Падение Афродиты

Глава 2

Дом Кассандры стоял на самом краю ремесленного квартала, там, где четкая планировка города растворялась, уступая место хаосу стихийного поселения. Он был похож на упрямого старого пса, прилегшего отдохнуть: стены из грубого, неотёсанного камня, скреплённые глиной и временем; низкая, приземистая крыша под тяжелыми терракотовыми черепицами, вросшая в землю под собственной тяжестью. Запахи здесь были густыми и постоянными, как сама жизнь этого места: солёная острота морского бриза, пробивавшаяся с набережной, въедливая гарь двенадцати гончарных печей, стоявших по соседству, и вездесущая пыль – известковая, глиняная, уличная. Лишь виноградная лоза, цепкая и живучая, карабкавшаяся по южной стене к солнцу, да редкие горшки с чабрецом и мятой у порога пытались оспорить это царство утилитарности, добавляя ему тень зелени и горьковатый, лекарственный аромат.

Кассандра шла быстро, привыкшими к неровностям грунта ногами, но её движения были осторожны, почти церемонны. Она поддерживала незнакомку под локоть, чувствуя под пальцами тонкость кости и странную, неестественную слабость мускулов. Та шагала неровно, как новорождённый оленёнок на непослушных ногах. Она спотыкалась не о камни, а, казалось, о само пространство, будто мир вокруг ещё не принял её, не смирился с её плотностью и весом. Её ступни, босые и изящные, с нежными, никогда не знавшими грубой работы сводами, неуверенно ощупывали твёрдую, раскалённую за день землю.

– Ты уверена, что не нужна жрицам? – снова спросила Кассандра, стараясь вложить в голос только спокойствие, хотя под рёбрами у неё трепетала целая стая тревог. – В храме тебе могли бы помочь… узнать что-то.

Незнакомка медленно, с видимым усилием покачала головой. Движение было лишено обычной человеческой плавности.

– Нет… – выдохнула она, и её голос, тихий и хрипловатый, всё ещё звучал чуждо, будто она говорила на языке, который слышала впервые. Звук рождался где-то глубоко в груди и с трудом пробивался сквозь невидимые преграды. – Я не хочу туда возвращаться.

Она не понимала, откуда взялась эта мысль. В ней не было ни логики, ни воспоминаний, только одно – острый, безошибочный инстинкт, ясный и резкий, как укол морского ежа. Храм, с его прохладным мрамором и таинственным полумраком, больше не ощущался как убежище. Он казался ей теперь склепом, местом, где что-то важное навсегда закончилось. Или было похоронено заживо.

Кассандра не стала настаивать. Она научилась читать тишину и тени в глазах так же хорошо, как буквы (которых, впрочем, почти не знала). Она лишь кивнула и потяжелела дверь, выструганную из старого корабельного дуба.

Дом встретил их не просто прохладой – это была иная, густая прохлада, впитавшая в себя вековые запахи. Запах сырой, жирной глины был доминирующим, как бас в неумелом хоре. К нему примешивались ароматы древесной золы в очаге, сушёных трав, развешанных под потолком, и простой, грубой еды. Воздух стоял неподвижный, почти осязаемый. В углу главной комнаты, служившей и мастерской, и кухней, и жильём, возвышался гончарный круг – простой деревянный диск на оси, тёмный от времени и прикосновений тысяч пальцев. Рядом, на длинных полках, рядами стояли сырые заготовки – будущие амфоры, пифосы, аккуратно укрытые влажными холстинами, чтобы глина не засохла и не потрескалась. Очаг, сложенный из камней, ещё хранил тлеющие угольки, и их слабое тепло было единственным движением в застывшем пространстве.

– Проходи… – сказала Кассандра, снимая с плеч свой поношенный плащ и накидывая его на спинку единственной лавки. Голос её звучал глуше обычного в этой тишине. – Здесь не богато. Но… сухо. И тепло.

Незнакомка остановилась на самом пороге, будто перед нею была не просто деревянная приступка, а незримая черта, разделяющая миры. Для неё этот дом был не просто чужим. Он был слишком реальным. Слишком плотным, слишком подробным, слишком нагруженным смыслом простых вещей. Каждая щель в стене, каждый скол на глиняном кувшине, каждый звук – скрип половицы, потрескивание угля – кричал о своём существовании. На Олимпе (хотя это слово уже ничего не говорило её памяти) вещи были идеальными и потому почти не существовали. Здесь же они навязывали себя, требовали внимания, давили.

Медленно, почти ритуально, она протянула руку и провела ладонью по стене. Камень был шершавым, неровным, холодным даже сейчас, в вечернем тепле. Под её пальцами зацепился крошечный мох, выросший в тени. Настоящее. Вот что это было. Не иллюзия, не символ, а грубая, неопровержимая действительность.

– Как тебя зовут? – наконец спросила Кассандра, ставя на ещё тёплый камень очага глиняный кувшин с водой. Звук её голоса вернул незнакомку из оцепенения.

Та замерла. Имя. Простое, человеческое слово. Но в нём сейчас заключалась бездна. Оно было крючком, на который можно было поймать саму себя, вытащить из небытия. Или, наоборот, ярлыком, навсегда закрывающим то, что было раньше. В нём было что-то тревожное, почти угрожающее.

– Я… не знаю, – призналась она наконец, и в этом признании была горькая свобода. – Я ничего не помню. Ни имени. Ни откуда я. Ни… кем была.

Слова повисли в воздухе, странные и жуткие. Кассандра обернулась к ней, и в её тёмных, простых глазах не было ни тени подозрения, ни страха перед этой метафизической пропастью. Было лишь тихое, почти материнское участие. Оно было сильнее любого сочувствия.

– Тогда мы дадим тебе новое, – сказала она твёрдо, как будто объявляла решение, которое облегчало жизнь им обеим. – Пока ты не вспомнишь своё. Как тебе… Диана?

Она произнесла имя негромко, как бы пробуя его на вкус. Имя лесной богини, охотницы, одинокой и сильной. Оно пришло в голову внезапно, может, из обрывка давно услышанной истории.

Незнакомка повторила про себя, беззвучно шевеля губами:

– Диана…

Имя легло на неё странно. Не как истина, не как откровение. Скорее, как временная оболочка, как платье, которое надевают до тех пор, пока не сошьют своё. Оно не жгло и не холодило. Оно просто было. Щитом. Маской. Началом.

– Хорошо, – сказала она на выдохе. – Пусть будет так.

Кассандра улыбнулась – лёгкой, редкой улыбкой, от которой её серьёзное лицо сразу помолодело. Она была довольна, что хоть в чём-то, хоть в этой малости, может быть полезной, может внести порядок в хаос. Она налила воды из кувшина в небольшой таз, поставила его рядом с лавкой.

– Ты дрожишь, – заметила она мягко. – Садись. Я помогу тебе умыться. Ты в пыли.

Диана подчинилась без возражений, словно это был древний, хорошо известный ей ритуал. Она села на край лавки, неловко сложив руки на коленях – белые, изящные руки, которые, казалось, никогда не знали труда. Позволила Кассандре развязать узел на плече и снять с неё порванный, запачканный пылью хитон. Когда грубая ткань соскользнула, обнажив плечи, а затем и всю спину, Кассандра на мгновение замерла, затаив дыхание.

Тело Дианы было… не от мира сего. Красота его не была красотой гетер, которых изредка можно было увидеть на улицах, – нарочитой, выставленной напоказ, усиленной румянами и позой. Нет. Это была красота абсолютная и при этом абсолютно естественная, как совершенство математической формулы или строение крыла бабочки. Линии плеч, изгиб позвоночника, гладкость кожи, будто светившейся изнутри лунным светом даже в сумраке комнаты, – всё это складывалось в гармонию, которая казалась почти оскорбительной в этой обстановке убогой простоты. В этой коже, казалось, жила память о другом воздухе, другом свете, другой гравитации.

Кассандра поспешно отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жаркий, предательский румянец. В её груди странно сжалось – не от зависти, а от чего-то вроде благоговейного страха. Она отвернулась, бормоча что-то невнятное.

– Я… я принесу тебе чистую одежду, – выпалила она и почти выбежала за грубую холщовую занавеску, отделявшую её крошечную спальню.

Диана осталась одна. Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была иной – наполненной отголосками её собственного дыхания, стуком сердца в ушах. Она подняла руки перед лицом, повертела их, изучая. Тонкие, длинные пальцы с ровными, овальными ногтями. Ни царапин, ни мозолей, ни следов глины. Чистый холст. Это было её тело. Но оно ощущалось как впервые надетый, неудобный, чужой наряд. Она осторожно погрузила ладони в таз с водой. Прохладная влага обняла кожу, и Диана вздрогнула – не от холода, а от интенсивности ощущения. Она смотрела, как вода дрожит от её прикосновения, как в ней пляшут искажённые отражения её пальцев, и в груди поднялась странная, тянущая тоска, не имеющая ни формы, ни названия.

Когда Кассандра вернулась, неся сложенное простое платье из небелёного льна, Диана всё ещё сидела, уставившись в воду.

– Ты красивая, – вдруг сказала Кассандра, не глядя прямо, укладывая одежду на лавку. Слова сорвались с её гул, непрошеные, как признание. – Очень.

Диана медленно подняла на неё взгляд. Это слово – «красивая» – ударило в неё иначе, чем тысячи раз раньше (хотя она и не помнила этих раз). Раньше (где это «раньше»?) это была констатация факта, как «солнце светит» или «вода мокрая». Теперь же это звучало как открытие, как наблюдение, сделанное другим человеком. Как комплимент, который можно принять или отвергнуть. В нём была оценка. И впервые – уязвимость.

– Это… мешает? – спросила она тихо, искренне желая понять.

Кассандра задумалась, нахмурив брови. Прямой, честный вопрос требовал прямого ответа.

– Иногда, – сказала она наконец. – Иногда красота – как яркий фонарь в тёмной улице. Она привлекает внимание. И не всегда то, которого хочешь. Не всегда… безопасное.

Диана усмехнулась – коротко, беззвучно. В уголках её рта дрогнула тень улыбки, и в этой тени было слишком много смысла, слишком много горькой иронии для женщины, только что потерявшей память. Кассандра почувствовала лёгкий озноб.

Она помогла Диане надеть платье – простое, мешковатое, перетянутое верёвкой на талии. Ткань была грубой, но чистой, пахла солнцем и полынью. Когда Диана выпрямилась, отряхивая складки, она на мгновение почти походила на обычную девушку из ремесленного квартала – если бы не осанка, не эта врождённая грация, и если бы не взгляд. В её глазах, цветом напоминавших то ли море перед бурей, то ли влажный лесной сумрак, таилась глубина, совершенно несоразмерная этому тесному дому с его глиной и очагом. Это был взгляд, видевший что-то за горизонтом. Или забывший что-то очень важное.

– Ты можешь остаться у меня, – сказала Кассандра, ломая затянувшуюся паузу. Её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала. – Пока не поймёшь, кто ты. Или… пока не захочешь уйти. Отец мой… он человек простой, не будет приставать с вопросами.

Диана посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, будто пытаясь разглядеть под слоем простоты и заботы истинные мотивы.

– Ты не боишься меня? – спросила она прямо. – Незнакомки, которая не помнит себя? Которая, быть может, несёт беду?

Кассандра пожала плечами, и в этом жесте была вся её непритязательная, стоическая философия.

– Боюсь, – призналась она честно. – Но… не тебя. А того, что было бы, если бы я прошла мимо. Если бы оставила тебя там, на камнях. Эта мысль страшнее.

И в этот миг, в зыбкой, танцующей тени от очага, где смешивался свет углей и первый синий вечерний сумрак, что-то дрогнуло. Прозвучал звук – тонкий, едва различимый, похожий на сдавленный смешок ребёнка, который не смог удержаться.

– Вот это я называю удачным падением… – прошептал чей-то насмешливый, детский голосок, полный непочтительного веселья.

Диана резко, с грацией дикой кошки, обернулась в сторону звука, её глаза сузились, в них вспыхнула не настороженность, а нечто вроде… узнавания? Но в комнате, кроме них двоих, застывших в неловкой позе, никого не было. Лишь тени плясали на стенах, да в щели под крышей пробивалась последняя золотая нить заката.

Кассандра с недоумением посмотрела на неё.

– Ты что-то слышала?

Диана медленно выдохнула, напряжение спало с её плеч.

– Нет, – солгала она впервые, и ложь показалась ей на удивление лёгкой. – Показалось. От усталости, наверное.

Но уголок её губ снова дрогнул. На этот раз в нём читалось нечто иное. Почти… нежность. Смешанная с досадой. Удачное падение. Да. Возможно, так оно и было.

Город встретил их оглушительной симфонией жизни, где каждый звук был взятой на пределе нотой, а каждый запах – густым, тяжёлым аккордом. Крики торговцев не просто висели в воздухе – они бились о каменные стены, отражались, наслаивались друг на друга, создавая непрерывный, пульсирующий гул. «Свежие устрицы!», «Лук отборный!», «Кто починит амфору?!». Скрип деревянных колёс по булыжнику напоминал скрежет старых костей. А запахи… Они не просто смешивались, они вели жестокую войну за пространство: едкая вонь перезревшей рыбы и рыбьего жира на пристани, тяжёлый, маслянистый дух оливкового отжима, сладковато-пряный шлейф корицы и тмина из лавки специй, едкий дымок жареных каштанов. Воздух был не просто жарким, он был вязким, как бульон, им приходилось продираться сквозь него, как сквозь заросли.

Узкие улицы, словно трещины в гигантском камне, были залиты ослепительным, почти белым полуденным солнцем. Тени от нависающих друг над другом черепичных крыш падали резко, без полутонов, рассекая пространство на полосы – ослепительного света и густой, синей прохлады. Переходить из одной полосы в другую было похоже на погружение в воду и выныривание.

Диана шла рядом с Кассандрой не просто спокойно. В её движениях была та усталая, небрежная грация больших хищников, для которых толпа – просто среда обитания, а не угроза. Она не сутулилась, не вжималась в себя, не пыталась стать невидимкой. Но и не шла вызывающе, не бросала вызов. Она просто двигалась, и в этом движении была многовековая, врождённая уверенность в том, что пространство принадлежит ей по праву. Поток людей обтекал её, не толкая, как вода обтекает гладкий камень на дне быстрой реки.

Взгляды она почувствовала раньше, чем увидела. Они не были зрительными образами; они были тактильными ощущениями, меняющими давление воздуха вокруг. Тепловые волны интереса, любопытства, желания. Они касались её кожи, как лучи другого, невидимого солнца. Мужчины оборачивались с полным ртом недоговорённой фразы. Возчики, ведя вьючных ослов, натягивали вожжи и замирали, пропуская её вперед. Даже мальчишки, гонявшие по сточной канаве самодельный мяч, на секунду замирали, их детский, ещё не осознанный инстинкт улавливал нечто, выходящее за рамки обыденного.

Диана не отвечала на это внимание. Она не ускоряла шаг, чтобы скрыться, не выпрямляла плечи, чтобы продемонстрировать себя лучше. Она не меняла походку – этот плавный, несуетный шаг, в котором был ритм, не похожий на суетную поступь горожан. Для неё это было явлением природы. Фоновым шумом. Как шум прибоя для моряка или шелест листвы для лесного жителя – постоянное, неизбежное, не требующее ответа.

Кассандра заметила аномалию гораздо раньше. Для неё, привыкшей растворяться в толпе, быть частью общего потока, эта аура притяжения была оглушительной. Она чувствовала себя как путник, идущий рядом с факелом в тёмной пещере – в безопасности, но ослеплённо. Она наклонилась ближе, её губы почти коснулись уха Дианы, чтобы перекрыть городской гам.

– На тебя смотрят, – прошептала она, и в её голосе была смесь тревоги и странной гордости.

Диана лишь слегка повернула голову, как бы прислушиваясь к далёкому звуку. Её профиль на миг очертился на фоне ослепительной стены дома.

– Конечно, – ответила она ровно, без капли удивления, высокомерия или кокетства. И продолжила идти, как будто Кассандра сказала «сегодня жарко».

Торговец тканями, разворачивавший перед покупательницей рулон дешёвого сирийского ситца, разжал пальцы, и край материи с шелестом упал в пыль. Он даже не заметил возмущённого вскрика женщины. Молодой рыбак с загорелыми до черноты руками, рассказывавший приятелю похабную историю, замолчал на самом пике, с открытым ртом, забыв про улов и про друга. Старик, чинивший у лавки масляные лампы, поднял голову и проводил Диану долгим, неподвижным, почти слепым взглядом, в котором застыла не похоть, а какое-то смутное воспоминание о другой красоте, виденной им в далёкой молодости, может быть, во сне.

Диана не реагировала. Не потому что была слепа или глуха. А потому что это внимание не питало её, не обогащало, не меняло. Оно было бесполезно, как солнечный свет для самого солнца. Она шла с той бессознательной, непререкаемой уверенностью, будто город, со всеми его криками, запахами и людьми, был создан лишь для одной цели – расступаться у неё на пути, быть фоном, декорацией.

Кассандра украдкой смотрела на неё, и в её душе боролись восхищение и недоумение. Как можно быть таким гранитным утёсом в этом бурлящем море? Как не чувствовать жара этих взглядов, не пытаться от них спрятаться или, наоборот, упиваться ими?

– Тебе не… тяжело? – вырвалось у неё наконец, когда они свернули в чуть более тихий переулок.

Диана посмотрела на неё. В её зелёно-серых глазах, казалось, отразилась вся эта улица, но прошла сквозь них, не оставив следа.

– Почему? – спросила она искренне.

Кассандра замялась, подбирая слова. Для неё это было очевидно, как закон тяготения.

– Когда так смотрят… столько глаз… это же давит. Словно ты на весах. Ты же чувствуешь?

Диана на мгновение задумалась, как учёный, обдумывающий незнакомую гипотезу. Она замедлила шаг.

– Давит, – сказала она наконец, с лёгкой неточностью в ударении, будто проверяя новое слово, – только тогда, когда ты сам смотришь на себя их глазами. Когда ты начинаешь оценивать, сравнивать, оправдываться. Когда считаешь себя ниже этих взглядов. Или стремишься стать выше. А если ты просто… идёшь своим путём, не оглядываясь на отражение в чужих зрачках… они перестают иметь вес. Становятся просто светом. Или тенью.

Это прозвучало не как заносчивая мудрость, не как холодная отстранённость. Это была констатация факта, столь же простая и неоспоримая, как «вода мокрая». В ней было знание, высеченное не из книг, а из самой плоти опыта. Кассандре стало вдруг стыдно своей собственной, привычной робости.

Они остановились у знакомой Кассандре лавки с хлебом. Пекарь, толстый, вечно пропыленный мукой мужчина с добрыми морщинами у глаз, широко улыбнулся, увидев её.

– Кассандра, дитя моё! Для твоего отца? – Он ловко завернул две ячменные лепёшки в лист лопуха. Но даже его добродушный, привычный взгляд, отдавая свёрток, невольно скользнул к фигуре, стоявшей чуть поодаль. Улыбка на его лице замерла, сменившись на миг простым, немым изумлением.

Диана встретила этот взгляд спокойно. Не улыбнулась в ответ, не опустила глаза, не отвернулась, демонстрируя скромность. Она просто позволила ему быть. И этого – этого тихого, безразличного принятия – оказалось достаточно, чтобы пекарь вдруг смутился, заёрзал, потупился, словно это он, а не она, оказался внезапно выставлен на всеобщее обозрение. Он сунул свёрток Кассандре, пробормотав что-то невнятное о погоде, и поспешил к печи.

Они пошли дальше. И только один раз, у самого конца улицы, где широкий общественный источник бил из каменной пасти льва в неглубокий бассейн, Диана почти неуловимо замедлила шаг.

У источника стоял мужчина. Он не был похож на других. Высокий, но не грузный, с прямой, военной выправкой, хотя на нём была простая дорожная хламида. Он не пил воду, а, казалось, ждал кого-то или просто наблюдал. Его лицо было скуластым, с резкой линией челюсти и спокойными, очень внимательными глазами цвета старой бронзы. И он смотрел на Диану.

Но это был не тот взгляд, который она чувствовала всю дорогу. Не рассеянно-восхищённый, не жадный, не оценивающий товар. Он смотрел на неё как на явление. Как на сложную задачу, загадку, написанную на неизвестном языке. В его взгляде не было ни капли снисхождения снизу вверх. Не было и привычного мужского присвоения. Был чистый, почти интеллектуальный интерес. И странная, глубокая собранность, будто он в любой момент готов был к действию – но какому?

Диана задержала на нём взгляд на одно мгновение дольше, чем требовала простая вежливость. Не потому что почувствовала смутное биение где-то в глубине нового, смертного тела – это было не желание. А потому что впервые с того момента, как она очнулась на холодном полу храма, кто-то смотрел на неё как на равную. Не как на богиню. Не как на диковинку. Не как на женщину. А как на сущность, которая может быть как угрозой, так и союзником. Как на силу.

Она не улыбнулась, не кивнула. Просто приняла этот взгляд, как приняла бы вызов, и пошла дальше, не оборачиваясь. Но ощущение от того, бронзового, тяжёлого взгляда осталось с ней. Оно легло на кожу не жгучим пятном, а как клеймо, прохладное и чёткое. Как отметка, которую не видно, но невозможно стереть или забыть. Кто-то в этом городе смотрел не на оболочку. Кто-то, возможно, увидел тень того, что было внутри. И это было одновременно тревожно и… освежающе.

Капелейон был полон запахов, которые можно было не только обонять, но и осязать: тяжёлый, сладковатый пар от вина, смешанный с дымом горящего оливкового масла на жаровнях, и глухой, накопленный за день жар от каменных стен. Голоса не просто звучали – они сплетались в низкий, непрерывный гул, похожий на дыхание спящего гигантского зверя. В этом гуле тонули отдельные слова, оставались лишь интонации: смех, спор, смутный шёпот.

Кассандра и Диана сидели за небольшим столиком в нише у стены, в относительном уединении. Перед ними стояли два глиняных кубка с тёмным, почти чёрным вином, разбавленным водой. Свет глиняных лампад, плавающих в оливковом масле, дрожал в их глубине, создавая на дне маленькие, трепетные звёзды.

Кассандра пила осторожно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается от горла к животу. Диана держала кубок свободно, пальцы обхватывали его небрежно, но точно – как держат знакомый, надёжный инструмент. Она не спешила, позволяя вкусу – терпкому, с оттенком смолы и тёмных ягод – раскрыться на языке. В её манере была не просто непринуждённость, а глубокая, врождённая уверенность в том, что ни вино, ни ночь, ни чужой взгляд не могут причинить ей вреда.

– Ты изменилась, – вдруг сказала Кассандра, наклонившись так близко, что её шёпот пробился сквозь общий гул. Её тёмные глаза в свете лампы казались ещё больше. – С тех пор, как… появилась. Ты стала… твёрже. Или мягче. Не пойму.

Диана чуть усмехнулась, уголок её губ дрогнул.

– Возможно, я просто стала видимой, Касс. Раньше, быть может, я была лишь идеей. Теперь же у меня есть недостатки. – Она слегка постучала ногтем по краю кубка. – И сколы.

Она говорила спокойно, почти шутливо, но внутри, в глубине этого нового, смертного тела, отзывалось странное, смутное эхо. Мускулы помнили иную грацию, кожа – иные прикосновения. Тело помнило то, что разум начисто стёр.

Кассандра хотела что-то ответить, найти нужные слова, но в этот момент пространство у их стола сдвинулось, затенилось. К ним подошёл мужчина.

Он был высок, но не громоздок. Его осанка была спокойной, уверенной, без намёка на позёрство. Открытое лицо с резкими, но не грубыми чертами и тёмными волосами, собранными в простой кожаный шнур у затылка. И взгляд… Его взгляд не скользил по залу в поисках лучшей добычи, не метался. Он сразу, безошибочно нашёл Диану, словно луч фонаря в туманной ночи – целенаправленный и ясный.

– Простите, что мешаю уединению, – сказал он. Голос был ровным, бархатисто-тёплым, без подобострастия и наглости. – Но вы выглядите так, будто ваш разговор заслуживает либо полной тишины, либо… достойной компании.

Кассандра, застигнутая врасплох, вопросительно посмотрела на Диану. Та не выразила ни удивления, ни раздражения. Она просто подняла взгляд и кивнула едва заметно, как хозяйка, принимающая ожидаемого гостя.

– Меня зовут Дорион, – продолжил он, мягко отодвинув свободный стул и присев без приглашения, но и без навязчивости. – Я видел вас сегодня на рынке. Вы… производите впечатление человека, который не теряется в толпе. Он создаёт вокруг себя пространство.

Диана спокойно встретила его взгляд, чуть прищурившись, будто измеряя дистанцию.

– А вы производите впечатление человека, который слишком уверен в точности своих наблюдений, Дорион. Иногда пространство – это просто пустота.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки.

– О, я постоянно в себе сомневаюсь. Просто тщательно это скрываю. А насчёт пустоты… – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, по линии плеч. – Сомневаюсь, что в вашем случае это применимо. Скорее, наоборот – всё слишком насыщенно. Даже воздух вокруг вас кажется гуще.

Кассандра почувствовала, как между ними возникает нечто плотное, почти осязаемое – как натянутая тетива лука, готовая сорвать стрелу. Было ясно, что её присутствие здесь теперь – лишняя деталь. Она поднялась, слегка задев стол.