стол как границу. И это правильно.

– Что именно? – спрашивает она.

Я коротко выкладываю: поставка на ключевой объект, машины стоят, склад не подтверждает, система показывает «принято». Если до утра не разрулим – завтра встанет линия, а в понедельник Кирилл вынесет мне мозг на Совете и предложит «временную помощь» от своих людей.

– Документы на контрагента? – спрашивает Арина.

Я бросаю ей папку.

– Вот.

Она открывает, пробегает глазами по первой странице. Быстро. Слишком быстро для человека, который «случайно оказался» в моём мире.

– Ты проверял связку ИНН – расчётный счёт? – спрашивает она, не поднимая головы.

– Проверял, – отвечаю. – Всё совпадает.

– Это не ответ, – спокойно говорит она. – Ты проверял вручную или доверился выгрузке?

Я сжимаю челюсть. Желваки тут же напрягаются – привычная реакция на то, что мне указывают на дырку в контроле.

– Выгрузке, – говорю я.

– Тогда начинаем заново, – произносит она и достаёт из сумки ноутбук.

Она не спрашивает разрешения. Просто включает, подключается к Wi‑Fi, открывает таблицы. В воскресном офисе щёлканье клавиш звучит громче, чем в будни.

– Ты смотришь слишком узко, – говорю я через пару минут, когда она уходит в детали накладных. – Это может быть не про документы. Это может быть про людей на складе.

Арина даже не поднимает головы.

– А ты слишком рискуешь, – отвечает она. – Людей ты сейчас не проверишь за час. Документы – да.

Я молчу. Потому что спорить с логикой – бессмысленно. Но раздражение всё равно поднимается, как привычка: я привык принимать решения сам. А теперь рядом человек, который делает это так же уверенно.

Мы работаем. Два часа. Три. Четыре.

Снаружи темнеет. В офисе лампы не меняют свет – он одинаковый, как одинаковыми должны быть отчёты. Кофе заканчивается, я ставлю вторую чашку. Арина воду почти не пьёт – только раз сжимает стакан в руке, потом ставит обратно, как будто холод её отвлекает.

Замечаю момент, когда она замирает над экраном. Пальцы на клавиатуре останавливаются. Не паника – фиксация.

– Что? – спрашиваю я.

– Смотри, – она разворачивает ноутбук ко мне.

На экране – цепочка платежей. Одна фирма. Вторая. Третья. И между ними – дырка, которую я раньше не видел, потому что смотрел на общий поток.

– Это прокладка, – говорит Арина. – Фирма-однодневка. По ней проходит часть оплат за логистику. Идут «услуги экспедирования», но по факту – это воздух.

Я наклоняюсь ближе. Гул серверов вдруг становится громче, словно офис подслушивает.

– Откуда ты уверена? – спрашиваю.

– У неё нет нормального штата, – отвечает она. – Нет транспорта. Нет адекватных расходов. Только входящие и исходящие. И ещё…

Она щёлкает по вкладке. Выводит реестр. Адрес регистрации. Учредитель.

Я смотрю и понимаю всё одновременно: не имя – не настолько глупо, чтобы поставить своё. Но связка. Телефон. Электронная почта домена, который я уже видел в отчётах Кирилла. Не прямое доказательство. Но направление.

Я чувствую, как пальцы на секунду немеют – коротко, будто кровь отступает. Потом возвращается. И вместе с ней приходит злость – чистая, холодная.

– Наглые, – говорю я тихо.

– Да, – отвечает Арина. – И очень уверенные, что ты не полезешь в мелкие проводки в выходной.

Я откидываюсь в кресле. Спина становится неестественно прямой, как будто тело само выбирает «держать удар».

– Ты только что сэкономила нам миллионы, Соколова, – говорю я.

Она смотрит на меня. В её глазах нет удовольствия от похвалы. Есть азарт – как у человека, который нашёл слабое место в конструкции и теперь хочет понять, кто её так собирал.

– Это не комплимент, – говорит она. – Это факт.

– У тебя всё – факты, – отвечаю я.

– Иначе я бы не выжила, – бросает она ровно и снова смотрит в экран.

Слова режут. Не потому что жалко. Потому что узнаваемо.

Я смотрю на цепочку платежей и мысленно собираю следующую схему: завтра – аварийное совещание, остановить выплаты, поднять первичку, выдернуть контрагента на проверку. В понедельник – поставить Кирилла в положение, где он будет оправдываться. Но делать это нужно аккуратно: у него всегда есть запасной выход, и этот запасной выход – Совет.

Я поднимаю телефон, набираю сообщение, но Арина останавливает меня жестом.

– Не сейчас, – говорит она. – Сначала сохрани скрины и выгрузки. Потом пиши. Если начнёшь дергать людей, следы могут «исчезнуть».

Я смотрю на неё и понимаю: она думает так же параноидально, как я. Просто без позы «я начальник».

– Делай, – говорю я.

Мы фиксируем данные. Сохраняем файлы. Сверяем даты. Составляем короткую записку с выводами, без эмоций. Рабочий язык – как нож: режет лишнее.

Через восемь часов после моего звонка в кабинете пахнет уже не кофе, а усталостью. Воздух будто стал плотнее. В голове гудит.

Я бросаю взгляд на часы – поздно. Воскресенье уходит в ночь, а у меня всё ещё нет ощущения, что ситуация под контролем. Есть только ощущение, что мы хотя бы нашли дверь, в которую нас пытаются толкнуть.

– Еда, – говорю я резко.

– Ты говоришь, как человек, который вспомнил о базовых потребностях из учебника, – отвечает Арина.

– Я говорю, как человек, который не хочет, чтобы ты упала в обморок и потом я искал, куда тебя девать, – отрезаю я.

Она приподнимает бровь.

– Забота?

– Экономия ресурсов, – отвечаю.

Я заказываю пиццу. Не из романтики «пицца в офисе». А потому что это быстро, горячо и не требует решения.

Когда курьер оставляет коробку у охраны, я забираю её сам. В офисе пусто, и шаги по коридору звучат слишком громко. Возвращаюсь в кабинет, ставлю коробку на стол.

– На салфетки не рассчитывай, – говорю.

– Я в детстве ела руками, – отвечает она. – Переживу.

Мы садимся не за стол, а на диван у окна – потому что так проще вытянуть ноги и не чувствовать себя снова на совещании. Внизу огни города мерцают. Тишина вокруг кажется почти личной.

Мы едим молча первые несколько минут. Это редкая тишина, которая не режет, а даёт отдышаться.

– Почему финансы? – спрашиваю я внезапно.

Она смотрит на меня, будто проверяет, не ловушка ли это.

– С чего такой интерес? – отвечает вопросом.

– Потому что ты не из тех, кто «просто выбрал профессию», – говорю я. – Ты из тех, кто выбирает оружие.

Пауза.

Арина опускает взгляд на кусок пиццы в руке. Потом поднимает на меня.

– Я хотела контролировать хаос, – говорит она.

Не «потому что мне нравится». Не «потому что папа». Коротко. В точку.

Эти слова ударяют мягче, чем могли бы, но точнее. Я понимаю их слишком хорошо.

– Я тоже, – вырывается у меня.

Я сразу жалею. Не потому что это слабость. Потому что это правда, которую я не раздаю направо-налево.

Арина не улыбается. Не делает вид, что услышала признание. Она просто кивает – едва заметно. Как будто фиксирует: «понятно».

Мы тянемся к коробке одновременно.

Пальцы соприкасаются на секунду. Сухой разряд статического электричества – мелочь, но в тишине она ощущается как щелчок. Мы оба отдёргиваем руки почти синхронно.

Неловко.

Не романтично.

Опасно именно тем, что слишком человечески.

Арина отводит взгляд к окну, делает вид, что ничего не произошло. Я делаю то же самое. В груди – не тепло и не «волнение». Просто странное ощущение, что я на секунду оказался не в роли CEO и не в роли «приёмного сына Виктора Грачева». А просто в своей коже.

– Завтра ты со мной на созвон по логистике, – говорю я, чтобы вернуть разговор в безопасное русло.

– Я уже с тобой, – отвечает она. – Это разница, которую тебе придется принять.

Я усмехаюсь коротко.

– Ты упрямая.

– Ты тоже, – бросает она.

Я смотрю на неё боковым зрением. В свитере и джинсах она выглядит так, будто могла бы быть кем угодно. Не наследницей. Не врагом. Не частью траста.

И это – самый опасный фокус.

Потому что с ней опасно не потому, что она враг.

А потому, что с ней слишком легко быть собой.

Глава 7

Арина

Марк смотрит на меня так, будто я пришла не на приём, а на заседание с повесткой «уничтожить».

– Ты уверена? – спрашивает он, и это звучит не как забота, а как проверка прочности.

Я стою перед зеркалом в своей комнате и поправляю серёжку одним точным движением. Платье тёмное, без блёсток и без просьбы «заметьте меня». Ткань ложится по фигуре так, что невозможно спрятаться – можно только держать осанку. Я выбираю второе.

– Я не для красоты, – отвечаю я, не глядя на него в отражении. – Я для контроля.

Он молчит секунду. Я слышу, как он выдыхает, как будто в этом доме даже воздух он сначала взвешивает, потом выпускает.

– В таком месте контроль стоит дороже, чем платье, – говорит он.

– Тогда ты должен радоваться, – отрезаю я и всё-таки встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

Он стоит в дверях – чёрный костюм, белая рубашка, узел галстука затянут так, будто это не ткань, а удавка для собственных импульсов. Лицо спокойное, но на скулах – напряжение. Он не любит, когда вокруг слишком много людей. Не любит, когда его мир становится сценой.

А сегодня сцена будет. И меня туда ведут как доказательство.

– В машине, – говорит он. Коротко. Как приказ самому себе.

Я беру клатч, телефон, карточку пропуска. Ничего лишнего. В лифте между нами воздух плотный, как стекло: слышно только мягкий гул и моё ровное дыхание. Марк смотрит в табло, будто там ответы.

У входа в отель «Метрополь» нас встречает свет, музыка и слишком много улыбок. Сотрудники в одинаковых костюмах, охрана без имени, гости в дорогих тканях, которые шуршат от каждого движения. Всё здесь сделано так, чтобы человек чувствовал себя выбранным. На деле – просто купленным.

Марк идёт рядом, чуть впереди. Он не держит меня за руку. И это правильно. Нам не нужны жесты «пары». Нам нужно выглядеть как единица управления, которую нельзя разорвать на публике.

В фойе кто-то ловит его взгляд, кто-то торопится пожать руку. Он кивает, отвечает короткими фразами. Его привычная резкость здесь выглядит как «статус». Моя – как «угроза».

Шёпотки всё равно ползут:

– Это она? – Соколова… – Та, что по завещанию? – Да ладно…

Я не оглядываюсь. Не даю им подтверждения, что слышу. Просто иду, как по коридору офиса, где каждый шёпот – попытка залезть под кожу.

В банкетном зале тепло и ярко. Хрусталь, белые скатерти, свет, который делает всех моложе и проще. На сцене – логотип холдинга. Музыка негромкая, рассчитанная на разговоры.

Марк останавливается на секунду у входа и поворачивается ко мне.

– Дышишь? – спрашивает он, как будто проверяет датчик.

– Я не ломаюсь от люстр, – отвечаю я.

Он смотрит на мою шею – слишком быстро, слишком явно для человека, который обычно всё контролирует. И взгляд оставляет след, не в виде «приятно», а в виде раздражающего тепла под кожей, будто воротник стал теснее.

Марк моргает один раз и возвращает лицо в норму.

– Выглядишь… убедительно, – говорит он.

Это его версия комплимента. Скупая, почти непривычная. И именно поэтому цепляет сильнее, чем хотелось бы.

– Я не пришла выглядеть, – отвечаю я.

– Я тоже, – бросает он и ведёт меня дальше, к группе людей у столов.

Кирилл Авдеев замечает нас сразу. Он всегда замечает. Его улыбка включается раньше, чем он делает шаг, будто лицо – отдельный инструмент.

– Марк, – тянет он, подходя. – Рад видеть. И… – его взгляд скользит по мне, оценивающе, медленно, как по витрине. – Арина Сергеевна. Восемь лет – большой срок, Арина. Ты изменилась. Но я всё еще помню тебя… до того, как ты надела этот костюм и уехала из города.

– Это многое меняет? – спрашиваю я.

– Меняет тон, – улыбается он. – Здесь люди говорят честнее. Потому что думают, что никто не слушает.

– Ошибка, – отвечаю я.

Кирилл смеётся тихо, почти интимно.

– С вами скучно не будет, – говорит он и кивает в сторону бара. – Позвольте угостить вас шампанским?

Я беру бокал у проходящего официанта раньше, чем он успевает сделать жест «позвольте». Не хочу быть «угостили». Хочу быть «взяла сама».

– Спасибо, – говорю я Кириллу, – я уже.

Марк стоит рядом, и я чувствую, как его плечо чуть напрягается. Он слушает, хотя делает вид, что разговаривает с кем-то ещё – с человеком из Совета, безымянным, улыбчивым, слишком гладким. У Марка это отработано: быть в двух разговорах одновременно.

Кирилл наклоняется ко мне ближе, будто предлагает секрет. Его голос становится тише.

– Пройдёмся? – спрашивает он. – Там, где меньше ушей.

Я не должна. Это правило, которое Марк бы вырезал в камне: не отходить от него, не говорить с Кириллом наедине, не давать картинку.

Но мне нужна информация. И Кирилл это знает. Он не предлагает «прогуляться» – он предлагает крючок, на который я могу клюнуть.

Я делаю вид, что сомневаюсь. Ставлю бокал на поднос официанта, будто мне тяжело держать. На самом деле мне нужен свободный жест.

– Две минуты, – говорю я Кириллу.

И делаю шаг в сторону.

Мы идём к нише у окна, где свет мягче и музыка тише. Город внизу мерцает как экран: все эти огни, которые ничего не решают.

Кирилл поворачивается ко мне лицом и складывает руки в замок – жест спокойный, но в нём всегда есть «я управляю».

– Вам нравится роль совладелицы? – спрашивает он.

– Роль мне не нравится, – отвечаю я. – Мне нравится влияние.

Улыбка Кирилла становится шире.

– Честно, – произносит он. – Это редкость.

– Ты позвал меня сюда ради комплиментов? – спрашиваю я.

Он медлит ровно на секунду – как человек, который проверяет, насколько я быстрая.

– Ради сделки, – говорит он.

Я не двигаюсь. Только плечи становятся чуть ровнее, будто тело готовится держать удар.

– Предлагай, – говорю я.

– Вы умная, Арина Сергеевна, – начинает он. – И вы уже поняли, что Марк не отдаст вам власть по-хорошему. Он держит всё в кулаке. Он так устроен.

Я молчу. Не спорю. Не подтверждаю.

Кирилл продолжает, мягко, как будто речь о погоде:

– У меня есть компромат на его отца. На Виктора. Точнее… на то, что Марк считает «святым». На историю, которую он защищает.

Он выдерживает паузу, наблюдает.

– И что? – спрашиваю я.

– Помогите мне, – говорит Кирилл. – И вы получите свою долю деньгами. Чисто. Без этого года в особняке, без биометрии, без Ирины, без постоянного «подписывайся здесь».

– Ты хочешь, чтобы я слила Марка, – уточняю я.

– Я хочу, чтобы вы выбрали сторону, – улыбается Кирилл. – Марк – не сторона. Марк – клетка.

Он слишком хорошо подбирает слова. Слишком точно.

Я смотрю на него и думаю не о «сделке». Я думаю о сейфе. О дате на дереве. О фразе Марка в коридоре: «держите её под наблюдением». О том, как он держит мир так, будто если отпустит – всё рухнет.

Кирилл ждёт ответа. Ему нужен мой «да» или хотя бы «я подумаю».

Я даю ему то, что он хочет услышать, но не то, что он сможет использовать.

– Мне нужно время, – говорю я.

Он кивает, будто именно этого и ждал.

– Разумеется. Вы же любите считать.

Он наклоняется ближе.

– Только не говорите Марку, – добавляет он. – Он реагирует… жёстко. А я не хочу, чтобы вам было плохо.

«Вам было плохо» звучит как угроза в упаковке заботы. Я улыбаюсь – одной половиной губ, без тепла.

– Спасибо за предупреждение, – говорю я.

Мы возвращаемся к залу, и уже на подходе я чувствую взгляд. Не Кирилла. Другой. Тяжёлый, направленный в затылок.