Самому себе не лгите. Том 1

«У них что, в детстве во дворе серу не прессовали?!» – злился он, видя, с каким глубоким и искренним изумлением разглядывают и упаковывают они каждую гранулу. Изумлять их еще больше теорией детонации у него никакого желания не было, тем более что книжка «Юному фокуснику», где всё это очень доступно прописано, их не заинтересовала.

– Ну, собирайся! – вздохнул, видимо, главный из людей в штатском, когда все «объясненное» Гошино имущество со стола было упаковано в приличных размеров мешок.

– Мне с вами ехать?

– Да я вообще не понимаю, как ты до сих пор на свободе! – заявил тот.

И Гоша вновь отправился проторенным маршрутом с тем же спокойствием и безразличием, с каким в свое время спускался с крыши главного штаба. Конечно, он понимал и уровень угрозы, и шаткость положения, была и досада, что погорел на такой детской ерунде, но теперь это касалось только его, а ему скрывать было нечего. Было даже любопытно – как всё это можно связать с августом 1991-го?

В отличие от обаятельного капитана первого ранга Сергеева новый следователь не вызывал безусловных симпатий. Грубое, мясистое лицо с небольшими круглыми глазками, мощная атлетическая фигура – вот первое, что бросалось в глаза. Еще, пожалуй, не очень опрятная безрукавка, несколько диссонирующая с дресс-кодом этого заведения.

Он сразу выказал Гоше уважение, даже предложил обращаться к нему «просто Николай». Впрочем, Гоше, долго прождавшему допроса, было не до фамильярностей, а ход беседы поражал всё больше и больше.

Сразу удивило отсутствие как дробовика, так и интереса Николая к этой теме. Зато с большим вниманием тот изучал исчирканные карандашом схемы чечено-ингушских хребтов и карту двухгодичной давности – с маршрутом до грузинского поселка Мазери. Тогда они три дня блуждали по хребту, и Гоша отмечал для себя всё, чтобы потом знать, куда не соваться.

Говорить с Николаем было легко: чувствовалось, что он знаком с горами не понаслышке. Особенно тщательно он расспрашивал о верхнем Баксане и перевалах в районе ледника Джайлык.

Еще сильнее Гошу поразили другие вопросы: «Что вы слышали о чеченских родственниках гражданина Барклаева?» и «Как давно вы знаете Киру Иванову?»

Ему официально вручили подписку о невыезде, предупредив о немедленном взятии под стражу в случае ее нарушения или отказа сотрудничать со следствием. На вопрос, в чем его все-таки обвиняют и что ему грозит, Николай с глубоким сожалением и даже сочувствием предположил, что, судя по материалам дела, с учетом изъятого оружия Гоше грозит не менее семи лет.

– Это же полный идиотизм! Бред! Кому сказать, не поверят! – изливал тот душу Кирке. – Страны такой уже нет! Флаг наш уже государственный! А дело есть!

– В чем тебя все-таки обвиняют? – недоумевала Кирка.

– Экстремизм, изготовление оружия и взрывчатых веществ, и сильно подозреваю, этим не кончится!

Барклай пришел сразу, как узнал о Гошиной беде. Пришел буднично, без церемоний, будто и не было года размолвки между ними.

– Ну что, «герои России»? Как выкручиваться собираетесь?

Гоша был готов обнять его и покаяться, признать, что был дураком, что вел себя как сопливый пацан… но встретил Барклая столь же сдержанно и просто, с радостью протянув ему руку.

– Да… Целый год прошел, и вот. Злопамятные, сволочи!

– Не злопамятные они! – ответил крепким рукопожатием Барклай. – Они просто злые, и память у них хорошая! Слушай, – с ходу приступил он к изложению своего проекта, – есть у меня человек, не из последних у Малышева! Давай через него это твое «следствие» прощупаем? Черт возьми! Нынче отмазать ствол в ментовке триста баксов стоит! Ну не из-за дробовика же семь лет сидеть! В крайнем случае, улики потеряют. Малышевские такие проблемы решают, за бабки, конечно.

– А я считаю, надо общественность поднимать! – с жаром вступилась Кирка. – Ведь Гоша реально герой! Как они смогут посадить героя России?! Да я во все газеты напишу! Я всех на уши поставлю! – кипятилась Кирка.

Гоша только пожимал плечами. Перспектива загреметь на нары его вовсе не радовала, но решать проблемы с органами через бандитов он считал сомнительным, как сомневался и в значимости своей персоны для общественного мнения. И потом, он не воспринимал органы как нечто отдельное от власти, а эту власть он не боялся, он считал, что должен ей намного меньше, чем она ему.

– Я в Ленсовет пойду, найду ту, что нас принцу Эдинбургскому представляла! – сообщил он о своем решении. – И еще, Барклай… Литературу горную, карты по Кавказу спрячь, меня в органах о твоей чеченской родне спрашивали!

– Моей чеченской родне?! – Глаза Барклая выкатились, как два полтинника. – Это, может, по линии сестры отца? – задумался он. – Мама говорила, они поссорились и двадцать лет не разговаривали.

Отыскав контактный телефон, Гоша изложил свои проблемы даме из Ленсовета, немало ее удивив.

Вскоре дама вновь вела его по дворцовой лестнице, только теперь Мариинского дворца. Интерьеры здесь были скромней, чем на Петровской. Разглядывая пилястры и резное дерево залов, Гоша вспоминал колючую проволоку и бетон баррикад, странно было изнутри видеть то, что они защищали. Гошу вели в комитет по защите законности и правопорядка.

Встретили его здесь довольно бурно. Мужчина в бордовом галстуке и распахнутом пиджаке долго не мог отойти от хохота, утираясь салфеткой.

– Они что? По КГБ затосковали? – всхлипывал он. – Так здесь им не Союз! Ах, тоска-матушка! Надо, надо их на место ставить!

Гоша был словно на эстраде: в кабинет заходили веселые люди, и всем хотелось этот «анекдот» услышать именно от него!

– Этих комитетчиков надо бы на комиссию вызвать. Думаю, этот факт мы вынесем и на заседание Думы, пусть глава МВД отчитается! Я знаю, откуда ветер дует! Кто там воду мутит… Хорошо бы полную проверку деятельности МВД провести. Нет, ну послушайте, КГБ вспомнили! Делают что хотят! Идите, молодой человек, спокойно, никакого срока не будет, мы вас в обиду не дадим! – заверил мужик в пиджаке. – А по решению вопроса мы вас в ближайшие дни на комиссию пригласим!

Гоша остался очень доволен посещением Ленсовета.

Тем временем Кирка развила кипучую деятельность. Она носилась с пачками конвертов и кипами газет, рассылая воззвания, куда только можно.

«Граждане! Герою, повесившему 19.08.91 г. российский триколор на здание генерального штаба, сегодня за это грозит семь лет тюрьмы!»

И нельзя сказать, чтобы общественность не реагировала – больше всего отзывов приходило в «Сороку», здесь обсуждение растянулось аж на несколько полос! Только Кирку это совсем не радовало. Общественность выражала сомненье, что «наша система правосудия достигла такого уровня беспристрастности и человеколюбия», предлагая просто «повесить на том же месте самого Гошу», причем сидеть или висеть, по мнению общественности, он должен был в довольно многочисленной компании.

От сознания бессилия и несправедливости Кирка плакала в подушку, стараясь не показывать Гоше ни слёз, ни заметок.

– Ну что ты хочешь? – успокаивал ее Барклай. – Мне уже и самому стыдно, что я там был!

– А может, ты был прав? – всхлипывала Кирка. – Может, мы действительно не тот флаг подняли? Может, «имперский» надо было поднимать?

– Да какая разница? – нежно похлопывал ее по спине Барклай.

Не внес ясности и звонок из Ленсовета.

– Конечно, мы решим ваш вопрос, – утверждала дама, – но это вопрос не городского уровня, с ним нужно выходить на федерацию!

– Как «выходить»? – не понял Гоша.

– Поедете в Москву! – сообщила дама.

– Как я поеду, я же под подпиской?

– Какая подписка?! Вы выдвигаетесь комиссией по защите законности и правопорядка делегатом на съезд народного фронта!

– Какой съезд?! – ошалел Гоша.

– Съезд демократических сил, посвященный годовщине победы над ГКЧП! Там будут все значимые деятели демократического движения, и будет возможность поднять наш вопрос.

Питерская делегация была не очень многочисленной и состояла не только из петербуржцев. Так, Гошиным соседом по номеру в гостинице стал какой-то священнослужитель не то из Колпино, не то Тихвина, он там в 91-м вывел на улицу против ГКЧП пять человек. Мужчина зрелый, полный и страшно нудный.

Делегация выглядела разношерстной, был парень моложе Гоши, черт знает чем прославившийся, но уж больно сексуально озабоченный. Всю дорогу он набивался в друзья, и, слава богу, на месте растворился в коридорах гостиницы «Россия» так, что лишь изредка мелькал тенью в рекреациях или на крыше, подглядывая в окна.

Гостиница «Россия» была очень большая и очень скучная. Съезд, посвященный годовщине демократической революции, собравший демократическую элиту страны, проходил в специально арендованном здании кинотеатра. Основной повесткой было предотвращение угрозы коммунистического реванша.

В кулуарах, между пламенных выступлений известных личностей, одна из руководителей питерской делегации, невысокая сухонькая дама в зеленом пиджаке, активно занималась Гошиным делом, устраивая встречи с видными общественно-политическими деятелями. Эти встречи немало озадачили Гошу.

– Не может этого быть! – утверждал один из координаторов народного фронта. – Указом президента Российской Федерации все дела по событиям августа 1991 года прекращены! Все обвиняемые амнистированы!

Сначала Гоша думал, что непонятно объясняет.

– Вы, молодой человек, слышите, что я вам говорю? – сурово ставил на место маститый политик. – Любое уголовное дело по событиям августа тысяча девятьсот девяносто первого года незаконно! Хотя, если спросите меня, я считаю это неправильным! Коммунисты должны отвечать за свои преступления!

– И чего же вы хотите, молодой человек? – ознакомившись с перечнем статей, по которым обвиняют Гошу, удивлялся известный правозащитник. – Видите ли, нам еще только предстоит научиться жить по законам демократии, а демократия – это в первую очередь ответственность! Не надо пытаться спрятаться за демократию! Учиться жить по законам демократии – значит учиться отвечать за свои поступки!

К третьему дню Гоша уже не понимал, что он и все эти люди здесь делают.

Ему, как свидетелю этого исторического события, съезд запомнился не выступлениями политиков, и даже не личными встречами с государственными деятелями, а тем, что организаторы никак не могли разобраться, где деньги, выделенные Ленсоветом на содержание питерской делегации? Где финансирование принимающей стороны? А Гошу постоянно третировала консьержка, требуя оплатить проживание.

Гоше это надоело, он оплатил и стал врагом всего руководства делегации. В гостинице оказался только один ресторан, и тот не обслуживал незаявленных клиентов. Гулять по столице под «подпиской о невыезде» совсем не хотелось. И Гоша приходил в ресторан наблюдать за пробегающими мимо официантами, размышляя, чего же он не понимает в столичной жизни?

Приходившего два дня смотреть на еду парня пожалела пожилая уборщица, накормив его в закутке при кухне. Эта женщина была, пожалуй, единственным адекватным человеком, которого Гоша увидел в Москве. Что же касается целей съезда и задач демократического движения, этого он сгорающей от любопытства Кирке подробно растолковать не мог. При всем их панибратстве при ней так выражаться было не принято.

– Ну, понимаешь… – подбирал он приличные выражения для рассказа о съезде, – вот представь себе ноль. Так это очень большой ноль!

– Ты же с кем-то в Москве разговаривал? – выжимала информацию Кирка.

– Там не с кем разговаривать! – терпеливо пояснял Гоша. – Там говорить могут, а слышать – нет! Слышательный аппарат у них атрофирован!

В очередной раз придя за отметкой на подписке о невыезде, Гоша угодил на прием к новому следователю. Тот встретил его сияющей радушной улыбкой. Третий следователь был молод, безупречно и аккуратно одет, рубашка в мелкую полоску элегантно сбрасывала тень излишнего официоза.

– Очень приятно! Рад с вами познакомиться! – произнес он приятным мягким голосом.

«Надо же, – думалось Гоше, – до чего милые и обаятельные люди работают в конторе! И чего же их так хочется взорвать к чертовой матери со всей этой конторой?! Один черт в изготовлении взрывчатки обвиняют! Хоть буду знать, за что сижу…»

– Следствие по вашему делу практически закончено, – известил он Гошу. – Мне хотелось лично познакомиться и прояснить некоторые моменты…

– Вы же понимаете, что всё это «дело» незаконно? И по законодательным актам 1991 года, – хмыкнул съездивший в Москву Гоша, – и по указу президента Российской Федерации?!

– Но эти акты касаются только дел, связанных с политическим преследованием, а в вашем деле я ничего политического не вижу, тут сплошная уголовщина, – приятным и искренним тоном отвечал оппонент. – Конечно, последнее слово скажет суд. И на следующем этапе у вас будет возможность ознакомиться с материалами дела, но должен предупредить, что состав суда в подобных случаях формируется особым порядком, а «института присяжных» в нашей стране пока нет.

Приятный следователь казался Гоше все менее и менее приятным, и, видимо, это слишком явно проступило на его лице.

– Вы же понимаете, что иной задачи, кроме соблюдения законов и интересов государства, у нас нет?

– Того государства, по законам которого меня задержали, уже нет.

– В «том» государстве ваша судьба решилась бы намного быстрей и куда проще.

– Так значит, не зря я поднялся на крышу главного штаба?

– Если звезды получают, значит, это кому-нибудь нужно… – протянул следователь с улыбкой после недолгой паузы. – Времена меняются, люди остаются! Но вы напрасно думаете, что ваши интересы расходятся с интересами государства! – тем же милым, бархатным тоном продолжил он. – Государству нужно, чтобы такие молодые, инициативные люди, однажды оступившись, не пополняли ряды закоренелых преступников. В конце концов, нам с вами и строить это государство, и каким мы его построим, таким оно и будет!

– И чего же конкретно хочет от меня государство?

– Двадцать тысяч долларов, – не меняя ни интонации, ни улыбки, продолжил тот. – Не стану скрывать: не все заинтересованы доводить ваше дело до суда, поэтому, собственно говоря, мы и ведем с вами этот разговор.

«Двадцать тысяч долларов!» – выйдя из конторы, Гоша прижался спиной к стене и стал глубоко дышать, как делал в горах, когда с трясучкой подкатывала паника.

Он почувствовал себя на «ложном перевале»: будто, оставив группу, он ушел на разведку в непроходимый район, который надо покинуть. И необходим трезвый ум и выдержка, ведь только ему решать – продолжать движение по гребню или уходить на лавиноопасный склон, потому что пути назад уже нет! Просто их восхождение затянулось, и куда опасней оказалась тропа, идущая от подножия питерских крыш…

Юрий Виткин

Родился 17 августа 1968 года в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург).

Образование получил в области биотехнологии и экономики производства.

В начале 80-х посещал ленинградские литературные объединения с участием российских писателей Анатолия Наймана и Виктора Сосноры. Потом долгое время не писал, и лишь в 2020 году вернулось желание творчества.

За менее чем год написано около 120 стихотворений, многие из них опубликованы в альманахах и сборниках «Артелен», «Литера», «Кологод», ART-LITERA, в различных интернет-изданиях. В этом же году стал дипломантом VI Международного литературного конкурса LITER-RM. RU и Litera Nova в номинации «Поэзия». Состоит в Союзе писателей Северной Америки.

Более четверти века живет в Гамбурге (Германия). Предприниматель, активно работает с государственными и частными программами заказов от РФ. Досуг посвящает изучению литературы, искусства и истории, путешествиям, любит классическую и джазовую музыку.

Сванетия

Посвящается моему другу Федерико В.

…И дым Отечества нам сладок и приятен!

А. Грибоедов…Я сердце оставил в Фанских горах…Теперь бессердечный хожу по равнинам,И в тихих беседах и в шумных пирахЯ молча мечтаю о синих вершинах.Ю. ВизборТихие, тихие реки,Снежные, снежные горы…Время застыло навеки,Стихли былые раздоры!Где в облаках и в туманахЭхо взывает к ответу,Видятся дальние страны,Слышатся чьи-то приветы…Блещут росою долины,Инеем лес серебрится.Слышатся в кличе орлиномГимны Тамаре-царице!Тихие, тихие реки,Снежные, снежные горы…Стихли давно разговоры,Стихли восторги, укоры…Это Сванетии слезы —Льдинки замерзшей вендетты[3],Стихли проклятья, угрозыВ призрачных башнях к рассвету…Кони расседланы, бродятВ улочках воспоминаний,Там, где Высоцкий ВолодяС Мишей дружил Хергиани[4].И, приведя в беспорядокЧувства и мысли, всё заститДым от Отечества: сладок,Смене времен неподвластен…Путь из Местий в УшгулиНа иноходце беспечном,Где наверху распахнулаШхара[5] объятья навстречу.В древних рисунках наскальныхОбразы прошлого с нами!..Точно в обряде венчальномСнега союз с облаками!К морю торопятся реки,Дочери горного края…С ними прощаясь навеки,Сердце в горах оставляю.Тихие, тихие реки,Снежные, снежные горы…Время застыло навеки,Стихли былые раздоры…

Январский ангел

Январь и пляж,Казалось, несовместны —Как гений и злодействоМеж собой…Тот мальчик в валенкахИ с санками, ровесник,Остался в детствеИ с иной судьбой…Январь и пальмы —Есть ли в том причуда?Ветра и солнце,Привкус брызг волны…Розовощекий мальчикМашет мне оттуда:Лопатка, варежкиС подтяжками штаны…Январь, январь…Мечты, собранья, планы.Летим к экваторуИ жаждем тишины…Пустыни, горы,Пальмы и лианы,Вино, веселье!И в тревоге сны…Снежинки, снегНад городом из детства…Джем-сейшнСаксофонов-фонарей.И ангел варежкойМне машет по-соседски,В ушанке спрятавНимб своих кудрей.

Антивиртуально-новогоднее

Забыв в разменной суетеКто рядом – те или не те,Строчит рассылок пулеметВ сетях ночами напролет.Давно в шкафах колоды карт,Застолий шумных стих азарт!..Давно закрылись казино,И спать, дружок, пора давно!Пуста бутылка на столе,Рассвет дырявит брешь во мгле…Но нет! Строчит, строчит коммёнтДвухпальцевый ангажемент!И всё быстрее время вспять…Устали близкие страдать,Сильней азарта не найти —Жить в виртуальной соцсети:Поздравить каждый день в году,Пофлиртовать с собой в бреду,На аватарки лайки слать,Не зная пол, «делить кровать»!Альбомы слать семьи в эфир,Родных улыбок эликсирВ соцсети лить для всех подряд(Авось минует злобный взгляд!..)…Я помню с детства: Дед Мороз,Sankt Nikolaus и ХристосРеальней, ближе и родней,Чем виртуальный мир страстей.И буду верить я в друзейРеальных, тех из соцсетей,Что так же видят, как и я.Важнее всех – моя семья!..

Крещенская молитва

И там, где Иоанн Тебя крестил,Проходит очень странная граница[6]…Тебя молю я на исходе сил:Заставь скорей людей остановитьсяИ жертвы приносить божкам пустым,Мир разделять на праведных и ложных!Осмыслят пусть немедля, неотложноТу заповедь Твою, где «не судим…»Не дай врагу в нас злобу поселитьПо принципу: дели людей и властвуй!Не оборви надежды робкой нить!Не допусти познать нам узы рабства!Не дай нарушить праведный законО чести, игнорировать злорадство,Традиций святость чтить, где б ВавилонНе подменял бы истины о братстве…Не дай нам заблудиться в пустоте,Опаивая будни сладким ядом,Не дай убить в угоду суетеСвятое право собственного взгляда!Всевышний Боже, в этот славный ДеньСмыв грязь с себя и слезы тленной жизни,Избавь от тех, кто превращает в тленЖеланья, волю, правит чести тризну[7]!Крести нас Правдой, всех конфессий Бог!Как дар душе, Ты дал свободы правоИ «даждь нам днесь», чтоб всякий грешный смогЛюбить других, дружить и мыслить здраво!

Служенье муз

(Шуточное)

…Служенье муз не терпит суеты;Прекрасное должно быть величаво:Но юность нам советует лукаво,И шумные нас радуют мечты…Опомнимся – но поздно! и унылоГлядим назад, следов не видя там…А. С. Пушкин, «19 октября»Отдав всего себя служенью муз,Мой друг поймал случайно в свой картузОдну со струнным инструментом, в неглиже,И в банку поместил на стеллаже…Она жужжит, как муха, по ночам,Но друг привык к подобным мелочам —Туман он напускает над строкойИ музу укоряет зло: «На кой?.!»Итак, начнем-с: «Фонарь аллеи снов…»(Нет! Мало здесь тумана для ослов!)Зачеркнуто. «Окно в проеме снов…»(Блин! Есть туман, но нету нужных слов!)Начнем-ка вновь! «Разбитое окно,Сквозняк»… Но нет, опять не то кино!Герой устал и отошел ко сну,Забыв про музу в баночном плену,Заснул тревожно (ну к чему, скажи,Он покупал недавно стеллажи?)…Упал стеллаж, и банка вместе с ним,Как будто под веленьем колдовским.Свободна муза вновь, но не спешитПоэта бросить. Крыльями шуршит.Улыбка хорошеет на лице,И зреет мысль весомая в конце,Что вам покажется логичной на досуге:Помочь страдальцу за его потуги…Она – к столу! О Муза провокаций!Строка опять полна ассоциаций,Рождаются стихи легко и пылко,И пишет весь «Фейсбук» под их копирку!..Итак, поэт, учись кумекать:«Ночь, улица, фонарь, аптека,Бессмысленный и тусклый свет…»Вот так, Поэт – «исхода нет»!Ловить меня! И не спросясь?!Мораль: служи, не суетясь!

Была зима

(Пародия)

«…Была зима, как снежный перевал,с дымком жилья, затерянным в провале.Но я в ту пору не подозревал,что я застрял на этом перевале……и можно было с легкою душойперечеркнуть написанное ране,переписать строку или главу,которая лишь сдавленно звучала,перемарать постылый черновик,и даже сжечь, и все начать сначала».Юрий ЛевитанскийБыла зима. Он знал который год,Что всё на свете (в целом!) повторимо,Что люди, судьбы, жизни – всё незримоРастает в дымке, как весною лед…Но он писал, застряв на перевале…Лавиной памяти, загородившей путь,Был остановлен, чтоб начать сначалаИскать, пока не выяснится сутьТого, что ищет он в своем сознанье!..И сотни раз перечеркнув сюжет,Сгорая в топке времени, ПоэтОставил поиск Слова в завещанье…

Когда нам пишется…

Когда нам пишется? Не знаю…Когда мы в Болдинской глуши?Когда любовь свою теряем,Транжиря времени гроши?..Конечно, значимость эпохи,Событий жизненный урок,Дары небес, прозрений крохи —Всё важно в написанье строк!Всё перечислить невозможно,Да и не нужно. ПозабывПечаль, сомненья, осторожность,Творим, дыханье затаив…Но часто видим: всё напрасно!Не то рождается… И вотСгорает в пламени прекрасномПожухлых строк ушедший год…Мы знаем, многое не спетоИ не рассказано, увы…За годом год, за летом летоИ зной обид, и снег молвы.Вот пишем – и не замечаемРассветов, прошлое губя,Дождей осенних, красок мая,Любви потерянной, себя…Зачем так жить?! Нужны ли этиСтихи, что истиной грешат?Взрослеют дети незаметно,И годы мимо нас спешат.С чего мне пишется?.. Не знаю!(И в этом я не одинок!)Но из глубин души взываетКо мне отчетливый звонок —Звонок из прошлого, из детства,Из той реальности иной,Из тишины, что по соседствуЖила с болтливой суетой.И ты спешишь скорей ответить:«Как там дела?.. Погода?.. Май?!»И вспоминаешь всё на свете,И выдыхаешь лишь: «Пускай!»Пускай летят года, как птицы.Я сердцем годы ворошу.…Всплывают звуки, тени, лицаДрузей из прошлого…Пишу!..

Красные дорожки

По красным по дорожкам[8]Летит велосипед.Мне холодно немножко,Но счастьем я согрет:На нас взирают косо,Но связка хороша —Вращаются колеса,Искрит моя душа.Слегка устал с годамиМой друг велосипед[9].(Кого считал друзьями,Хихикают вослед…)Со мной – родная Муза!Сильней педали жмуИ знаю: не в обузуЯ ей, и потомуОпять в душе спокоен,Свободен от забот,И верный друг настроенК движению вперед.Роятся в мыслях планы,И сердце вторит им,Но помню я о главном —О тех, кем я любим!И воздух словно пьется:Нет суеты вокруг,И, верен мне, несетсяМой двухколесный друг.Леса, луга и пашниЛетят навстречу мне,А сплетни, склоки, шашниОстались в стороне!И в сумерках весенних,И в птичьих голосахКак добрый знак спасенья —Луны лик в небесах.Печально смотрят кошкиНа этот талый свет…По красным по дорожкамЛетит велосипед…Нас дом встречает сонно,Замкнулся мыслей ход…И одухотворенноСтоим мы у ворот…

«Глаза. Проникающий голос…»

Посвящается некоему И. Б., по-прежнему неизведанному, но возведенному в ранг народного…

Потому что искусство поэзии требует слов,я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов…И. БродскийГлаза. Проникающий голос,Что тихо читает свое,Картавинкой мягкой расколотДней разум, ночей бытие…Как будто, избавясь от муки,Искрят его строчек миры:Бредут пилигримы на звукиИзящной словесной игры.Построены строчки в бессмертно —Почетный надежд караул,Меня очищают от скверны,Давая конкретный посул…И бьется в виске его голос,Пульсируя ритмом без слов.Заполнена прошлого полостьСлезами и горечью снов……Тот голос тревожный о МлечномПути – далеко не святом,Сколь вечном, настолько беспечном,Но с верой во «всё, что потом»…