Тот пол

Арье Готсданкер

Тот пол

ТОТ ПОЛ

повесть

«Тот, у кого есть зачем жить, может вынести почти любое как».

– Виктор Франкл

Масло стреляло на сковороде, и от котлет шёл запах – густой, мясной, такой, от которого сводит что-то древнее живота.

* * *

Кофе остыл.

Дэвид это знал – не потому что трогал чашку, а потому что кофе у него остывал всегда. Он наливал горячий в начале дня, подносил к губам, делал глоток, иногда два, а потом кто-то входил и садился в кресло напротив, и чашка переставала существовать. К вечеру на стенке оставался коричневый полумесяц – след уровня, до которого не допили. За сорок лет эти полумесяцы менялись в одном: становились всё ниже. Первого глотка хватало на всё меньше.

Он сидел в левом кресле. Всегда в левом – правое для них. Кожа обоих кресел давно приняла форму: его – узкую, костлявую, с продавленными подлокотниками в тех местах, где локти упирались часами; правое – разное каждый день, потому что каждый день в нём сидел другой человек с другим весом и другой бедой, и кожа не успевала запомнить. Может, к лучшему.

Кабинет занимал угловую комнату на четвёртом этаже здания у Эразмюсбрюг. Роттердам за окном жил своей портовой жизнью – краны поворачивались, буксиры гудели, Маас нёс на себе то, что люди грузили в одном месте и разгружали в другом, и всё это происходило в абсолютной безразличности к тому, что делалось внутри этой комнаты. Город, стёртый бомбардировкой и отстроенный заново, не интересовался чужими руинами. У него хватало своих.

Книжные полки стояли по трём стенам. Плотные, академические, расставленные по алфавиту с той навязчивой аккуратностью, которая выдаёт человека, организовывавшего знания вместо чего-то другого. Журналы. Издания DSM – от третьего до пятого, как геологические слои профессии, в которой каждое десятилетие переназывали одно и то же страдание. Боулби. Кернберг. Ялом. Ряды корешков, на которые ссылались чаще, чем открывали. Библиотека как декорация к спектаклю, который шёл слишком долго.

Стол стоял лицом к стене, а не к комнате. Дэвид давно отвернулся от двери. На столе: чашка, блокнот в кожаной обложке – дорогой, подарок от человека, который больше не дарил ему подарков, – очки для чтения в тонкой оправе, вечно заляпанные, потому что он протирал их о кардиган, а кардиган впитывал всё, что впитывал этот кабинет. Коробка салфеток на приставном столике, ровно посередине между двумя креслами. Реквизит. Ни разу за последний год никто не вытащил ни одной.

Ковёр – персидский, выцветший – имел протоптанную дорожку между креслами. Сорок лет шагов. Сорок лет людей, садившихся сломанными и встававших чуть менее сломанными. Или не встававших. Ковёр не судил. Ковёр только изнашивался.

Свет был янтарный. Конец дня. Февраль в Роттердаме – это когда темнеет в четыре и ты не замечаешь, потому что уже привык к тому, что в этой комнате свет одинаковый всегда: лампа, кресла, тишина. Город снаружи существовал – Дэвид слышал его глухо, как мир звучит, когда ты внутри исповедальни. С мебелью получше и с налоговым номером.

Дэвид Коул, пятьдесят восемь лет. Высокий. Худой. Костлявость человека, который забывает есть, потому что чужие проблемы интереснее обеда. Кардиган поверх рубашки с воротничком – униформа определённого типа академического терапевта, которая говорит: я серьёзен, но не формален, я здесь для вас, но не стану подвигать границу ближе, чем нужно. Лицо умное, усталое, выстроенное в выражение профессиональной теплоты, которое ничего ему не стоило произвести и ничего не стоило поддерживать. Он был хорош в этом. Четыре десятилетия. Вопрос – тот, который он перестал себе задавать, – состоял в том, являются ли «хорош в этом» и «жив» по-прежнему синонимами.

Он просматривал записи от предыдущей сессии, и ручка двигалась по строчкам привычными подчёркиваниями. Автоматика. Машина, работающая на чужих историях. Он подумал – или, вернее, та часть его, которая ещё думала, а не просто регистрировала, – что через двадцать минут придёт новый. Супервизия. Коллега, застрявший в случае. Четвёртый брак, развод, мужчина пятидесяти одного года. Письмо было грамотным, просьба корректной, и Дэвид отметил это так, как отмечал всё: компетентно и без интереса.

Стук.

Он не поднял глаз. Сказал «войдите» тем голосом, которым говорил это десять тысяч раз, – ровным, чуть тёплым, открывающим пространство, в которое можно войти, не боясь. Голос-дверь. Он изобрёл его давно. Когда-то это было искренним.

* * *

Дверь открылась, и комната изменилась.

Не фигурально. Физически. Воздух сдвинулся, пропуская массу, и кресло – правое, для них, – скрипнуло, принимая вес, которого не ожидало. Дэвид поднял глаза и увидел перед собой то, что его профессиональный аппарат начал каталогизировать прежде, чем он успел этого захотеть.

Огромный. Не высокий-огромный – широкий. Тот тип физической массы, который говорит либо о жизни в зале, либо о жизни в профессии, где тело – аргумент. Тёмный свитер – дорогой или единственный, что налезло, Дэвид не мог определить, – распирало в плечах. Руки огромные, со сбитыми костяшками и остатками мела в складках кожи, который он не до конца оттёр. Очки в тонкой оправе, слегка погнутые, на лице неожиданно хрупкие – как чайная чашка в кузнице.

Он нёс мотоциклетный шлем. Матово-чёрный. Поцарапанный. Поставил его на пол рядом с креслом с той аккуратностью, которая бывает у людей, понимающих хрупкость вещей. Контраст, – записал Дэвид внутренним почерком, привычным, мелким. – Размер тела – точность движений. Гиперконтроль? Компенсация? Отметить.

И ещё одно – мысль, которую Дэвид не записал, потому что записывать её было бы непрофессионально, а не записывать – нечестно: брутальность. Не клиническая категория – мужская. Такой мужчина в терапевтической комнате, напротив молодой клиентки, – это энергия, которую нужно контейнировать раньше, чем она успеет стать контрпереносом. Литература по этому есть: «динамика привлекательного терапевта мужского пола в работе с уязвимым клиентом». Дэвид знал литературу. Но мысль была не из литературы. Мысль была из того места, которое он давно перестал проветривать.

Он сел. Кожа скрипнула.

– Алекс. Спасибо, что пришли. Как устроились?

Голос Дэвида был выверенным, как всегда, – профессиональная теплота, не требующая усилий. Вопрос пустой, ритуальный: мост от двери к креслу, от «чужой» к «можно говорить».

– Нормально.

Голос глубже, чем Дэвид ожидал от этого тела. Контролируемый, точный, с акцентом, который мог быть восточноевропейским, а мог быть следом от языка, выученного не первым и не вторым.

– Ваш кабинет – ровно то, что я ожидал.

Дэвид поймал это – комплимент или наблюдение? Коллега считал комнату за секунду. Тоже профессионал. Тоже знает, что кабинет рассказывает о терапевте больше, чем терапевт расскажет о себе.

– Приму как профессиональную оценку. Начнём?

Алекс кивнул. Никаких любезностей. Два профессионала в одной комнате – этого достаточно. Дэвид знал этот тип взаимодействия: чистый, деловой, без прелюдий. Работать с коллегами было проще и скучнее, чем с обычными клиентами. Проще – потому что не нужно объяснять рамку. Скучнее – потому что они приходили с готовым анализом и хотели подтверждения, а не открытия.

Стандартная супервизия, – подумал Дэвид и открыл блокнот на чистой странице. – Час. Потом домой.

* * *

– Вы упоминали в письме: случай. Клиент-мужчина, за пятьдесят, четвёртый брак, рассматривает развод. Сложная динамика.

– Верно.

– Как давно вы его ведёте?

Алекс помолчал. Не пауза неуверенности – пауза выбора. Человек, взвешивающий формулировку.

– Достаточно давно, чтобы застрять.

Дэвид кивнул. Этот язык он понимал: терапевт, запутавшийся в контрпереносе, пришедший за внешним взглядом. Рутина. Он поднял ручку.

– Предъявляемая проблема?

– Два года думает о разводе. Одна неудавшаяся попытка уйти. Вернулся. Теперь спрашивает, стоит ли пробовать снова.

Дэвид записал. Компетентно, автоматически. Три строчки – год рождения, предъявляемая проблема, длительность. Шаблон, который он заполнял тысячи раз, и каждый раз шаблон был одинаковый, а человек – нет, но с годами разница стала казаться всё меньше.

– Что вернуло его после первой попытки?

– Мотоциклетная авария во время сепарации.

Дэвид поднял бровь. Едва.

– Серьёзная?

– Мотоцикл под списание. Он – без царапины. Плюс давление друзей. И логистика: на тот момент уход означал разные города с сыном.

– А сейчас?

– Сейчас все в одном городе. Логистика решаема.

Мотоавария как возвращение в семью, – записал Дэвид. Подчеркнул. Рядом поставил знак вопроса. – Танатос у порога каждого фазового перехода? Проверить.

– Значит, препятствие внутреннее, – сказал он вслух. – Ваше прочтение?

– Вот тут начинается сложное.

– Всегда так.

Дэвид снял очки. Протёр о кардиган. Надел. Это был его переходный жест – из режима записи в режим мышления. Он проделывал его перед тысячей клиентов. Когда-то жест был настоящим – глаза уставали, кардиган оказывался под рукой. Теперь это была хореография. Но хореография работала: человек напротив видел, что терапевт переключился, вошёл глубже, и это давало разрешение идти дальше. Дэвид давно перестал различать, где кончается техника и начинается он сам. Возможно, различать было нечего.

– В чём сложность?

– Это четвёртый брак.

– Вы упоминали. Значит, мы смотрим на паттерн, а не на инцидент.

– Именно.

– Проведите меня по паттерну, как вы его картировали.

Алекс откинулся в кресле. Первое движение, которое было не контролируемым, а непроизвольным – тело решило за него, что для этого рассказа нужно больше пространства. Дэвид отметил: до этого момента Алекс сидел собранно, плечи чуть вперёд, как человек, готовый встать. Профессиональная поза: я здесь ненадолго, я контролирую дистанцию. Теперь спина коснулась спинки кресла. Кожа скрипнула по-другому – глубже, длиннее. Тело приняло решение остаться.

– Вход через идеализацию или потребность. Комплементарная пара – он ведёт, она принимает. Стабильный период, иногда годы. Потом слом. Она либо бунтует, либо эскалирует. Он закрывается. Терпит. В конце концов уходит. Два-три года один. Перезапуск.

Классическая компульсия повторения, – подумал Дэвид. Записал. Профессионально, ровно. Он знал этот паттерн как знал собственный почерк – видел его столько раз, что мог нарисовать с закрытыми глазами. Мужчины, строящие одну и ту же семью снова и снова, каждый раз с другой женщиной и с тем же результатом. Он вёл трёх таких в этом году. Или четырёх. Они сливались.

– Пройдитесь по каждому кратко. Не общий паттерн – конкретные браки.

* * *

– Первый – ему было восемнадцать.

Алекс помолчал. Собирался. Дэвид узнавал этот процесс: терапевт, перебирающий материал клиента, выбирающий, что предъявить. Фильтрация. Профессиональная привычка – показать супервизору достаточно для анализа, не превращая сессию в пересказ.

– Ушёл из дома. Семья была токсичной, он уже зарабатывал и хотел вырваться. Женился на первой, кто был… доступен. Назло. Родители сказали «не надо» – он сказал «смотрите». Продержалось меньше двух лет.

– Классический брак индивидуации, – сказал Дэвид, и в его голосе была та ровная уверенность, которая приходит, когда видишь знакомую фигуру на знакомом фоне. – Сепарация от родительской семьи через создание новой. Пусть даже плохой.

– Да. Учебник.

Дэвид записал: «1-й брак – индивидуация, бунт, < 2 лет. Функция: побег». Поставил точку. Перешёл к следующей строке. Случай был прозрачен, как стекло, и так же мало весил.

– А второй?

Что-то сместилось. Дэвид не сразу понял, что именно, – не жест, не слово, а качество тишины между вопросом и ответом. Тишина стала плотнее. Влажнее. Как воздух перед дождём.

* * *

– Второй был другим.

Алекс смотрел не на Дэвида – на пространство между ними, на ковёр с протоптанной дорожкой, на ничейную территорию, которую оба знали по своим кабинетам как место, где падают слова, не предназначенные ни для кого конкретно.

– Она была ему ровня. Фотограф, предприниматель, творческая, самодостаточная. Одного возраста, одной энергии. Это было… настоящее.

Дэвид поймал паузу перед последним словом. «Настоящее» – сказано с тем усилием, которое тратишь, когда нужно перешагнуть через клиническую привычку и назвать вещь так, как чувствуешь, а не так, как диагностируешь.

– Что произошло?

– Она хотела ребёнка. Он хотел ребёнка. Родился мальчик.

Алекс замолчал. Не запнулся – замолчал, как замолкает человек, подошедший к краю и решающий, показать ли то, что внизу.

– И после родов… она поняла, что материнство – это не… что ежедневная архитектура этого – не для неё. Она любила мальчика. Но она не была создана для этой роли. Для ежедневности.

– И она ушла?

– Не ушла в драматическом смысле. Она… расширилась. Живёт в нескольких странах. Фотографирует. Строит бизнесы. Живёт свою жизнь, полностью, на своих условиях. Мальчик остался с ним. Не было ни споров, ни суда. Она сказала: ты лучший родитель. И была права. Общаются, поддерживают отношения. Она ему скорее в дружеско-партнёрских, нежели в материнских.

Дэвид остановил ручку. Необычный вид потери, – подумал он. – Не бросила – отреклась от роли. Не отвергла ребёнка – отвергла функцию. Для клиента: отсутствие вражды, вероятно, хуже, чем скандал. Враждовать – значит быть в отношениях. А здесь – мирный выход. Она просто перестала быть матерью и стала кем-то другим. Как вывернуть перчатку.

– Это необычный вид потери, – сказал он вслух, и собственная мысль, озвученная, показалась ему чуть менее стерильной. – Не бросила – отреклась от роли. Она не отвергла ребёнка. Она отвергла роль.

Алекс посмотрел на него. И здесь Дэвид увидел первую трещину в клиническом фасаде – тонкую, но видимую. Как волосяная линия на фарфоре: вещь цела, но однажды туда попадёт вода.

– Да, – сказал Алекс. – И он это понял. Интеллектуально. Она была честна в том, кто она есть. Для этого нужна смелость. Но понимание не снимает груза. Ему было двадцать четыре, один с мальчиком, а мать мальчика – на другом континенте, свободная.

Дэвид сделал пометку. Подчеркнул что-то. Его почерк стал чуть менее ровным, и он это заметил, и ему не понравилось, что заметил, потому что это означало, что случай начал его цеплять, а цепляться было непрофессионально, нежелательно и – если быть честным с собой хотя бы в пределах внутреннего монолога, хотя быть честным с собой в пределах внутреннего монолога Дэвид не был уже давно – приятно. Зацепиться за чужую жизнь – единственная форма контакта, которая у него осталась.

* * *

– И в третий брак он вошёл уже как отец-одиночка.

– Да. Бурный роман. Красивая женщина, из хорошей семьи, комфортный мир. Они поехали путешествовать по Европе на мотоцикле, и на обратном пути попали в серьёзную аварию.

Дэвид поднял глаза от блокнота.

– Мотоцикл?

– Как говорят мотоциклисты: уронил мотоцикл – купил. Уронил пассажирку – женился.

Алекс произнёс это с чужой интонацией – как цитату, как что-то, повторённое много раз и оттого утратившее вес. Но Дэвид услышал другое. Он услышал то, что Алекс, может быть, не слышал сам: что шутка – это контейнер, а внутри контейнера – момент, в котором человек лежит на асфальте рядом с женщиной, и мотоцикл смят, и жизнь показала себя – не метафорически, не символически, а конкретно, запахом бензина и горячего металла и кровью на коленях, – и из этого момента, из этой конкретной близости к тому, что могло быть, родился брак.

Танатос-маркер, – записал он. Подчеркнул дважды. – Смерть как свидетель. Смерть как повивальная бабка. Каждый фазовый переход?

– Красивая свадьба, – продолжал Алекс. – Она приняла мальчика от первого брака. Комфортный быт. Работало.

– Пока не перестало.

– Пока не перестало.

Алекс поменял положение в кресле. Первый физический сигнал, который Дэвид прочитал раньше, чем осознал: тело готовится к тяжёлому.

– Он заболел. Инфаркт миокарда. Потом позвоночник. Банкротство в бизнесе. Потеря дохода. Потеря здоровья. И отъезд в Израиль – лечиться.

– В Израиль?

– Репатриация. Домой, как говорят. Домой для еврея, хотя он никогда там не жил, и слово «дом» на иврите звучало для него как чужой ключ к чужому замку. Три операции на сердце. Три на позвоночнике. Плюс ребёнок с ним – старший мальчик, от первого брака.

Дэвид поднял глаза.

– И жена?

– Она осталась. В Москве. Работа, друзья, родители, комфортная жизнь. На такое – на Израиль, на операции, на мальчика от чужого брака, на мужа, который из здорового успешного мужчины превратился в инвалида в чужой стране, – на такое она не смогла пойти.

Алекс помолчал. Потом добавил, и в его голосе была не горечь – а нечто более спокойное, более окончательное, как факт, многократно обдуманный и многократно принятый:

– Декабристки только в романах существуют.

Дэвид не ответил. Он смотрел на Алекса и думал о слове «существуют» – не «бывают», не «встречаются», а «существуют», как будто речь шла о мифологическом виде, занесённом в Красную книгу литературы и вымершем в биологии. Он хотел сказать что-то – клиническое, точное, о паттерне покинутости, об объектных потерях, – и не сказал. Потому что «декабристки только в романах существуют» было не клинической формулировкой, а формулой жизни, и у него не было инструмента для таких формул.

Покинутость в кризисе. 3-я жена: структурное ограничение vs. моральный провал, – записал он, и запись казалась мелкой, как монета, брошенная в колодец, из которого не слышно дна.

– И мальчик? – спросил Дэвид. – Во время всего этого?

– Мальчик был с ним. В Израиле. Илье было двенадцать.

Илья, – подумал Дэвид и поймал себя на том, что впервые за сессию услышал имя. Не «сын», не «мальчик», не «ребёнок от первого брака». Имя. Алекс произнёс его иначе, чем всё остальное: не как данные, а как звук, который несёшь в себе. Дэвид записал имя и поставил рядом две точки. Его личная пометка, означавшая: вернуться.

* * *

– И дальше – восстановление и текущая жена.

– Познакомились через знакомых. Нейрохирург. Молодая, красивая, не была замужем, детей нет, хочет семью. Стремительно. Она приехала к нему в Израиль.

Молодая. Красивая. Нейрохирург. Приехала к мужчине, который был сломан, в чужую страну, без гарантий. Дэвид записал «комплементарный выбор, спасательный импульс?» – и это была правда, но не вся. Была ещё одна мысль, скользнувшая мимо блокнота, как тень мимо фонаря: если бы такая женщина – молодая, уязвимая в своём порыве, открытая – оказалась не женой клиента, а клиенткой. Напротив мужчины с такой массой, с такой энергией в комнате. Воспользоваться было бы… нет. Он оборвал. Не потому что мысль была чужой – потому что она была слишком своей. Сорок лет в комнате, где чужая жизнь проходит на расстоянии вытянутой руки и никогда ближе, – и ткань начинает думать за тебя. Странные, пахнущие мысли. Не его. И его.

Алекс говорил теперь быстрее – как будто скорость могла компенсировать вес.

– На границе её допрашивали. Еле пустили. И нужно было принимать решение. Или она улетает обратно – и далеко не факт, что в следующий раз пустят – или я делаю предложение и мы заключаем брак в Израиле.

Дэвид не сразу поймал.

Потом поймал.

«Или я делаю предложение».

Не «он». «Я».

Местоимение проскользнуло так быстро, что Алекс сам, кажется, не заметил – или заметил и решил не поправляться, потому что поправляться значило бы признать оговорку, а признать оговорку значило бы открыть что-то, для чего ещё не было времени. Дэвид сделал пометку – маленькую, на полях, карандашом, не ручкой. Карандаш означал: может, ничего, а может, всё.

– Поженились в консульском отделе России в Израиле, – продолжал Алекс, вернувшись в третье лицо, как возвращаются в привычную одежду после секунды наготы. – Вместо свадьбы просто прокатились по стране.

Дэвид смотрел на записи. Четыре брака. Четыре входа. Первый – побег. Второй – равенство. Третий – мотоавария, асфальт, запах бензина, красивая свадьба. Четвёртый – допрос на границе, решение за часы, консульский отдел вместо торжества. Каждый следующий вход – из всё более глубокого кризиса, – подумал он. – Как будто этому человеку нужна катастрофа, чтобы создать семью. Или – как будто смерть каждый раз стоит рядом и говорит: решай сейчас. Потом будет поздно.

– Когда он собирался разводиться два года назад, – сказал Алекс, и голос его стал ровнее, суше, как человек, пересказывающий факт, которому сам не вполне верит, – он снова попал в мотоаварию. Опять без единой царапины. Мотоцикл под списание. Решил вернуться в семью.

Дэвид отложил ручку.

– Подождите, – сказал он, и впервые за сессию его голос потерял профессиональную гладкость, стал шероховатым, как будто слова зацепились за что-то на выходе. – Третий брак начинается с мотоаварии. Уход из четвёртого прерывается мотоаварией. Это… вы это картировали?

– Какие-то фазовые переходы с созданием семьи, где рядом так или иначе смерть показывала себя.

Алекс произнёс это спокойно. Как наблюдение. Как будто речь шла о погоде или о расписании поездов – о чём-то, что случается с внешней стороны жизни и на что можно смотреть со стороны. Но Дэвид услышал иное. Он услышал человека, который так давно живёт рядом со смертью, что перестал её бояться – не потому что победил страх, а потому что привык к её присутствию, как привыкают к шуму моторов те, кто живёт у трассы.

Этот случай – не стандартный, – подумал Дэвид и почувствовал, как что-то внутри сдвинулось: не интерес – интерес был давно, – а нечто более опасное. Вовлечённость. Та штука, от которой его учили защищаться, и от которой он давно не защищался, потому что защищаться не приходилось: ничто не прорывалось достаточно глубоко.

Он взял чашку. Кофе был холодным. Сделал глоток – привычный, бессмысленный, ритуальный. Поставил.

– Хорошо, – сказал он. – Какое ваше терапевтическое направление с ним?

Стандартный супервизорский вопрос. Дэвид делал свою работу. Компетентно. Как делал сорок лет. Но впервые за долгое время вопрос был не только профессиональным – он был ещё и тем, чем бывают вопросы, когда задаёшь их, чтобы выиграть время, пока внутри перестраивается что-то, чему ты не готов дать имя.

– Вот тут я застрял, – сказал Алекс. – Потому что есть ещё один слой.

* * *

Дэвид щёлкнул ручкой. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Он не замечал за собой этой привычки – три щелчка, всегда три, ритм ожидания, выработавшийся за годы, как условный рефлекс у павловской собаки. Только здесь не слюна – готовность. Тело настраивалось на частоту чужой боли прежде, чем ум успевал её опознать.