Полная версия
Память сердца
– Праздник – это хорошо! Нынче все не до веселья, радоваться нечему. Можно только с горя. – разглагольствовал дед.
– А дрова куда везёшь? – спросила Мотя.
– Да куда придётся! Хошь, тебе отдам?
– Давай, коль не шутишь!
– Токо все не отдам, самому мало.
Забавный старик рассмешил, и вдруг на душе посветлело. Сестры решили устроить небольшое застолье у Нюры во дворе. Соседки притащили летние дары из скудных хозяйств, стол получился не богатый, но весёлый. Дед Ефим, хихикая в усы, растянул гармонь и запел частушки:
– Раз на деда тень упала,
Столько девок набежало!
«Разойдися» – дед кричит!
Это шашка так торчит!
– У-у-ух!
Бабоньки выпили по рюмочке, скинув чувяки, пошли в пляс. А дед знай себе, давай наяривать:
– Всю неделю не спалось,
Не пилось, не елося…
Эх, девчонкам уж давно
Поплясать хотелося!
– У-у-ух!
Старик заметил, что все пляшут, одна только Мила тихо сидит в уголке. И Ефим решил встряхнуть молодуху, пущай посмеётся. Так бодро запел частушку, подмигивая Миле, будто только что сочинил:
– Две оглобли под дугой
Милку сватает другой!
Зря носил я под полой
Леденец ей золотой!
– У-у-ух!
Утирая усы, дед подмигнул Миле, грусть исчезла с её лица, и она расхохоталась. Разудалый звук гармошки вперемешку с задорными частушками дарил праздник, которого так давно не было. Женщины согрели души, и, пусть ненадолго, но сбросили с себя тяжёлый груз, чтобы завтра начать всё заново.
Глава 5.
Несмотря на упорное сопротивление наших войск, фронт приближался. Ранним утром Мотя с Машей и Шурой собирали с поля картошку, вдалеке показалось зарево, раздался жуткий грохот и взрыв.
– Так близко стреляют. Страшно! – вздрогнула Маша, кидая клубень в цыбарку.
Начались налеты, во время бомбёжки прятались в погребе. Заслышав гул самолета, неслись в укрытие. Раз как-то побежали в подвал, когда закрыли крышку, заметили – нет Наташи! Мать кинулась наружу, там грохочет, дети в голос ревут. И душа рвётся! Мотя обняла их, сползла по стене и заплакала.
Когда закончили бомбить, побежали искать. Нет нигде! От страха Наташа залезла под кровать, забилась в угол и сидит, как мышь. В бомбёжку погибла собака, сильно горевали. Федя под старой грушей выкопал ямку, там и закопали любимого Шарика.
Бомбёжки продолжались. На улицах шли бои, дети слышали свист пуль и звук автоматной очереди. Бойцы Красной Армии, совсем мальчишки, вчерашние курсанты, стояли насмерть. И всё же в августе сорок второго началась оккупация. Город изменился, улицы опустели. Безликие люди жались к стенке, боязливо озираясь по сторонам. Фашисты пришли со своими порядками и согнали людей на площадь.
– Кто хочет у нас служить? – с наглой улыбкой спрашивал эсэсовец.
Ответ был очевидным, но, к удивлению односельчан, нашёлся доброволец.
– Я!
Из толпы вышел Мотин сосед, через пару домов напротив. Площадь загудела в негодовании.
– Молчать! – орал фриц на своём, за ним вторил толмач.
– Ах ты ж негодник! Ирод проклятый! Чё творишь?! Пацаном голопузым гойдал, а теперя в полицаи подался! Портки фрицам лизать! Сволочь! – ругался из толпы дед Ефим.
– Я жрать хочу!
Фриц одобрительно усмехнулся сопляку, кивнул автоматчикам, и те мигом вытащили деда на площадь. Народ, замерев, слушал немецкую речь.
– А ты жрать не хочешь? – перевёл толмач.
– Нет, я сытый!
Немец посмотрел старику в глаза. Ефима знали, как балагура и любителя заложить за воротник. Сейчас перед народом стоял иной Ефим, он гордо и бесстрашно глядел в упор на эсэсовца. Уверенным и жёстким взглядом дед будто пытался уничтожить фрица на месте. Односельчане встревожились.
– Russisches schwein! – брезгливо произнёс немец и хлестнул деда по лицу белым платком. Отошёл в сторону, махнул автоматчику, и тот нажал на курок.
Посреди площади, в луже крови, лежал дед Ефим. От неожиданности толпа попятилась назад. Бабы завыли. Мотя не успела прикрыть детям глаза. Все стояли в оцепенении, дети плакали. Немец отчеканил на своём, и полицай произнёс:
– Так будет с каждым, кому не нравится наша власть!
И начался сущий ад. По улицам носились легковые и грузовые машины с номерами ЕК-12-СД – одного из двенадцати карательных отрядов. Людей грузили сотнями в душегубки, возили по городу, пока не задохнутся, а трупы сбрасывали в котлован за кирпичным заводом. Мать наказывала детям – в ту сторону ни ногой. Колхозных коров угнали, забрали всю живность.
Пришли и в Мотину хату. В доме ничего не нашли, зато фриц в огороде набрал цыбарку помидор. Мотя кинулась к двери.
– Не дам! Не пущу!
Немец с автоматом, а против – маленькая женщина с кулаками, фриц дернул затвор. Дети замерли в ужасе. Маша кинулась закрыть собой мать.
– Киндер фюнф! Киндер фюнф! – кричала она, на ломанном немецком умоляя не трогать мать.
Помог случай. Подъехал мотоциклист, что-то крикнул, и фашист уехал, прихватив цыбарку с собой. Позже Мартыниха рассказала, что в тот день партизаны обстреляли немецкую часть.
Фашисты расстреливали сотнями, искали евреев и комиссаров. Соседку Моти забрали, кто-то донес, и больше её никто не видел.
Лихо настало. В хате стыть жуткая, сожгли всё, дров не осталось. И на рассвете Шура, Маша, Лиза и Федя пошли за хворостом. Путь не близкий, набрали связки – и обратно. Глядь, а рядом – немцы! Дети схоронились под большим камнем. Низина, как на ладони, и видно, фрицы пленных к оврагу гонят, а они в лохмытах, телешие, чумазые. Больно смотреть. Автомат как затараторил, а Лиза как вскрикнет! Автоматчик резко повернулся…
– Тикаем! – кричит Федя.
Подпрыгнули и понеслись без оглядки. Пули летят следом, ветки трещат под градом свинца.
– Ложись!
Упали и поползли, а автоматчик упорный, без остановки поливает. Грохочет на весь лес. Маша чуть поднялась, и пуля просвистела над ухом. Думали – всё! Но тут начался склон, и дети кубарем покатились вниз, будто клубки от снеговика. Прислушались – тихо!
– Лечу и думаю: “Всё, налыгнулась Манька!” – Маша нарушила тишину, и сразу все оживились.
– Я дюжа перепугалась, – призналась Шура.
– И я, – вторил ей Федя.
– Ты же горланил нам! – усмехнулась Лиза.
– Горланил-то одно, а вот пойду в сторонку, чтоб штаны не замочить.
Девчонки переглянулись, хихикая. Собранные вязанки второпях побросали, хворост пришлось набирать заново. Возвращались по темному. Шли околицей, чтоб на фрицев не нарваться. Идут тихо, говорят шёпотом. Подходят до кладки, глядь – а там мать стоит. Кинулась к ним, давай обнимать, целовать:
– Родимые мои! Хорошие мои! Пригожие мои!
Причитает, а слёзы катятся. Обнялись и побрели до хаты. Услыхала она, что фрицы на Машуке расстреливают.
– Как держала горшок в руках, так и выпустила! Не в чем больше кашу варить, – горевала мать.
– Так у нас и каши нет, – вспомнила Лиза.
Переглянулись и дружно рассмеялись. Страх прошел, лишь утром увидели – волосы у мамы побелели.
Наконец пришёл день, когда немцы отступили. Как все радовались! Заглянул военный, сказал, что Ваня Климов в госпитале лежит. Мотя накинула платок, забежала к Миле, наказала за детьми глянуть, и понеслась искать Ваню. В городском госпитале Вани не было, сказали, он может быть в другом городе.
Дело в том, что в военные годы Кавминводы были одним большим госпиталем. Раненых много, да и фамилия нередкая. Вот Мотя и ходила из одного города в другой. Домой вернулась разбитая. Климова она нашла, но не своего Ваню. Сёстры, как могли, утешали.
В оккупацию Нюра приютила девочку-еврейку, её родителей убили фашисты. Назвали её Нюся.
Работали трудно, но вместе полегче. Милыну корову угнали наглые фрицы, но проныра Мартыниха где-то отыскала приблудную козу. Все были счастливы, жизнь налаживалась.
Однажды тёплым утром Мотя кружилась на кухне.
– Мотя! Мотя! – кликала Мартыниха за калиткой.
– Ну чего тебе? Балаболка, опять пришла языком почесать.
– Война закончилась! Мужики наши вернутся!
Мотя скинула платок и присела. Услышав новость, дети выскочили на улицу. Радовались, прыгали, сигали, кричали от счастья!
Односельчане прям на улице накрыли длинный стол, не богато, но от души. Пели песни, плясали и смеялись.
Вскоре стали приходить эшелоны с фронта, дети всей гурьбой гойдали на вокзал. Стоят в сторонке и смотрят, как другие обнимают батю, кидаются ему на шею, он хватает девчушку, такую же, как Наташа, подкидывает её, а она звонко хохочет. Эшелоны шли, но отца всё не было. Детки посмотрят со стороны, и тихо бредут домой.
Как-то утром у калитки остановился почтальон. Пострелята на радостях кинулись к матери:
– Мама! Мама! Там почтальон пришёл!
Мотя выбежала на улицу, развернула бумагу… Её жуткий, истошный крик перепугал всю округу. Прибежала Нюра, за нею Мила, сбежались соседки. Мотя упала без чувств. Бабы затащили её в хату, вокруг бегали встревоженные дети, не понимая, что случилось. Мила взяла листок и прочла, как приговор: “Пропал без вести”.
Соседки разошлись, а сёстры ещё долго беседовали. Скоро дети стали замечать, что мать продолжает ждать отца, говорит о нем так, будто он ушел вчера и скоро вернется.
Мотя была молода, недурна собой. И однажды к ней постучал сосед Мишка, недавно вернулся с фронта, его семья погибла при бомбёжке. Но делать нечего, надо жить дальше.
– Мотя, может, чаем напоишь? По-соседски!
– Нема у меня чая! – буркнула хозяйка.
Сосед стал захаживать, то дров нарубит, то гостинцев детям принесёт. Бабы судачить стали. Мотя сердилась на них:
– Цыц! Балаболки!
Заходит как-то Михаил на порог, а она его веником как погнала:
– А ну геть отседа! Повадился! Жаних нашолси! Пошел отседа! Сам запомни, и другим накажи, шоб неповадно было: я своего Ваню двадцать лет ждать буду. А ты иди в другую хату счастья искать.
Словно ниоткуда появилась Мартыниха:
– Мотя! Мотя!
– Чё орешь, як глашенная?
– Куда жениха подевала?! Дюжа гарный хлопец! – ехидничала баба.
– Налыгнулся жених! Был и сплыл! Иди, куда шла!
Мотя махнула рукой и зашла в хату. Случай не остался незамеченным, бабы долго судачили. Но Мотя, не обращая внимания на толки и пересуды, продолжала ждать своего Ваню. Сядет у окна и смотрит на дорогу. Иной раз подойдёт, откинет занавеску и выглядывает, не идет ли Ваня.
Время шло, дети выросли. У всех Мотя гуляла на свадьбе, весело, с шутками да прибаутками. Нальёт себе стопочку, скажет слово, и со всего маху бац! – рюмку об пол. На счастье!
Воля судьбы.
Отрывок из одноимённой повести написан на основе воспоминаний моей доброй знакомой – Зинаиды Николаевны Зиновьевой. Светлой её памяти и посвящается.
На улице клубилась снежная позёмка. Деревья с треском раскачивались и стонали под порывами ветра. Подвывая, в печи жарко горел огонь. Сквозь снежную муть за окном Зина заметила фигуру в тулупе. Полы его распахнулись, женщина замерла, нараспев воскликнув непонятное: "Бушу-у-у!". Порыв ветра разнёс отчаянный крик в белой мгле. Вся в снегу, она качнулась и двинулась дальше.
– Мама! Мама! Иди сюда, – воскликнула Зина.
Выглянув в окно, мать бросилась к двери, накинула тулуп и выскочила на улицу. Зина с любопытством прильнула к стеклу. На крик женщины вокруг собралась толпа. Бабы шумно галдели, качая головой. Зина заметила, как на лице матери застыл ужас. Чувствуя недоброе, девочка замерла.
Входная дверь скоро стукнула, занося в избу холод. Зина подпрыгнула и понеслась узнать, что случилось.
– Лейлу волки задрали, – без предисловий сообщила мать.
– Как?
Зину сковал липкий ужас.
– Вот так! Сегодня утром, – обреченно выронила мать, – они с сестрой за дровами поехали, пока мы с её мамой на утренней дойке были. Бедная Ася! – утирая слезу, она упала на лавку, – А Алю лошадь спасла, с испугу пнула копытом волка и понесла подводу. Аля и уцелела. Бедная Лейла! Господи! За что малышке такое! – в сердцах воскликнула мать.
Бесконечное горе разрывало детскую душу, по щекам потекли слёзы. Уткнувшись в мамины колени, Зина горько заплакала, обнявшись, мать и дочь долго горевали по погибшей девочке.
Утром снег продолжал падать, но ветер поутих. На площади между домишек собралась толпа. Бабы словно окаменели от горя. В центре над бездыханным телом рыдала женщина. Зина боязливо жалась к матери. В стороне стояли люди в форме. Председатель колхоза обратился к толпе:
– Приказано всем: в тайгу без собак ни ногой! Собаки – защита от волка, – он жестом указал на пушистых лаек, – зверь нынче лютует. В военное время и волку голодно.
В запале говорил он долго, не понимая мудреных слов, Зина с интересом разглядывала собак. После окончания длинной тирады все по очереди подходили прощаться с Лейлой. Следом за матерью семенила и Зина. Она робко глядела на припорошенное снегом мёртвое лицо, смотрела и не верила – ещё вчера они катались с горы на старой покрышке. В замешательстве Зина попятилась назад.
– Обещай мне в лес не ходить без собак, – шепнула мать.
– Обещаю! – поклялась Зина.
По глухой деревушке давно ходили дурные слухи. Злобный, голодный зверь нападал на кого придётся, но чаще на детей – то задерёт, то покалечит. Печь зимой топить надо, и ребята становились легкой добычей. Волк в войну продолжал плодиться, а охота на него не велась. Чуя свою силу, серый лютовал шибко.
Люди привыкали ко всем тяготам. Шел второй год, как Зину с сестрой и матерью выслали. Потихоньку обживались. А куда деваться? Поддерживали друг друга, как могли. Зимой женщины работали на скотном дворе, труд тяжёлый. Дойку пропустить нельзя, вот дети и помогали. Сестре Зины недавно год исполнился. Таких маленьких оставляли в детдоме, навещать аж в район приходилось идти. Болела малышка сильно, и мать старалась любой кусочек ей передать.
А Зина уже взрослая, ей целых семь. Школьники наравне со взрослыми работали, пахали, сеяли, особенно жарко приходилось в сезон уборки урожая. Свалят в поле зерно, лежит оно, греется на солнышке. Заползет ребятня на кучу и давай сеять. Лопата большая, ручки устанут, а простаивать нельзя. Ладошками набирают зернышки и аккуратно сыпят в сеялку. Каждое зёрнышко подбирали, головой за него отвечали.
После лютых морозов долгожданное тепло казалось раем. Цветущие сопки и луга – для детворы раздолье. Городская Зина и не знала, что ёлки осенью сбрасывают иголки, а весной лиственница наряжалась в зелёный костюм. Густая тайга Зине напоминала сказочный лес, но в той сказке водились настоящие звери. Медведя раньше видела только на картинке, а в тайге встретилась с ним нос к носу.
За сопками нашли малинник, и айда по ягоды! Дикая малина росла на опушке, дети на радостях кинулись в рассыпную. Зина ягодку смакует, одну в корзинку, а в рот целую горсть кладёт. Поближе притянула тяжелую ветку, глядь! – а там медведь слизывает ягоду с куста.
Ноги подкосились, страшно стало, друзья разбежались. Косолапый смотрит на неё и ревёт во всю. Зина вскрикнула. Мигом рядом появились собаки, лают, гонят медведя. Но зверь не уходит, лапами машет, когтища огромные, зацепит – так живого места не оставит! Лайки кидаются на бурного нахала. Укусили медведя и грозный рык загремел на весь лес. Зина присела и плачет в сторонке. Лайка кинулась к ней, прыгает вокруг, слёзы языком с детской щеки слизывает. Затрещали сухие ветки, заревел зверь недовольно, покидая малинник.
Подбежали ребята, подобрали ягоду в лукошко, и дружная ватага двинулась к поселку, а следом, виляя хвостами, побежали собаки.
На каждом шагу дети касались дикой и не всегда доброй природы. Летом урок природоведения проходил у них прямо на поляне. Ребята собрались вокруг учителя, он показывает сорванные цветы и рассказывает им про целебные свойства растений. Детвора обожала такие уроки: наберут разной травы, сушат и пьют дома душистый травяной чай.
Дети внимательно слушали учителя, и вдруг откуда-то издалека послышался глухой щёлкающий звук. Учитель мигом всполошился:
– Быстро, уходим!
Приказ бывшего юнкера никто не оспаривал, дружная ватага мигом собралась и убежала из леса прочь. На опушке присели отдохнуть, и собаки рядом. Учитель рассказал ребятам, что так кричит ласка.
– Если кто-то из вас услышит этот звук, тут же убегайте, – предупредил он.
– Почему? – спросил наивно Ваня.
– Ласка – серьёзный хищник. Прячется на дереве, а если ей почудилось, что кто-то покушается на её добычу, юркая ласка падает сверху и впивается в шею. Одним укусом в шею она парализует человека, истекая кровью, он умирает.
– Какой ужас! – ахнула Люда.
– А вы откуда это знаете? – спросила Зина.
– Были случаи. В тайге надо быть всегда начеку! Ясно?
– Ясно, – ответили ребята хором.
По дороге дети все расспрашивали учителя про ласку. И учитель поведал им одну историю.
– Однажды люди увидели высоко в небе коршуна, в цепких лапах он держал ласку. Она умудрилась извернуться в воздухе и укусить птицу в шею, мёртвый коршун упал на землю.
– А ласка? – спросил Ваня.
– Убежала в лес.
– Ничего себе! – воскликнули ребята.
– Вот такой хитрый зверь. Берегитесь его!
– Расскажите нам ещё про ласку, – просили дети.
Учитель на миг задумался.
– О ласке есть много легенд. Вот, к примеру, в басне Эзопа Афродита превратила ласку в девушку. Но невеста во время свадьбы заметила мышь, кинулась за ней и снова стала лаской.
– А почему Афродита её опять не превратила в девушку? – спросила Зина.
– А зачем? Кто же поручится, что она не будет опять за мышами гоняться?
Дети задумчиво брели по тропинке. Несмотря ни на что, они оставались детьми, им хотелось слушать легенды и сказки. По краям проселочной дороги зеленой каймой тянулись хвойные леса. Лишь в глубине кроны сгущались, нагоняя полумрак, там всегда было темно и сыро. На гребне холма росли ели и лиственница. Двигаясь по тропинке, путники весело болтали, не обращая внимания на нависающую стену тайги.
Незаметно они вышли на опушку, взору открылась цветущая поляна. С холма уже виднелись серые домики поселка. Позабыв тревоги, ребята весело бегали по поляне. Опьяняющий запах травы, цветов, свежий воздух с хвойным ароматом дарили им радость.
Летом дети гурьбой ходили за ягодами. Наберут в берестяные лукошки земляники, брусники, голубики, а дома мама обязательно приготовит вкусненькое. В топких местах водились ядовитые змеи и росла клюква. Собирали и грибы, развесит мать связки, они сохнут, а хата полниться приятным духом.
Бывало, тёплым вечером под дверью находили ежей, колючие зверьки часто наведывались в гости. Чтоб напугать девчонок, мальчишки ловили ужей. Спрячет в карман, достанет и размахивает перед носом, она визжит, а пацаны хохочут довольные. Зина змей боялась и страшно ненавидела мышей. Пацаны исподтишка потешались над ней. Сам вид серой гадости приводил её в ужас. Мышиное полчище начиналось осенью. Зина жалела, что отец так и не успел сделать ей волшебную дудочку, как у Нильса.
В сумерках стали часто замечать возле хаты лису. Рыжая бестия охотилась на мышей, серые нахалы рыли норы прям под домом.
– Не будем лису пугать. Переловит мышей и сама уйдёт, – предложила мать.
– Пусть ловит! Раз кота у нас нет, – согласилась Зина.
И правда, лиса наведывалась, пока не истребила грызунов. Зина даже успела привыкнуть к пушистой охотнице. Красивая у неё шубка, тёплая, представляя свой сказочный мир, девочка даже завидовала лисоньке.
Осенью собирали урожай без отдыха, председатель подгонял успеть до холодов. Бабы копали картошку, а дети выбирали клубни. Картофель уродился отменный, крупный и разваристый. Наварят в мундире, Зина схватит, аж пальцы обожжёт, и кушает.
И вот, загрузили бабы мешки на повозки и повезли картошку в колхозное хранилище. Зина с матерью закопались под вечер, телеги ушли, и они остались на дороге одни. По ухабам тарахтит подвода, сверху на мешках Зина сидит, мать быков погоняет и напевает себе под нос. Сумерки серым покрывалом окутывали поля. Лес стал чужим, неприветливым. Быки шли спокойно, но внезапно хрипеть стали. Мать беспокойно огляделась по сторонам и затянула:
– Темной ночкой,
Да при луне,
Да во широком поле,
Да при знакомом табуне
Конь гулял на воле…
Зычный её бархатистый голос звонко разнёсся по простору. Подпевая, Зина глянула вниз, а с двух сторон волки окружили телегу! Зубы скалят, белые клычища блестят, хищники идут по пятам, чувствуя добычу. Тихо в след плетется стая, быки, храпя, тянут ярмо, а мать все громче и громче поет свою песню. От страха Зину озноб прошиб, сжалась вся. Мать глянет на дочь, мол подпевай, девчушка поёт, а слёзы катятся по щекам. С испугу не помнила, как доехали. Спрыгнув с подводы, мать обняла дочь, у самой душа в пятки ушла, но горланила громко, чтоб отпугнуть серую шельму от повозки.
Так и жили отважные бабы и дети в тайге: с надеждой и верой в лучшее.
Волшебные орешки.
(Отрывок из повести «Воля судьбы».)
Ясным морозным утром снег искрился в солнечных лучах. Наспех накинув шаль, Зина выскочила во двор. Как же давно она не была на свежем воздухе! Бескрайние таёжные леса сверкали под белым покрывалом.
– А ну бегом в дом! – раздался крик матери, – Ишь какая шустрая, хворь тока сошла и айда гóйдать.
Мама ругалась, а Зина завороженно глядела, как при каждом её слове вылетало белое облако.
– Марш в дом! – приказала мать.
Кутаясь в шаль, дочь послушно побрела в хату. У забора послышался скрип полозьев, Зина обернулась. По хрустящему снегу подъехали пóшевни, в них, укутанный пологом, сидел конюх Василий. На морозе нос его покраснел, брови, борода и усы покрылись белым инеем. В пушистой шапке он походил на деда Мороза.
– Шикарная шапка, – подмигнула конюху Аня. Василий в ответ расплылся в улыбке. Круглые щёчки и блеск в глазах придавали деду ещё большей сказочности.
– Шил-то не абы кто, а сам кремлёвский портной! – похвастался конюх.
– Вась, так ты чё хотел-то?
– Ань, вас комендант требует, – пробубнил он, слезая с повозки.
– Меня? – переспросила мать.
– Тебя, вместе с Зиной.
– Мы мигом, – бросила Аня на ходу и кинулась в дом.
– Ехать будете, как царицы, – хмыкнул дед, откидывая сено в сторону. Под сеном место было устлано волчьими шкурами.
– Спасибо тебе, Вася, – в сердцах обронила Аня, усаживаясь в сани.
– Дай-ка я вас укутаю.
Конюх заботливо обложил пассажиров соломкой, а сверху кинул шкурки.
– Вот и серый негодник сгодился, – хихикнул дед.
– Но, родимая! – выкрикнул возчик, и старая кобыла поплелась по скрипучему снегу.
С мамой Зина часто бывала в комендатуре села Вдовино. Раз в месяц они ходили на регистрацию, но на этот раз их почему-то вызвали аж в Пихтовку.
– Пока посиди здесь, – говорила мать торопливо, усадила дочь на лавку в управе и судорожно поправила шаль.
У двери в смятении скинула шаль с головы, разгладила её на плечах, вздохнула и зашла в кабинет. Скучающе болтая ногами, Зина разглядывала морозные узоры на стекле.
Через несколько часов дверь отворилась, человек в форме попросил Зину зайти, а Ане сказал остаться.
В большой комнате Зине дунуло в нос застарелым табаком вперемешку с кислой квашеной капустой. В животе засосало. “Дурацкие лягушки опять кусаются”, поморщилась Зина, разглядывая кабинет. Посредине стоял длинный стол, за ним сидели двое в форме, усаживаясь на стул, к ним присоединился и третий. Мрачные лица внимательно её изучали. В свои неполные семь худощавая бледная девочка на длинных тонких ножках казалась несуразной в огромных сапогах и поношенном платьице.