Полная версия
Я пролистал папку до конца, находя всё новые и новые подтверждения ужасной правды. Схемы текстурных карт тела, графики эмоциональной зрелости, рекомендации по «оптимизации текстуры» – всё это было частью системы, превращающей живых существ в пищу. И в самом конце папки список покупателей. Имена, зашифрованные символами. Среди символов категории «Эксклюзив» мелькнул один, обведенный красным – мой покупатель. Мой пожиратель. Тот, кому предназначена моя «исключительная текстура».
Сердце забилось с новой силой, но это был уже не страх, а какое-то болезненное любопытство. Кто он? Какой он, ценитель тонкой мраморности моей кожи и чувствительной рефлексии моего эмоционального фона? Образ пожирателя стал приобретать неясные очертания в воображении: нечто высшее, непостижимое. Существо, для которого моя жизнь – лишь миг наслаждения. И это представление, ужасное и притягательное одновременно, начало заполнять пустоту, образовавшуюся после крушения иллюзии.
Смотритель нашел меня в кабинете. Он остановился на пороге, его взгляд упал на папку, переместился на рассыпанные листы, поднялся на мое бледное лицо, поднятое к нему с отчаянием и немым вопросом. Лишь в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, но быстро сменилось привычным спокойствием.
– Эмиль? – спросил он ровным голосом, делая шаг в комнату.
Я молча указал на папку, лежащую у моих ног. Смотритель подошел ближе, наклонился и поднял ее. Бегло просмотрел листы, словно проверяя, что именно я успел увидеть. Потом выпрямился и посмотрел на меня спокойно и прямо, как врач, сообщающий пациенту неизлечимый диагноз.
– Ты всё понял? – не было ни сожаления, ни тревоги в его голосе.
Я кивнул медленно, не отводя взгляда. Слова не шли из горла, спазм крепко сжал связки. Но в глазах, наверное, читалось и отчаяние, и то болезненное любопытство, которое уже начало прорастать сквозь ужас.
Смотритель вздохнул легко, словно сбросил с плеч тяжелое бремя. И в его взгляде появилась почти отеческая забота. Он присел на корточки рядом со мной и положил папку на пол.
– Не думай, что это что-то плохое, – сказал он мягко, словно утешая испуганного ребенка. – Понимаю, что сейчас тебе трудно это принять. Но посмотри на это с другой стороны. Ты – избранный. Это правда. Твоя текстура – редчайший дар. Сокровище, достойное самых высоких ценителей. Шедевр. Искусство во плоти.
Его слова звучали сладко и успокаивающе, подобно мелодии музыкальной терапии. Но внутри меня они отзывались диссонансом.
– Это великая честь, – продолжал Смотритель, словно читая мои мысли. – Не каждому дается такая возможность. Лишь единицы достигают совершенства текстуры, достойного покупателей категории «Эксклюзив». Ты – один из этих единиц. Ты – гордость этого мира. Твое существование имеет высшую цель дарить наслаждение, удовлетворять самые изысканные вкусы. Это – высшее служение, Эмиль.
Он говорил тихо, убедительно, гипнотизируя меня своими спокойными интонациями. И часть меня, уставшая от страха и неопределенности, начала поддаваться сладкому обману. Слова его звучали как мантра, убаюкивающая тревогу, заполняя новой формой гордости.
– Тот, кому ты предназначен высший из высших. Существо непостижимого могущества и совершенства. Предстать перед ним, послужить ему своей текстурой – это кульминация твоего существования.
Смотритель замолчал, глядя на меня с ожиданием. И я смотрел на него, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Страх еще не исчез, но к нему примешалось неясное, но уже ощутимое влечение. Не любовь к человеку, а тяга к трансцендентному божеству, которому я предназначен стать пищей. К покупателю.
– Достаточно ли хороша моя текстура, Смотритель? – прошептал я почти неслышно. – Достоин ли я его?
Смотритель улыбнулся, услышав самые желанные слова. В его глазах отпечатались удовлетворение и похвала.
– Ты лучший, Эмиль, – сказал он уверенно, подтверждая мою избранность.
Он принял мою текстуру. И в момент поедания я не чувствовал боли, не чувствовал страха. Лишь волна тепла, распространяющаяся по телу, легкое головокружение и сладкая нега растворения. Все превратилось в розовое марево, в сладкий кошмар, в самую возвышенную форму любви к плоти.
И последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, перед тем как раствориться в текстуре Покупателя, была не о страхе и не о боли. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании: «Я достоин».
– * * * —
… Запах ударил им в нос, как только они вошли в пещеру. В воздухе витали сырость, гниль и тошнотворная сладость. Грохот боя остался позади, за извилистыми коридорами подземного комплекса. Теперь же царила тишина, нарушаемая лишь звуком капающей воды и тяжёлым дыханием лидера отряда, который шёл впереди с зажжённым факелом. Узкие коридоры сжимали их темнотой, стены лоснились слизью.
– Иллитиды, – проворчал варвар, сморщив нос от отвращения. – Чувствую их вонь, Элрик.
– Будь тише, Гром, – шикнула эльфийка, поднимая лук с наложенной стрелой.
Коридор расширился, выводя их в небольшую комнату. На удивление, по сравнению с другими частями крепости, эта была стерильной и пустой, лишь молодое и хрупкое, словно фарфоровая кукла, тело лежало в центре. Улыбка экстатического восторга застыла на губах, закрытые глаза выражали полное удовлетворение, словно смерть стала для него высшим наслаждением.
Чародей осторожно подошел, поднял факел и взглянул на тело магическим зрением. Поморщился.
– Сильная иллюзия, – сказал он тихо. – Он умер в состоянии полного счастья.
Гром сплюнул.
– Мразь. Даже мертвых калечат.
Элрик покачал головой.
– Не калечат. Кормятся. А этот сам рад был стать их пищей. Он умер в любви.
Эльфийка вздрогнула.
– В любви к этим монстрам?
– Иллюзия, – повторил чародей тихо. – Они играют на гордыне, заставляя верить, что другого пути просто нет.
Синдром попутчика
Он вплыл в купе на предыдущей станции, извинившись за вторжение, и поставил свою небольшую, но явно качественную кожаную сумку на верхнюю полку. Андрей – имя, коим он обезоруживающе улыбнулся, был занятен; нет, пожалуй, – примечателен в самой что ни на есть превосходной степени. Высокий, подтянутый, в добротном пепельном пальто, с легкой, нарочитой небрежностью в укладке пепельно-русых волос. Правильные черты лица, открытый, если не сказать, нагло-распахнутый, взгляд светло-серых, почти прозрачных глаз – всё в нём располагало. В нём чувствовалась порода человека, знающего себе цену, и цену немалую, я бы добавил. Сердцеед, – и это, признаться, было самым невинным определением из тех, что вертелись на языке.
Улыбка у него была располагающая, но она казалась отрепетированной, словно он годами оттачивал её в зеркальном отражении, доводя до совершенства. Я назвал свое имя в ответ на его представление и тут же отвернулся к окну, надеясь, что вежливость соблюдена и разговор на этом, к моему облегчению, исчерпан. Хотелось тишины, покоя, погрузиться в серый, как мышиная шкурка, пейзаж за окном, в собственные, не менее серые мысли.
Но Андрей, видимо, привык к вниманию и общению. Он вновь прервал молчание, которое, признаться, уже начинало меня убаюкивать, и голос его – мягкий, бархатистый – окутывал, словно теплый плед в промозглый день, плед, правда, с едва заметным запахом нафталина.
– Долгая дорога, не правда ли? – вопросил он, слегка наклонив голову, – жест, призванный, вероятно, изобразить искренний интерес, хотя, скорее, походил на наклон хищной птицы, высматривающей добычу. – Куда путь держите, если не секрет?
В его интонации, в самом тембре голоса чувствовалось профессиональное, почти клиническое любопытство человека, привыкшего анализировать людей, словно бабочек под стеклом, раскладывая их на составные части, препарируя мотивы и намерения. И это любопытство не было навязчивым, но ощущалось отчетливо. Легкое прикосновение пальцев, изучающих собеседника.
– Москва, – отозвался я, не успев подавить рефлекс вежливости – проклятую вежливость! – возвращая взгляд к Андрею. – А Вы?
– Туда же, – глаза его прищурились в благостном расположении духа, улыбка стала чуть шире, обнажая ряд зубов, белых и ровных, словно клавиши рояля. – Совпадение? Может быть. Или… знак? Как думаете?
Он говорил это с таким искренним, почти детским энтузиазмом, что я невольно улыбнулся. Что ж, по крайней мере, он не был назойливым, не был вульгарен. Просто общительный. Слишком общительный для утра понедельника в полупустом купе поезда, что мчал нас сквозь унылые пейзажи.
– В знаки не особо верю, – ответил я, стараясь говорить вежливо, но отстраненно. – Просто едем в одном направлении, вот и все.
– А жаль, – Андрей развел руками в легком, почти театральном разочаровании, но тут же, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, оживился. – Знаете, я вот, например, люблю искать знаки. Везде. В случайных встречах, в обрывках фраз, в погоде. Это делает жизнь интереснее.
Разговор начинал утомлять. Серый пейзаж за окном и мерный рокот стука колес были куда привлекательнее, чем эта светская пустая болтовня.
– Вы, наверное, очень серьезный человек, – продолжил он тоном теплым и участливым. – Закрытый, сосредоточенный. Что-то вас беспокоит?
Его проницательность, хоть и проявлялась в вежливой и даже льстивой манере, зудела как кожа под гипсом. Он пытался влезть в мое личное пространство, даже не спрашивая на то моего дозволения. Я вздохнул.
– Просто устал немного, – сказал я, стараясь сохранить нейтральный тон. – Работа, дорога… Ничего особенного. Обычная хандра.
– Понимаю, – Андрей кивнул, словно и правда понимал. – Усталость – бич современного мира, знаете ли. Мы все бежим куда-то, спешим, гонимся за призраками, и в итоге – выдыхаемся.
– Вы… как психолог говорите, – невольно вырвалось у меня.
Андрей слегка удивился, приподняв тонкие тёмные брови.
– А разве заметно? – спросил он с легкой иронией. – Неужели я так прозрачен?
Я пожал плечами, не зная, что ответить. В его манере говорить, в его внимательном, оценивающем взгляде, в самой постановке вопросов, – во всем чувствовалось, что он препарирует меня, словно энтомолог, рассматривающий редкую бабочку под лупой. И это начинало, признаться, действительно беспокоить.
– Может быть, – пробормотал я, стараясь замять неловкость. – Не знаю. Просто ощущение такое. Интуиция, если угодно.
Андрей улыбнулся тепло, оценив мою честность.
– Интересно, – произнес он с легкой задумчивостью. – Значит, профессиональная деформация все-таки есть. Ну что ж, буду иметь в виду. А вы чем занимаетесь?
Я поколебался мгновение. Обычно не любил распространяться о своей работе со случайными попутчиками, что возникают из ниоткуда и исчезают в никуда. Но в голосе Андрея был только искренний, как мне показалось, интерес, – хотя кто знает, что скрывается за маской искренности? – и отказывать ему было как-то… неловко.
– Пишу книги, – ответил я наконец. – Романы.
– Ого! – Андрей оживился еще больше словно пятилетка, увидевший новую игрушку. – Вот это здорово! Писатель! Как интересно, право слово, судьба нас сводит. Я всегда восхищался людьми творческих профессий. Это же наверное так увлекательно – создавать целые миры из слов.
В его голосе звучало искреннее восхищение или, по крайней мере, мастерская имитация восхищения. И это было, не скрою, приятно, бальзам на израненную душу. Обычно люди реагировали на мое признание писательской деятельности скептически, с напускным интересом или, что еще хуже, со снисходительной улыбкой. А Андрей действительно казался заинтересованным.
– Ну, не всегда так увлекательно, как кажется, – усмехнулся я, стараясь скрыть легкую гордость, что зашевелилась внутри.
– Это понятно, – кивнул Андрей серьезно. – В любой работе есть свои трудности. Но все равно, творчество – это особый дар, знаете ли. Возможность делиться своими мыслями, чувствами с другими людьми. Влиять на них, заставлять задумываться о чем-то важном. Это же огромная ответственность, я бы сказал, – ответственность, что лежит на плечах избранных.
Я, признаться, невольно проникался к нему симпатией, – словно мотылек, летящий на свет, – несмотря на все свои первоначальные опасения. Может быть, он не такой уж и плохой собеседник, как показалось мне вначале, – может быть, за маской отрепетированной вежливости скрывается что-то человечное?
– Вы много читаете?
– Стараюсь, – улыбнулся Андрей. – впрочем, кто из нас не старается? Времени, как всегда, катастрофически не хватает, но книги люблю, да. Особенно философию и английскую классику. А вы что предпочитаете? Наверное, своих коллег по перу читаете особо внимательно, с профессиональным пристрастием?
– Всякое читаю, – ответил я, – и своих коллег, и не только. Для писателя, знаете ли, важно помнить, что мир не ограничивается стенами его кабинета. Важно узнавать новое, постоянно учиться, расширять свой кругозор. Постоянно.
– Согласен полностью, – он кивнул, – мир меняется, знаете ли, с такой головокружительной скоростью, что нужно ежедневно учиться, иначе рискуешь остаться на обочине жизни. Я вот что подумал, может быть, нам стоит познакомиться поближе? Раз уж судьба, или, как вы говорите, простое совпадение, свели нас в одном купе. Можем поговорить о книгах, о жизни, о чем угодно, развеять скуку долгой дороги.
Он смотрел на меня открыто, доброжелательно, и в его предложении не было ничего предосудительного. Скорее, простое, человеческое желание пообщаться, скоротать время в дороге, – развеять тягостное молчание купе. И я подумал, почему бы и нет? В конце концов, дорога и правда долгая, а молчание в замкнутом пространстве, как известно, может стать угнетающим, почти невыносимым. И Андрей, по крайней мере, интересный, – признаю, – и внешне весьма привлекательный собеседник. Всем нравится говорить с привлекательными людьми, даже если мы не рассматриваем их как объект сексуального интереса, – любопытная, кстати, мысль. Надо будет записать.
– Хорошо, – улыбнулся я в ответ. – Давайте познакомимся поближе. Почему бы и нет.
– Вот и отлично! – Андрей засиял улыбкой. – Я рад. Знаете, верю, – наивно верю, добавил бы я про себя, – что случайности не случайны. И каждая встреча в нашей жизни – это не просто так.
Разговор, словно ручей, зажурчал легко и непринужденно, катя свои воды по каменистому руслу. Андрей оказался интересным собеседником, эрудированным, с хорошим чувством юмора. Он рассказывал о своей работе, о случаях из практики, – наверняка приукрашенных для пущей занимательности, – о книгах, которые читает. Я тоже, в свою очередь, немного рассказал о себе, о своем, вечно недописанном романе, о туманных планах на будущее, – о тех замках из песка, что мы все так любим строить на берегу моря жизни. Время, словно бабочка-однодневка, пролетело незаметно. И тревожное напряжение, которое я испытывал в начале разговора, постепенно рассеялось. Осталось лишь приятное, легкое чувство непринужденной беседы и интересного, хотя и совершенно бессмысленного, времяпрепровождения.
Солнце уже склонялось к горизонту, заливая купе теплым золотистым светом. За окном в калейдоскопе, мелькали деревушки, леса, заснеженные поля, – все это, признаться, нагоняло легкую тоску, но тоску приятную, с оттенком меланхолии. В вагоне стало тепло, уютно, спокойно.
– Знаете, – сказал Андрей внезапно. – Мне что-то чаю захотелось. Вы не хотите разделить со мной это скромное удовольствие?
– Не откажусь, – ответил я. – Чай, право слово, сейчас бы пришелся как нельзя кстати.
– Отлично, – Андрей улыбнулся и поднялся с места. – Я сейчас сбегаю к проводнику. Какой вам чай – черный, зеленый? С лимоном, с сахаром?
– Черный, без сахара, пожалуйста, – я не любил сладости, особенно в чае, – лимон, впрочем, был бы кстати.
Андрей вышел из купе, оставив меня одного в этом теплом, уютном заточении. Это была просто случайная встреча в поезде, – мимолетное знакомство, не более. Когда мы, наконец, доберемся до Москвы, весьма сомневаюсь что еще хоть один из нас увидит другого. Наверняка забуду его имя уже через неделю.
Он вернулся через несколько минут, неся в руках два стакана в старомодных подстаканниках.
– Вот, держите, – сказал он, протягивая мне стакан, – горяченький, как поцелуй страстной любовницы. – Горяченький, не обожгитесь.
Я взял стакан, чувствуя тепло через толстое стекло граненного стакана. Сделал глоток. Крепкий, обжигающий горло, и, – странность, – сладкий чай, несмотря на мою просьбу, с легкой, едва уловимой кислинкой лимона на языке. Кажется, он, в своей любезности, не расслышал, или, скорее, проигнорировал мою просьбу насчет сахара. Ну что ж, ничего страшного, если цедить понемногу, то будет, пожалуй, даже почти не противно.
– Спасибо, – сказал я, стараясь изобразить на лице благодарную улыбку, – очень кстати.
– Рад, что вам нравится, – ответил он, садясь напротив меня со своим стаканом, – чай в дороге, знаете ли, это своего рода ритуал. Я вот что подумал,– продолжал он, словно не желая прерывать нить беседы. – Мы с вами, на мой вкус неплохо поговорили. Может быть, продолжим общение и после поездки? Не дадим нашей случайной встрече кануть в Лету.
– Можно, – ответил я, хотя недавно думал о том что никогда больше его не увижу. – Если хотите.
– Конечно, хочу, – Андрей улыбнулся, – мне действительно было интересно с вами познакомиться. Вы очень, знаете ли, интересный собеседник. И, уверен, – талантливый писатель, – хотя, признаться, я и не читал ни одной вашей книги.
– Вы тоже, – сказал я, чувствуя легкую неловкость от его комплиментов, – и, как я уже успел заметить, проницательный психолог.
– Это моя работа, – отмахнулся Андрей со снисходительной усмешкой. – Хотя, знаете ли, иногда и мне, признаться, бывает нужен психолог. Когда кажется, что все летит в тартарары. И не знаешь, что делать, куда бежать и за что уцепиться. Бывает у вас такое?
Его голос зазвучал тихо и серьезно, как у исповедника, взгляд стал тяжелым и мрачным. В словах прозвучала скрытая боль и тревога. И вдруг снова всплыло то первоначальное чувство неловкости и беспокойства, смутного предчувствия, которое я испытывал в начале знакомства с этим, таким любезным, но таким… странным.
– Бывает, – ответил я тихо, стараясь, впрочем, не смотреть ему прямо в глаза, – кто из нас не испытывал подобного? У всех, думаю, бывает. Жизнь вообще-то очень страшная штука, если вдуматься.
– Вот именно, – Андрей кивнул медленно. – а иногда она бывает, знаете ли, до боли, до безумия невыносимой, – словно пытка, что длится бесконечно. Вы не думали об этом? Серьезно думали, не просто так, мимоходом?
Его голос понизился до шепота, взгляд стал пристальным и пронзительным. Словно он пытался заглянуть мне в самую душу, увидеть все мои потаенные грехи, и вывернуть их наружу, как грязное белье. Мне стало по-настоящему страшно. Что-то изменилось в его поведении, в его тоне, в его взгляде. Казалось, что маска обаяния и вежливости начала спадать, открывая что-то пугающее.
– Думал, – пробормотал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки. – Конечно, думал. Все думают.
– Но не все говорят, – перебил меня Андрей тихо, – не все признаются себе в этом, словно стыдятся своих мыслей, боятся признать свою слабость. Прячутся в скорлупу благополучия, думают, что они одни такие, несчастные, одинокие, испуганные. Но это, знаете ли, не так. Нас много, – тех, кто чувствует этот мрак внутри себя, – кто носит в себе эту бездну отчаяния. Вы чувствуете его?
Он не отрывал от меня взгляда, будто пытаясь загипнотизировать. В его глазах, – этих светлых, почти прозрачных глазах, – я вдруг заметил что-то нездоровое, какое-то странное мерцание, какую-то… пустоту. Меня охватил холод, который парализовал не только тело, но и разум. Что он хочет от меня?
– Не знаю, – прошептал я, стараясь отвести взгляд, – не понимаю, право слово, о чем вы говорите. Вы говорите загадками, Андрей.
– Понимаете, – Андрей натянуто улыбнулся. – Понимаете, уверяю вас, лучше, чем сами думаете. Просто боитесь признаться себе в этом, – боитесь открыть глаза на правду, что, как известно, колет глаза. Боитесь увидеть, что мир – это, в сущности, жестокое и бессмысленное место, – юдоль скорби и страданий. И в нем, увы, нет места для любви, для доброты, для сострадания, – все это лишь иллюзии, самообман, пустые слова. Есть только боль, страдание и смерть, неотвратимые, как восход солнца. И мы все, без исключения, обречены на это, – все, от мала до велика. Вы не согласны?
Его слова звучали как напев, и они проникали в самое сердце, заставляя меня сомневаться во всём, во что я верил раньше. Я сомневался в добре, свете и смысле жизни. Казалось, он разрушал все мои убеждения, оставляя меня в растерянности и унынии, в полном, непроглядном мраке.
– Нет, – сказал я тихо, но, как ни странно, твердо, – нет, не согласен. Мир не такой, как вы его описываете. Не все так мрачно, как вы говорите, – есть еще проблески света во тьме.
– Как наивно, – с горькой, презрительной усмешкой произнес Андрей, глядя на меня как на убогого глупца. – Как же вы, право слово, наивны, словно дитя. Вы просто, знаете ли, закрываете глаза на правду, прячете голову в песок, как страус. Живете в иллюзиях, в розовых снах, которые сами себе придумываете, – чтобы не видеть ужас реальности. Если подумать, – продолжал он, – это, в сущности, весьма вас оправдывает как писателя, – вы и есть профессиональный лжец. Признаться, я бы не стал читать ни одного вашего романа, – не люблю тратить время на пустяки, – но, кажется, начинаю понимать, о чем они. Рано или поздно, – заключил он, – вам придется проснуться, очнуться от сладкого морока. И увидеть мир таким, какой он есть на самом деле, – без прикрас, без иллюзий. И тогда, уверяю вас, вы, наконец, поймете, что я прав, – что нет никакой надежды, нет спасения, нет выхода. Есть лишь вечная ночь.
Он замолчал, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. В купе повисла гнетущая тишина, которую нарушал лишь мерный, монотонный стук колёс. И в этой тишине я почувствовал, как страх удавом сжимает мое сердце все сильнее и сильнее. Почему я не могу шевельнуться? Почему я не могу вымолвить ни слова? Почему я так беспомощен? Как будто я и вправду попал под влияние его темного, колдовского обаяния. Я хотел возразить, – возразить хоть что-то, – объяснить ему, что он ошибается, что мир не так уж безнадежен, как ему кажется, однако…
– Я, признаться, почти решил, что вас не возьмет, – он провел рукой по своим пепельно-русым волосам, собирая непослушные пряди, и облегченно, почти радостно улыбнулся. – Вы, должен сказать, весьма крепкий экземпляр, знаете ли. Любой другой на вашем месте, уверяю вас, уже давно бы пошел пеной у рта и валялся бы на полу в купе в конвульсиях агонии.
Я попытался пошевелиться, откинуться на спинку сиденья, но тело, это взбунтовавшееся вместилище, не подчинялось. Ноги налились свинцовой тяжестью, онемели. Холод сковал их от бёдер до кончиков пальцев. Сердце, неразумное бьющееся создание, отчаянно колотилось в груди, словно пойманная птица в клетке, пытаясь, в своем бессмысленном усердии, заставить кровь течь по венам, но она, кровь, как будто загустела.
– Что… что вы сказали? – с трудом произнёс я, пытаясь в этом тумане отчаяния, сфокусировать взгляд на лице Андрея, ангельски-прекрасном, но, как теперь стало ясно, дьявольски-искаженном лике. Слова давались с трудом, как будто их приходилось проталкивать сквозь толщу воды. Голос звучал чужим, слабым и далёким.
Андрей наклонился ближе, его лицо приблизилось почти вплотную, вероятно желая слиться со мной, поглотить, растворить в этом безумии. Улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы.
– Чай, – прошептал он, раскрывая сокровенную, грязную тайну, – который я вам, с таким радушием, предложил. Крепкий, с небольшим количеством сахара и всего лишь капелькой лимона.
Он придвинулся ещё ближе, и я почувствовал тепло его дыхания на своём лице. Запах дорогого одеколона, благополучия и лоска, смешался с едва уловимым химическим запахом лаборатории, который раньше я не замечал, идущий на свет маяка, не видящий опасности рифов.
– Это не лимон, – ласково промурлыкал он. – Это моя разработка. Весьма элегантная, должен сказать, – добавил он, словно ища моего одобрения. —Парализует нервную систему, постепенно отключая тело. Сначала ноги, потом руки, после язык. В конце концов, мозг перестаёт получать сигналы. И наступает эксод. Исход души из тела. Как вам название, кстати? Я долго думал.
Экзотоксин. Паралич. Смерть.
Я выпил яд, сидя в купе поезда, ведя беседу с очаровательным незнакомцем. А он, этот демон во плоти, смотрел на меня, как на подопытную мышь.
– Вы… не психолог, – слабо проговорил я, собрав последние ускользающие силы. Слова давались все труднее.
Андрей рассмеялся тихо, мелодично, но в этом смехе не было радости, только холодное триумфальное торжество.
