Пока Ты читаешь

– Весьма наблюдательно. Боже мой, нет. Я, знаете ли, биохимик. Я создал эксод. И вы сейчас имеете честь, – какая ирония, – испытать его на себе.

Он подсел совсем близко, желая разделить со мной последние минуты жизни, почти вплотную, и положил свою руку на мое колено. Ноги уже совсем не чувствовались, словно их никогда и не было. Руки начинали неметь, пальцы теряли чувствительность. Попытайся я уклониться от его прикосновения, вряд ли бы смог. Я был узником в собственном теле, запертым в купе с безумцем.

– Почему? – прошептал я, с трудом разлепляя губы.

Андрей вздохнул. Вздох, исполненный легкой усталости и снисходительной скуки, словно я, в своей наивности, задал вопрос настолько очевидный в своей глупости, что ответ на него был, в сущности, самоочевиден.

– Зачем? – переспросил он, смакуя слово на языке, находя в нем некую извращенную прелесть. – Ну, это, знаете ли, история длинная, как сибирская зима, и столь же унылая, если вдуматься. Началось все, как это часто бывает, случайно, – иронично подчеркнул он, – ибо случайность, в сущности, есть лишь псевдоним судьбы, ее излюбленная маска. Понимаете ли, я, в свое время, был одержим, как, впрочем, и многие мои коллеги, весьма банальной идеей. Я работал над проектом, – проектом, как теперь понимаю, обреченным на провал с самого начала. Искал достойный способ улучшить человеческий организм. Увеличить его потенциал, продлить жизнь. Ну, вы знаете, – добавил он с легкой усмешкой, – все эти стандартные научные бредни. И в процессе этих, с позволения сказать, экспериментов, получилось кое-что весьма неожиданное, неожиданное в своей чудовищности. Этот токсин. Он должен был быть лекарством от всех болезней, если верить моим тогдашним, юношеским, иллюзиям. Но что-то пошло не так.

Он замолчал на мгновение – пауза, исполненная, как мне показалось, не то сожаления, не то – что более вероятно – театральности, – вспоминая ли детали эксперимента, или, скорее, наслаждаясь эффектом произнесенных слов? В серых глазах мелькнула тень сожаления, но тут же исчезла, сменившись прежним холодным блеском безумца.

– Первая жертва, если угодно, была случайностью, – продолжил он тихо. – Лаборантка. Молодая особа, глупая, как, впрочем, и все молодые особы, невнимательная, как, впрочем, и все лаборантки. Перепутала пробирки, выпила раствор. О, роковая ошибка! Я, уверяю вас, – подчеркнул он, – не хотел. Но так сложилось. И, знаете ли, что самое интересное? Я не почувствовал ничего. Ни угрызений совести, ни страха, ни отвращения. Только любопытство. Чисто научное. Я наблюдал за ней. За тем, как действует токсин. Это было весьма захватывающе. Постепенное отключение функций организма. Сознание при этом оставалось ясным. До самого конца. Представляете? – вопросил он, предлагая разделить с ним восторг открытия.

Он замолчал, снова пауза, на этот раз, исполненная, как мне показалось, нетерпения, ожидая моей реакции. Но я больше не мог говорить. Несчастный непослушный язык окончательно онемел. В глазах темнело, шум в ушах усиливался, нарастал, приближался. Паралич подбирался к груди, дыхание становилось поверхностным и прерывистым.

– Потом… – продолжил Андрей, не замечая, или, скорее, намеренно игнорируя, мое, весьма плачевное, состояние, – был второй раз. И третий. Я понял, что это закономерность. Я создал нечто, что позволяет контролировать жизнь и, что еще более соблазнительно, смерть. Это, знаете ли, опьяняет. Я решаю кому жить, а кому умирать. И никто не в силах мне воспрепятствовать.

Он говорил все быстрее и быстрее, голос звучал возбужденно, почти истерично. В его глазах горело пламя безумия, мании величия, сатанинской гордыни, лицо исказилось в гримасе экстаза. Он был влюблен в свою гениальность, в свою безграничную власть. И я был всего лишь инструментом в его руках, жертвой в его коллекции.

– Почему вы… рассказываете? – удалось мне выдавить из себя, хотя я и не был уверен, что он меня слышит.

Андрей удостоил меня улыбкой, на этот раз, о странность, лишенной всякой отрепетированности, почти… искренней, теплой, как, пожалуй, могла бы быть теплая улыбка у существа подобного рода. Словно и впрямь я обронил нечто достойное его внимания.

– Ах, почему? Позвольте же мне разъяснить. Потому что вы, сударь, единственный, кто, среди всех этих ходячих мертвецов, вероятно, способен понять меня. Вы – писатель. Вы творите миры, извлекаете их из небытия, оживляете их дыханием собственной фантазии. Только вы оперируете словами. А я… я предпочитаю материю, плоть самого бытия. Моя палитра – молекулы, атомы, связи и реакции. В каком-то смысле, мы коллеги, не находите? Творцы в разных областях. И потом… – он сделал паузу, дегустируя следующие слова, – мне хочется поделиться. Излить душу, если угодно выразиться вульгарно. Ибо то, что я создал это, в конце концов, шедевр. Мое opus magnum, если вы понимаете, о чем я. Лучшее творение, вершина моих усилий. И вы… – он указал на меня пальцем, – вы – последний зритель этого спектакля, финального акта моей драмы. Почетная роль, не находите?

Он вновь положил свою руку на мое колено, на этот раз уже без всякой претензии на нежность. Его прикосновение уже не вызывало отвращения – слишком много ужаса изведано, чтобы отвращение могло иметь значение. Оно было безразличным. Он ощупывал не живое существо, а реквизит, часть декорации. Я ощущал себя вещью, экспонатом, бабочкой под стеклом, засушенным гербарием в альбоме маньяка.