Знак ветра

Паркер добрался до порта с опозданием в несколько дней – и буквально за считаные часы до того, как капитан судна, с нетерпением его ожидавший, отдал приказ отчаливать. Выгрузив фрукты, дальнобойщик снова двинулся на северо-запад – обратно на их постоянную базу в центральной долине. Там старый Констанцо ждал его с новым заданием, а также с авансом, который на самом деле был не платой вперед, а просроченным долгом за минувшие четыре месяца. Очень скоро набитый под завязку грузовик двигался на восточный берег Южного Конуса, но по пути Паркеру предстояла важная встреча, и ее он относил к числу тех немногих своих обязательств, которые всегда выполнял, словно речь шла об одном из природных циклов или о чем-то непреложном, иногда непредсказуемом и, вопреки всему, все-таки исполнявшемся. Приближение этой странной встречи Паркер угадывал совершенно необъяснимым образом. Вот и теперь он точно знал, что она должна произойти в самом скором времени и непременно где-то в тех местах. Ему следовало только ждать, поэтому он остановил грузовик, огляделся, вполне допуская, что может застрять здесь надолго, и принялся за непростое дело – надо было успеть до наступления темноты оборудовать себе стоянку. У него имелась поворотная стрела с крюком, который по очереди вытаскивал из прицепа разные предметы мебели и опускал на землю. Он расставлял их недалеко от грузовика и занимался этим, как рачительная и привыкшая к уюту хозяйка: тут надо поместить буфет, рядом – столик с кухонной плиткой, следом – стеллаж с несколькими книгами, тетрадями и парой-тройкой безделушек. Потом настал черед двуспальной кровати и покрывших ее без единой морщинки простыней и одеял. У кровати появилась тумбочка с ночником. На ковре он разместил стол со скатертью, на нем – вазу с искусственными цветами и пепельницу. Вокруг стола – стулья. Под конец было найдено место для нескольких ламп, подключенных к генератору. Если погода портилась, Паркер сооружал навес из кусков брезента и полиэтиленовой пленки, если нет, то над головой не было ничего, кроме глубокого и словно затвердевшего неба. Такие остановки он позволял себе лишь в определенное время года, в сезон, который можно было назвать более или менее милосердным, то есть позволявший прожить какое-то время в голой степи. Только вот бóльшая часть года была здесь суровой и мрачной, холодной и неприветливой, и Паркер вел себя так, как того требовал климат: на ночь запирался в кабине грузовика, словно залегал в логово, то есть, можно сказать, впадал в зимнюю спячку, с трудом пробуждаясь, чтобы приготовить себе горячую еду. В редкие светлые часы он мог выйти прогуляться, завернувшись в пончо из овечьей шерсти, в котором был похож на дикаря или пещерного человека. Ему приходилось то и дело поглядывать на небо, чтобы убедиться, что грузовик в ближайшее время не будет занесен снегом или пепельным дождем, извергнутым одним из ближних вулканов. А удостоверившись, что мир не переменился и еще существует, Паркер возвращался в кабину, где на несколько суток опять погружался в сон. И при этом цепенело не только его тело, цепенел и мозг, так что в голове на долгие часы застывала какая-либо одна четкая картинка, которую потом на какую-нибудь другую сменяла таинственная, но вялая рука, словно речь шла о показе слайдов.

Наконец Паркер развернул свой лагерь, набрал хворосту, развел костер, положил на решетку несколько кусков мяса и стал терпеливо ждать, пока оно поджарится. А еще он накрыл стол на две персоны. Потом сел в кресло, закурил и принялся листать старую пожелтевшую газету. Тут до него донесся далекий шум с трассы. Паркер резко поднял голову и, как собака-ищейка, повернул ее боком, чтобы лучше настроиться на источник звука. Потом встал и пошел к шоссе, так и не выпустив из рук газету. У него был вид человека, который у себя дома направляется к дверям, чтобы поглядеть, кто там пожаловал. Он замер посреди асфальтовой ленты и уставился туда, где пара огоньков словно замерла, поскольку в местных просторах любое движение порой кажется замедленным и почти неуловимым. Но вскоре свет фар почти навис над ним, однако автомобиль почему-то проехал мимо, с глухим стоном рассекая воздух. Паркер проводил машину взглядом и по привычке покосился на часы, хотя толку от них было мало, так как точностью они уже давно не отличались. Значит, ему придется ждать всю сегодняшнюю ночь и, возможно, еще несколько следующих, прежде чем приедет тот, кто должен приехать. Паркер вернулся к столу, откупорил бутылку вина и зажег свечи в подсвечнике. Потом принялся жевать уже остывшее мясо. Последняя встреча с человеческим существом случилась у него четыре дня назад – или шесть, или семь, – и он уже не мог припомнить, с кем именно. Дальнобойщик достал из футляра саксофон, сел на диван и попытался извлечь из инструмента какую-нибудь мелодию, но прозвучали лишь нестройные и фальшивые ноты, вяло поплывшие по воздуху. Паркер махнул рукой, отгоняя их от себя, будто мух, в то время как последние лучи солнца удлиняли тень грузовика, и она накрывала лагерь мягкой вуалью и продолжала свое движение, все ниже припадая к земле, пока окончательно с ней не слилась. Ни одно облако не нарушало небесную беспрерывность, а потом, точно в срок, опустилась на степь ночь. Паркер взял свой блокнот и при свете свечей стал описывать все случившееся за минувший день. Он никак не мог докопаться до причины, но в последнее время что-то шло неправильно, что-то слегка разладилось и перекосилось в порядке окружавших его вещей и явлений. Что-то заело в механизме, который давал ход каждой минуте и каждому часу, отчего детали и шестеренки в этом механизме начали с натужным скрежетом искривляться. Паркер встал и отошел подальше от грузовика, заснувшего ленивым и безмятежным сном, как домашний питомец. Ему хотелось отыскать на небосводе объяснение наметившемуся раздраю. Взгляд утонул в черном провале вселенной, но там вроде бы все оставалось спокойным: Пегас как ни в чем не бывало отдыхал, занятый самим собой и уперев длинный хвост в Андромеду, а Беллатрикс искала защиты в объятиях Персеид. Паркер вернулся в кресло и заснул, укрывшись одеялом, что сделало его похожим на толстое огородное пугало. Он попытался увидеть сны, считая это последним спасительным средством в подобных обстоятельствах, только вот здесь, на самом краю континента, сновидения не отличались пунктуальностью, и часто приходилось буквально приманивать их, изобретая какую-нибудь уловку. А те немногие, что добирались в такую глухомань, спешили спрятаться в свои логова, едва появлялось солнце, то есть вели себя как ночные животные. И все равно дневной свет сразу же вырывал их из мрачного убежища и рассеивал. В районе сороковой параллели они были такими же скудными и ненадежными, как и вся здешняя земля, поскольку уже в самый момент зарождения порывистый ветер перекручивал их, и потом они, точно так же как степной кустарник, боролись за выживание в некой вымышленной реальности, порой все же касаясь настоящей земли концами своих сухих веток. В этой бесплодной пустыне, где даже падаль куда-то мгновенно исчезала, сны не могли подпитываться ни дневными человеческими желаниями, ни отголосками дневных событий и в лучшем случае ненароком находили на дорожных ограждениях клочки оброненных кем-то воспоминаний, похожих на умирающих животных, – и прикидывались полинявшими грезами. Природа здесь была сродни ненасытному водовороту, который затягивает все подряд и опустошает сознание любого, кто через эти места проезжает, поэтому Паркер всю ночь корчился, хватаясь руками за все подряд, так как боялся, что и сам тоже будет закручен в бездну. А его тщательно простерилизованная память становилась барьером, который не позволял заглянуть за пределы того дня, когда Паркер собрал остатки наличных денег и покинул Буэнос-Айрес, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Позади была непроглядная пропасть, где продолжали существовать женщина и ребенок, теперь больше похожие на призраков. Позади были места, где он стал чужим, поскольку они принадлежали тому человеку, которым Паркер давно перестал быть.

Неделю спустя, когда золотистые утренние тона окрасили грузовик и лагерь, где все еще был накрыт стол на двоих и дымился костер, Паркер, завернувшись в одеяло, читал книгу, но вдруг с юго-востока до него донесся, нарастая, слабый шум. Он опять глянул на часы, лишь бы на что-нибудь глянуть, опять вышел на двойную желтую линию и замер с таким видом, словно был вождем местного племени. Непонятное расплывчатое пятно постепенно превратилось в заляпанный грязью автомобиль с багажом на крыше. Поднимая тучи пыли, он стал тормозить, а к Паркеру подъехал уже со скоростью пешехода. Водитель собирался остановиться, но как раз в этом месте начинался легкий спуск, и машина, не удержавшись, скользнула мимо, по инерции снова набирая скорость. Из нее на ходу выпрыгнул высокий тощий мужчина с седыми всклокоченными волосами, в длинном плаще и линялом шарфе. Он забежал вперед и своим телом попытался притормозить автомобиль.

– Да помогите же, чего вы стоите! – крикнул он.

Паркер наблюдал за происходящим так, как если бы сцена ему пригрезилась, но тут схватил с обочины камень, подбежал и сунул его под переднее колесо. Машина вздрогнула и замерла, а мужчина быстро сунул камни и под другие колеса, после чего распахнул руки и с улыбкой двинулся к Паркеру. Их объятие длилось ровно столько, сколько понадобилось туче пыли, чтобы осесть на дорогу.

– Что случилось, журналист?

– А… Тормоза… Каждый раз, чтобы остановиться, надо заземлять колеса. Буквально на днях чертовы тормоза вдруг стали чудить.

– Да я не об этом. Мы ведь с вами договорились встретиться, если не ошибаюсь, еще на прошлой неделе, – не без досады напомнил Паркер.

Встречи Паркера с его другом журналистом, как правило, не имели конкретной цели и были, можно даже сказать, случайными, хотя приятели всегда заранее намечали для них конкретный день и конкретный пункт. Но было практически невозможно выполнять какие-то договоренности в этих краях, больше похожих на своевольный океан, где течения могли по своему усмотрению унести человека в морские просторы или выбросить на берег. В результате свидания двух приятелей хотелось назвать именно так: случайным и непредсказуемым пересечением тел, которые время от времени ненароком сталкиваются, не всегда это даже замечая.

– Мне пришлось останавливаться на ночевки, ведь я в дороге уже не одни сутки. Сами знаете, каковы здешние трассы, – принялся оправдываться журналист. – И нет ничего хуже, чем спать в чистом поле, – добавил он, усаживаясь за стол и поглядывая на прозрачное утреннее небо.

– Уж мне-то вы можете такие вещи не объяснять, – ответил Паркер, наливая ему кофе.

– Ага, а вот и прошлогодние новости! – воскликнул гость, беря в руки брошенную на столе газету и мельком взглянув на дату.

– Я ее купил, когда в последний раз попал в город, но до сих пор так и не дочитал до конца.

– Нет, Паркер, вы просто сумасшедший. В каком мире вы живете?

Но тот лишь обвел взглядом пустынный пейзаж и покрутил поднятым вверх указательным пальцем:

– Здесь не существует ни времени, ни дат, и только поэтому так хорошо спится.

– Зато мне даты необходимы – это моя работа.

– Как продвигается ваше расследование, обнаружили что-нибудь новое?

– Я нашел место, где они выгружались.

– Кто?

– Как кто? Вы что, не помните, о чем я рассказывал вам в прошлый раз?

– Более или менее помню. Это было как-то связано с войной, да?

Журналист сходил к своей машине и вернулся с пыльной кожаной сумкой. Достал карту, разложил на столе и ткнул пальцем в некую точку:

– Вот тут, в этом заливе. Именно здесь происходила высадка.

Паркер наклонился над картой и с притворным интересом уставился на указанное место:

– И как вы это узнали? Разве любые их операции не были строго засекречены?

– Были, и очень даже строго засекречены, но с тех пор прошло шесть десятков лет. Я поговорил со свидетелями, порылся в нужных книгах и документах… – начал объяснять журналист. – Вот тут были замечены подводные лодки, да, тут, и аж несколько лодок. Какие-то предпочли сдаться, какие-то исчезли навсегда – о них нет вообще никаких сведений.

– А зачем они сюда приплыли, тут ведь ничего нет?

– Именно потому и приплыли, что тут ничего не было. Ничего и никого, кто мог бы их отследить. Они выгружали золото и документы, потом переправляли все это в горы, в тайные убежища. И я уже почти написал следующую книгу. Вот посмотрите. – Он вытащил из сумки внушительных размеров папку и положил на стол. – Толстая, правда? Вполне хватит на Пулитцеровскую премию.

Паркер взял папку и взвесил на руке:

– Если судить по тяжести, то вам, пожалуй, дадут даже Нобеля. Короче, вы хотите сказать, что нацистские трофеи попали сюда?

– Разумеется! Говорят, что сам Гитлер побывал где-то тут, но это я еще должен доказать, чем нынче и занимаюсь.

– И вы полагаете, будто кто-то согласится опубликовать весь этот бред?

– Ну, не вам судить, бред это или нет. Вы живете совсем в другом мире.

– Да и вы тоже, если говорить откровенно.

Журналист пропустил его реплику мимо ушей и снова кивнул на карту:

– В этом заливе могут сохраниться следы кораблекрушения, например, U-745, и я ищу эти следы вот уже несколько лет.

– U-745? А что это такое? Автобусная линия?

– Не валяйте дурака! U означает Unterseeboot, то есть по-немецки подводная лодка.

– И что, Гитлер приплыл сюда прямо на этой самой U?

– Вполне возможно, были организованы специальные засекреченные рейсы, чтобы доставить сюда беглецов и деньги. А потом те лодки затопили, чтобы замести следы.

– Ага, только вместо того, чтобы заметать следы, они их оставляли.

– В конце войны у Мар-де-Лобос всплыли U-530 и U-977, так как решили сдаться властям, но там же были замечены еще несколько других. Среди них могла находиться U-1206, которую считали потопленной в Северном море в апреле сорок пятого.

Паркер откровенно зевнул и уставился куда-то в сторону горизонта. Пока его гость говорил, он выстраивал для себя дальнейший маршрут и подсчитывал, сколько дней ему придется катить до конечного пункта, да еще наверстывая неделю, потраченную на ожидание журналиста. А тот между тем сыпал деталями:

– …Рядом с местечком Сан-Альфонсо на протяжении нескольких дней видели перископы и башенки, и, возможно, это были U-326 или U-398, хотя считалось, что они пропали в водах Шотландии. Но я ищу следы U-745, которую в последний раз заметили в феврале сорок пятого в Финском заливе и которая могла всплыть здесь, в Песчаной Гавани, несколько месяцев спустя, – завершил свой рассказ журналист, все больше распаляясь. Он немного помолчал, чтобы отдышаться, а потом уставился на Паркера: – Ну скажите, разве это не поразительно?

Паркер сделал глоток кофе и недоверчиво покачал головой:

– Вы уже давно стали слишком большим мальчиком, чтобы играть в морской бой, пора от этой забавы отказаться. Уж лучше поставьте в лотерею на цифру семьсот сорок пять – вдруг что-нибудь да выиграете.

– А вы не просто любите валять дурака, вы еще и большой циник. Да будет вам известно, что уже существует много исследований на эту тему.

– В нашем мире стало слишком много людей – их хватает на всё.

– Еще бы не хватало! – Журналист обвел взглядом лагерь и грузовик Паркера, а потом пристально посмотрел на приятеля, хотя тот сделал вид, что этого не заметил.

Оба немного помолчали, попивая кофе и куря.

– Никак не могу вас понять, какой-то вы странный… Вы ведь не местный, правда? – спросил журналист.

Но Паркер опять с гордым высокомерием смотрел вдаль. Его гость перевел взгляд на футляр с саксофоном, стоявший на кресле, и ждал ответа.

– А здесь никого нельзя считать местными, все откуда-нибудь понаехали. Местных уже просто не осталось.

– К тому же вы, сдается мне, такой же дальнобойщик, как и моя бабушка. Настоящие дальнобойщики не играют на трубе.

– Да, не играют, а очень жаль.

– Вы называете себя Паркером[1] именно из-за вот этой трубы?

– Это саксофон, а не труба.

– Что только хуже.

– Нет, из-за авторучки. Еще в школе я выиграл ручку Parker в лотерею, чем на какое-то время и прославился.

– А откуда и куда вы едете теперь?

– Везу фрукты из долины в порт, но стараюсь держаться подальше от человеческих существ, как я вам уже тысячу раз объяснял.

– Значит, меня вы не относите к числу человеческих существ? Это мне льстит.

– Вы исключение, хотя я и сам до сих пор не понял, почему так решил. Но когда начинаете занудствовать, выносить вас бывает трудно.

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению, на самом деле я гораздо хуже, чем кажусь. – Он попытался поймать уклончивый взгляд Паркера, который продолжал изучать степь, потом поставил чашку на стол и чуть наклонился к нему: – А не скрываетесь ли вы от кого-то?

Паркер мотнул головой в сторону папки:

– Да, вполне можно допустить, что я внук Гитлера, так и запишите где-нибудь там, у себя. Но потом половину гонорара отдадите мне.

Журналист снова стал разглядывать Паркера, который курил с равнодушным видом. Тот несколько дней не брился, а одеяло, которым он накрылся, плохо скрывало заметный живот.

– Если бы вас сейчас увидел ваш дедушка Адольф, он бы решил, что напрасно старался.

Паркер тоже бросил на него такой взгляд, словно оценивая с головы до ног:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду его теорию высшей расы.

Теперь Паркер смотрел на журналиста с недоумением:

– А что вас не устраивает в моей расе?

– Ничего, ничего, просто…

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению.

– Да, вы правы, вы ведь, надо полагать, как и я сам, хуже, чем кажетесь поначалу.

Их взгляды встретились, и теперь двух мужчин будто накрепко связала прозрачная нить.

– Пожалуй, мы с вами действительно чем-то похожи.

– Возможно, но в таком случае я не знал бы, радоваться этому или срочно звать кого-нибудь на помощь.

– Лучше радуйтесь, поскольку здесь на помощь к вам уж точно никто не придет.

Паркер и журналист опять замолчали, потом с ленцой поднялись и стали медленно прогуливаться.

– Иногда я вам завидую. Только оставаясь в одиночестве среди таких просторов, можно по-настоящему оценить свободу, – сказал журналист.

Паркер ответил не сразу:

– Да, в этом что-то есть.

– Однако уверенности в вашем голосе почему-то не чувствуется.

– Дожив до таких лет, я уже мало в чем бываю до конца уверен.

– Хотя и не похоже, чтобы вы из-за этого сильно страдали. То есть из-за того, что оказались здесь.

– Нет, сильно я не страдаю, просто мне платят слишком мало – да еще и черным налом, контора едва сводит концы с концами, на хозяина нельзя ни в чем положиться, у меня нет надежных документов, и я не знаю, сколько еще сможет пробегать старый грузовик.

– Ну, это все мелочи. Вы ведь горожанин, сразу видно. И как вам удалось приспособиться к такой жизни?

– Привык к открытому небу и уже не смог бы жить в городском шуме, видеть вокруг тучи машин, терпеть каждодневную рутину, заниматься своим домом, наблюдать изо дня в день лица соседей… В городе я чувствовал бы себя как в тюрьме.

– И что, готовы протянуть вот так до конца жизни? Берегитесь, на самом деле это может оказаться хуже, чем тюрьма.

– А почему бы и не протянуть? Такая же жизнь, как многие другие. Можно наняться в другую фирму, получить другой грузовик и…

Журналист ткнул его локтем в бок, по-прежнему прикрытый толстым одеялом:

– …а еще можно раздобыть новые документы.

– Вы слишком любите выдумывать всякие истории! Надеюсь, вам за это хотя бы прилично платят.

– Нет, это называется хорошим нюхом, а у вас, как подсказывает мне мой нюх, имеются некие проблемы с законом.

Паркер остановился, все больше раздражаясь:

– А вам-то какое до этого дело?

– Не сердитесь и поймите меня правильно: если вам нужны чистые бумаги, я вам могу поспособствовать, и стоить они будут недорого. Оказывая такие услуги, я и зарабатываю деньги на свои расследования.

– Беда в том, что мои проблемы, они не столько с законом, сколько с преступным миром.

– А вот это уже хуже. Подкупить мафиози бывает труднее, чем судью.

Когда они вернулись к столу, журналист порылся в сумке и вытащил пачку документов, которые развернул в руке веером:

– Смотрите, сколько у меня тут всяких личностей – говорят, это признак шизофрении.

– Главное, не пользоваться всеми сразу.

– Хотите одолжу одно удостоверение?

– Мне больше всего нравится то, что соответствует охотнику на нацистов, но им уже пользуетесь вы сами.

– Да, тут вышла осечка, выбирайте любое другое.

– Скажите, а вы всегда занимались поиском подводных лодок?

– Нет, раньше я искал инопланетян.

– Тогда той личностью я и мог бы воспользоваться, если вы не против.

– Вряд ли она вам подойдет, теперь пришельцев осталось гораздо меньше, чем было прежде. С некоторых пор летающие тарелки приземляются в Сибири.

– Неудобное место, слишком далеко от всего, а значит, будет мне точно не по пути, куда бы я ни собрался, если только не в Антарктиду, – с грустью в голосе прокомментировал Паркер.

– С географией шутки плохи, – заметил журналист таким тоном, словно изрек великую истину, и снова стал рыться в сумке.

Паркер смотрел на него нахмурившись, а тот вытащил новую пачку документов и начал их перебирать.

– У вас один бред следует за другим.

– И это большое счастье, так как все это – звенья одной цепи.

После обеда Паркер лег на кровать, решив устроить себе сиесту, а журналист развалился в кресле. Но как только тень грузовика стала удлиняться, быстро вскочил на ноги, собрал со стола свои вещи, вынул из кармана пальто календарь и положил рядом с картой:

– Мне пора. Увидимся через тридцать дней вот здесь, на двести седьмом километре дороги номер двадцать шесть. Да, вот тут. Недалеко от Оленьего Холма.

Паркер повернулся на бок и, не открывая глаз, заговорил:

– Договорились, только не заставляйте меня ждать столько же, сколько в этот раз.

– Я буду пунктуален, а вы не перепутайте снова дорогу.

Журналист вытащил из кармана красный бархатный футляр, а из него – старинный инструмент, позолоченный и сверкающий.

– Что это – астролябия?

– Ничего-то вы не знаете, это секстант.

– Куда хуже, когда путают трубу с саксофоном.

– Да, только секстант может спасти вам жизнь, а труба – нет. Я вам его дарю, чтобы вы не заблудились на этих просторах, а заодно – чтобы нашли наконец свое место в жизни.

– У меня есть компас.

– Не вздумайте сравнивать компас с секстантом, который дает возможность ориентироваться в пространстве не только на ровной местности.

Паркер взял подарок в руки и стал восторженно его разглядывать.

– Пользуйтесь на здоровье. Итак, мы встретимся через тридцать дней у Оленьего Холма. Разожгите заранее костер, а я привезу мясо и вино.

Паркер и журналист какое-то время смотрели друг на друга, и оба не без усмешки, в которой тем не менее сквозило безусловное доверие. Их освещенные солнцем силуэты вырисовывались на фоне темных туч, осевших на горизонте. Они обнялись на прощание, уже стоя на шоссе, на двойной сплошной. Журналист вытащил камни из-под колес и сел за руль.

– То, что я рассказывал про подлодки, – это секрет, никому про них не говорите… А также известите меня, если сами заметите что-нибудь необычное, – сказал он, высунув голову из окошка.

– Непременно. Если встречу хотя бы одного нациста, тотчас вам сообщу.

Журналист сорвался с места, опять подняв облако пыли. Паркер вернулся на свою стоянку. Потушил костер и снова погрузил мебель в прицеп с помощью того же устройства. Очень скоро грузовик двинулся в путь, со скрипом одолев придорожную полосу гальки.

Паркер вел машину, сунув в рот сигарету и держа в руке бутылку пива, в то время как за стеклами мирно текла пустыня. Идеальным сопровождением для такого пейзажа была строгая и незамысловатая музыка. Ленивые звуки виолончели разлетались по степи и подчиняли своему ритму движение грузовика, задевая самые глубокие струны в душе Паркера и погружая его в состояние полного покоя. У него была в запасе еще почти пара недель, чтобы доставить груз в очередной порт, то есть времени было достаточно, и он решил без спешки поколесить по сухим асфальтовым рекам, изрезавшим континент. Он вообразил все рассветы, ожидавшие его на трассах, в том числе и те, что как раз в этот миг просыпались где-то очень далеко отсюда, над морскими волнами или среди горных вершин. Вообразил, будто они принадлежат только ему одному и означают космическое торжество, устроенное в его честь, чтобы он мог созерцать сей дар собственными глазами. Вселенная разворачивалась перед ним, пока он сидел за рулем, и при этом строго следовала раз и навсегда заведенному порядку: сперва рассвет, потом закат, а потом утыканное звездами небо. И небо было для Паркера пределом видимого, пределом познаваемого и даже пределом сверхъестественного, поэтому его не интересовало, что может существовать где-то там, дальше, или еще дальше. Зато с очевидностью существовал куда более близкий и каждодневный мир, тоже полный загадок и тайн: этот мир состоял из гаек и болтов, которые казались планетами, вращающимися по своей орбите, а также из шестеренок, цилиндров, поршней и винтов, которые все вместе воплощали образцовый механический замысел, положенный в основу мотора. И Паркер был убежден, что открыть капот значит дерзко бросить вызов Пандоре или силам творения… Вот почему он опять испытал потрясение, когда, переключая скорости, услышал непривычный скрип, шедший из этой скрытой от глаз системы и прозвучавший как предупреждение, посланное ему непонятно кем и откуда. Что-то начало скрежетать в маленьком мире, существовавшем у него под ногами, что-то угрожающе трепыхалось, и его руки ощущали этот трепет через рычаг коробки передач. Все чувства Паркера сразу напряглись, он изготовился к обороне, потушил сигарету и швырнул в окно бутылку с недопитым пивом, которая с подскоками покатилась по асфальту и нашла свой конец на обочине. Паркер несколько раз пытался переключить скорость и столько же раз слышал, как неприятный хруст только усиливается, при этом дрожь двигателя тотчас передавалась телу водителя. Он продолжал дергать ручкой, пока мотор не издал зловещий звук и не принялся опять судорожно вздрагивать. Паркер почувствовал себя всадником, сидящим на норовистом коне. Он перешел от ласковых уговоров к угрозам и пообещал поджечь мотор, но тот никак не желал браться за ум. Тряска и скрип сменились жалобными стонами, долетавшими, казалось, до самого края пустыни.