Полная версия
Падение Афродиты
Лорейн Айви
Падение Афродиты
Глава 1
Последний луч солнца, как золотая стрела, пронзил проем между мраморными колоннами храма Афродиты и упал прямо на лицо Кассандры. Она зажмурилась, но не от яркости – от стыда. Стыда, который жёг её изнутри ярче любого солнца. Она стояла на коленях на холодном каменном полу, её простой, выбеленный многочисленными стирками хитон казался здесь, среди сияющего мрамора и позолоты, вопиюще неуместным. Пальцы, привыкшие к глине и корзинам для инжира, судорожно сжимали края медной жертвенной чаши.
Воздух в храме был особенным. Не просто спёртым от благовоний, а густым, влажным, словно насыщенным невысказанными желаниями и невыплаканными слезами. Здесь пахло увядающими гиацинтами, тёплым воском священных свечей, дорогим сирийским нардом и чем-то ещё – сладким, глубоким, как само море, что плескалось у подножия холма. Кассандра вдыхала этот аромат, и ей казалось, что её собственная, робкая надежда растворяется в нём, теряется среди тысяч других.
«Великая Киприда, Всенародная Афродита…» – начала она шёпотом, но голос сорвался. Она кашлянула, сжала чашу сильнее. – «Услышь… услышь меня, недостойную. Я не принесла тебе золота или белоснежных ягнят. У меня есть только это вино и… и вся моя душа».
Она вылила вино на основание колоссальной статуи. Темно-бордовая струя с шипением впитывалась в пористый камень, и Кассандре на мгновение померещилось, что уста богини, застывшие в загадочной полуулыбке, дрогнули, ощутив вкус дешёвого, кисловатого напитка из лавки её отца.
«Он… его зовут Ликас, – прошептала она, наклоняясь так низко, что её лоб почти коснулся пола. Слёзы застилали глаза, но она глотала их, вместе с комом в горле. – Сын Никодема. Когда он проходит по рыночной площади, солнце, кажется, светит только для него. Его смех… о, богиня, его смех заглушает даже крики чаек в порту».
Она описывала его, и в её уме всплывали не картины с пиров или состязаний, куда ей пути не было, а крошечные, украденные мгновения. Как он однажды наклонился, чтобы поднять оброненную ею корзину с фигами. Его пальцы коснулись её пальцев на мгновение – сухие, тёплые, покрытые лёгкой пылью дорог. Как он улыбнулся, сказав: «Осторожней, девушка». Этого хватило, чтобы её сердце билось как бешеное весь день. Как он, сидя с друзьями у фонтана, закинул голову назад, обнажив сильную шею, и зажмурился от солнца. Такая простая, такая живая красота, от которой у неё перехватывало дыхание.
«Я не прошу, чтобы он взял меня в жёны, – рыдая, выдавила она, её плечи сотрясали беззвучные рыдания. – Я знаю своё место. Но… пусть он увидит меня. Не просто служанку, дочь гончара. Пусть его взгляд остановится на мне и… и загорится. Хотя бы на миг. Пусть он захочет…»
Она не могла договорить. Мысль о том, что Ликас может захотеть её, была одновременно и богохульством, и самой сладкой из тайных фантазий, которые она лелеяла в темноте своей маленькой комнатушки. Она молилась о чуде. О том, чтобы богиня любви сама коснулась сердца прекрасного юноши и направила его к ней. Наивная, глупая, чистая молитва.
В это время Афродита, возлежа на ложе из облаков, окрашенных в вечный цвет зари, скучала. Её розовощёкие хариты перебирали её волосы, пели сладкие песни, но всё это набило оскомину за тысячелетия. Её божественный взор, который мог охватить любую точку земли, лениво скользил по знакомым картинам: страсти в царских опочивальнях, ревность в рыбацких хижинах, пылкие клятвы под луной. Всё было одинаковым, предсказуемым.
В храме в это время одна из её жриц, старая и мудрая Кимо, готовилась к вечернему обряду. Она заметила дрожащую фигурку в простой одежде и, вздохнув, подошла к внутреннему алтарю, где горел неугасимый огонь – прямая связь с богиней.
«Владычица, – мысленно произнесла жрица, касаясь пламени кончиками пальцев. – Ещё одна душа, ослеплённая твоим даром. Дочь Агелоха, гончара. Её сердце чисто, но желание её, как и у многих, слепо. Направь её, утешь или отврати, но не оставь без ответа».
Мысль жрицы, усиленная священным огнём, коснулась сознания Афродиты. Богиня лениво повернула своё внимание к храму. Увидела плачущую Кассандру, услышала обрывки её молитвы. И зевнула. «Опять это. Слепое обожание красивого фасада».
Но затем, следуя за направлением мольбы, её взгляд упал на палестру.
Ликас только что одержал победу в тренировочной схватке. Его противник, могучий спартанец, лежал на песке, хватая ртом воздух. Ликас стоял над ним, вытирая ладонью пот со лба. Солнце, клонящееся к закату, освещало его тело под почти прямым углом, вылепливая из него живую статую. Каждая мышца была обозначена, каждая вена пульсировала под кожей, смазанной оливковым маслом и пылью. Его грудь, широкая и мощная, тяжело вздымалась. Пресс был твёрдым, как резная плита. Бедра, сильные и узкие, держали его с лёгкой, уверенной грацией хищника, знающего свою силу.
Он откинул голову, чтобы отпить воды из бурдюка, и капли жидкости, смешанные с потом, потекли по вырезанному желобку между грудными мышцами вниз, к самому животу, исчезая в складке набедренной повязки.
Афродита приподнялась на ложе. Скука мгновенно испарилась, сменившись острым, почти забытым интересом. Её божественная сущность, вся сотканная из влечения и наслаждения, откликнулась на эту картину чистой, животной красоты. Вот он, – прошептала она про себя, и её губы растянулись в улыбке охотницы, увидевшей достойную дичь. – Совершенный сосуд для страсти. Такой юный, такой полный силы… и такой пустой. Молитва Кассандры из жалкого лепета превратилась в остроумный предлог. Почему бы не ответить на неё? Не так, как хочет глупая девчонка, а так, как умеет только она, богиня. Прямо. Без посредников. Соблазнить объект обожания самой. Это будет забавно.
Идея вспыхнула и созрела в одно мгновение. Она махнула рукой, и её лёгкие, воздушные одеяния Олимпа сменились хитоном смертной женщины – но хитоном, сотканным из иллюзий и желания. Ткань должна была не скрывать, а подчёркивать, намекать, дразнить.
Ликас вытирался грубым полотенцем, чувствуя приятную усталость в мышцах. Внезапно он почувствовал изменение в воздухе. Резкий запах пота, песка и дерева сменился чем-то неуловимым и дурманящим – как если бы все цветы в округе расцвели разом, смешав свой аромат с запахом тёплого моря после грозы. По его спине пробежали мурашки, не от холода, а от странного предчувствия.
Он медленно обернулся.
Она стояла в конце колоннады, в арочном проёме, залитая последним багрянцем заката. Сначала он подумал, что это мираж, игра усталых глаз и косых лучей. Ни одна из гетер, самых дорогих и искусных в городе, не могла сравниться. Это была не просто красота. Это было воплощение.
Её волосы, цвета тёмного мёда и расплавленного золота, не были убраны. Они струились тяжёлыми, живыми волнами по плечам, по спине, почти до самых бёдер, и каждая прядь, казалось, ловила и удерживала свет, мерцая изнутри. Её лицо… черты были безупречны, но не холодны. В них таилась мудрость, насмешка и обещание одновременно. А глаза… глаза цвета морской бездны в час штиля смотрели на него с такой невыразимой интенсивностью, что у него перехватило дыхание.
Но больше всего его поразило её платье. Хитон был из ткани, которой не могло существовать – струящейся, дымчатой, полупрозрачной. Он был заколот на одном плече драгоценной фибулой, оставляя другое плечо и часть спины обнажёнными. Ткань мягко облегала высокую, упругую грудь, подчёркивая её форму, и далее струилась по телу, открывая при каждом её лёгком движении плавный изгиб бедра, линию ноги до самой лодыжки. Она была обута в сандалии с тонкими ремешками, обвивавшими её щиколотки, которые казались хрупкими и невероятно изящными.
«Ты ищешь кого-то?» – её голос был не звуком, а ощущением. Низкий, бархатный, он вибрировал в воздухе и отзывался где-то в самом низу его живота, заставляя кровь бежать быстрее.
Ликас открыл рот, но слов не было. Он мог лишь отрицательно качать головой, заворожённый, как кролик перед удавом. Его разум, обычно острый и насмешливый, был пуст. Остался только инстинкт, древний и мощный.
Она оттолкнулась от колонны и пошла к нему. Её походка была гипнотической – не шаг, а скольжение, плавное и бесшумное, как движение змеи. С каждым её шагом пространство между ними теряло смысл. Он чувствовал, как нарастает жар, исходящий от неё, слышал лёгкий шелест несуществующей ткани. Запах её – теперь он различал в нём аромат цветущего миндаля, сладкого вина и чего-то сугубо женского, животного – ударил ему в голову, как самое крепкое вино.
Она остановилась так близко, что он увидел мельчайшие золотистые искорки в её глазах, лёгкую, едва заметную пульсацию в яремной впадине на её шее. Её дыхание коснулось его губ – тёплое, пахнущее гранатом и запретом.
Её рука поднялась. Пальцы, длинные, безупречные, с ногтями цвета перламутра, коснулись его груди. Контакт был как удар молнии. От точки прикосновения по всему его телу разлилась волна жара. Её ноготь, острый и прохладный, медленно, с невыносимой нежностью, провёл вертикальную линию от ямочки между ключицами вниз, к центру его грудной клетки, затем сместился в сторону, обрисовал ореол его соска. Мускулы на его животе напряглись до боли. Сосок сам по себе затвердел, выступив под её прикосновением.
«Такая сила заключена в тебе…» – прошептала она, и в её голосе звучало неподдельное любопытство, как у ребёнка, исследующего новую игрушку. – «Вся эта мощь, вся эта энергия… и такая пустота внутри. Скука. Рутина. Давай наполним её».
И она поцеловала его.
Это не имело ничего общего с теми робкими поцелуями, что он крал у служанок в тенистых уголках сада. Это было всепоглощающее событие. Её губы были мягкими, влажными, невероятно сладкими. Они не просто прижались к его губам – они завладели ими. А потом её язык – скользкий, горячий, настойчивый – проник в его рот. Он был не просто языком. Он был орудием исследования, наслаждения, порабощения. Он обвил его язык, исследовал нёбо, зубы, высасывал саму душу. Ликас застонал, низкий, нечеловеческий звук, рождённый где-то в глубине его глотки. Его руки, до этого бессильно висевшие по швам, взметнулись, впились в её бока. Ткань хитона под его пальцами оказалась тоньше паутины, а под ней – живая, упругая, пылающая жаром плоть. Он притянул её к себе, и их тела сошлись по всей длине.
Ощущения были ошеломляющими. Её грудь, полная и тяжёлая, прижалась к его грудной клетке. Её живот, плоский и мягкий, упёрся в его напряжённый пресс. А ниже… ниже он почувствовал тёплое, податливое давление её лона через тончайшие слои ткани. Его собственное желание, дикое и неконтролируемое, ответило немедленно и мощно. Он стоял, окаменевший от наслаждения и шока, позволяя ей делать с ним всё, что она хочет. Её руки скользили по его спине, ногти впивались в кожу лопаток, в мышцы поясницы, и эта боль лишь подливала масла в огонь. Она оторвалась от его губ, её дыхание было прерывистым, горячим у его уха.
«Нетерпеливый мальчик…» – она засмеялась, и смех её был хриплым, обещающим. – «Но я люблю нетерпение. Оно так… искренне».
Одним ловким движением она высвободилась из его объятий, взяла его за руку – её пальцы обхватили его запястье как раскалённые тиски – и повела. Он шёл за ней, как лунатик, не видя ничего, кроме её спины, изгиба её позвоночника под прозрачной тканью, покачивания её бёдер. Она привела его в густую рощицу кипарисов, что росла за палестрой. Здесь было почти темно, прохладно и тихо, лишь шорох листьев наверху да далёкий крик совы. Трава под ногами была высокой и мягкой, как перина.
Она толкнула его в грудь, и он упал на спину, подняв облачко пыльцы и сухих травинок. Она стояла над ним, озарённая лунным светом, пробивавшимся сквозь хвою, как неземное видение. Её руки потянулись к пряжкам на её плече. Одно движение – и хитон, не встретив более сопротивления, соскользнул с неё бесшумным водопадом и упал к её ногам.
Ликас задохнулся. Он думал, что видел её красоту раньше. Он ошибался. Теперь, лишённая даже иллюзии одежды, она была ослепительна. Её тело было гимном совершенству. Высокая, круглая грудь с тёмно-розовыми, набухшими сосками. Тончайшая талия. Мягкие, плавные изгибы бёдер, ведущие взгляд к треугольнику тёмных, вьющихся волос в месте соединения безупречно гладких, длинных ног. Она была статуей, ожившей ради него.
«Ты молился когда-нибудь по-настоящему, Ликас?» – спросила она, и в её голосе зазвучала странная, насмешливая нота. Она опустилась на колени рядом с ним, её рука потянулась к узлу его набедренной повязки. – «Молился так, чтобы всё внутри дрожало от желания?»
Узел развязался под её прикосновением. Холодок вечернего воздуха коснулся его кожи, и он вздрогнул. Она смотрела на его тело, на его напряжённое, готовое желание, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение художника, видящего готовый к работе материал.
Она наклонилась.
Её губы, те самые, что только что разрывали его рот, теперь обхватили его. Горячие, влажные, невероятно мягкие. Он взвыл, впиваясь пальцами в землю, вырывая клочья травы. Её язык был мастером, волшебником. Он ласкал, скользил, забирался в каждую чувствительную складку, играл с остриём, и наслаждение, острое, почти болезненное, взмывало по его позвоночнику, сжимало виски. Она управляла им абсолютно, то ускоряя темп, то замедляя, то отступая, оставляя его на самой грани безумия. Он ничего не мог сделать, кроме как лежать и стонать, полностью отданный на её милость.
Но она, как выяснилось, была не милосердна.
Она отпустила его, оставив на самом краю пропасти. И прежде чем он успел протестовать, она поднялась и плавно опустилась на него сверху, принимая его внутрь себя.
Мир взорвался в белом огне.
Она была тесной, как объятие смерти, и горячей, как расплавленная бронза. Он чувствовал каждую складку, каждую пульсацию её внутренних мышц, которые сжимали его с такой силой, что ему показалось, будто его самого сейчас разорвёт на части от наслаждения. Он закричал, но звук застрял в горле.
«Вот ответ на все твои невысказанные молитвы», – прошептала она, начиная двигаться. Она задавала ритм – древний, первобытный, неумолимый. Это не было любовью. Это было торжеством, церемонией, где она была и жрицей, и богиней, и жертвой одновременно. Она использовала своё тело как оружие, как инструмент, выжимая из него волны экстаза, одна сильнее другой.
Её грудь колыхалась перед его лицом. Он поймал один сосок губами, сжимая зубами, и услышал, как её дыхание на миг остановилось, а затем вырвалось хриплым, победным стоном. Его руки скользили по её бёдрам, впивались в упругие ягодицы, пытаясь помочь, ускорить, но она лишь сильнее прижала его к земле, продолжая свой неспешный, мучительный танец. Она полностью контролировала его, его тело, его наслаждение. Она доводила его до пика, затем отступала, играя с ним, как кошка с мышью, наслаждаясь каждой секундой его немого вопля.
Его сознание плавилось. Не было больше Ликаса, сына Никодема. Не было палестры, обязанностей, города. Была только эта женщина, это тело, этот всепоглощающий огонь, в котором он горел. Звуки их тел – влажные, ритмичные шлепки, его хриплое дыхание, её прерывистые, сдавленные стоны – наполняли тишину рощи, превращая её в храм нового, дикого культа.
Она ускорилась внезапно, яростно. Её тело напряглось, затрепетало над ним, внутри неё всё сжалось, забилось в мощных, пульсирующих спазмах. Это свело его с ума. С рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа, он провалился в пучину. Спазмы вырывали из него жизнь, душу, разум, выливаясь в неё горячими потоками. Она продолжала двигаться, выжимая из него последние капли, пока он не обмяк под ней, полностью опустошённый, слепой, глухой, разбитый.
Она поднялась с него с той же лёгкостью, с какой опустилась. Её тело было покрыто лёгкой испариной, сияющей в лунном свете. Она не выглядела уставшей. Она выглядела… удовлетворённой. Как гурман после изысканной трапезы. Она наклонилась, подняла свой хитон, и ткань, словно живая, обвила её, снова став безупречным покровом.
«Приятный сон, смертный, – бросила она через плечо, уже отдаляясь. Её голос снова звучал отстранённо, холодно. – Забудь этот миг. Он не для твоей памяти».
И она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах её тела и пустоту, глубже и чернее любой пропасти.
Ликас лежал на траве, дрожа, как в лихорадке. Его тело было истощено, но разум уже начинал просыпаться, и с ним приходил леденящий ужас. Кто она была? Что это было? Он чувствовал себя использованным, опустошённым, осквернённым. И в то же время… часть его жаждала повторения этого безумия. Он закрыл глаза, пытаясь вычеркнуть это из памяти, но образ её над ним, её тело в лунном свете, жгёл сетчатку.
Зевс видел всё. Его громовержец, способный видеть сквозь тучи и время, не мог пропустить такой всплеск божественной силы на земле. И он видел не просто интрижку. Он видел цинизм. Видел, как искренняя, хоть и глупая, вера смертной была обращена в фарс. Как сама суть молитвы – надежда на милость, на чудо – была надругана ради минутной прихоти. Это был не просто проступок. Это был вызов порядку, который он, Зевс, устанавливал. Боги должны быть выше таких мелких, грязных насмешек.
Его гнев был титаническим, холодным и безжалостным. Когда Афродита, ещё с блеском земной страсти в глазах и лёгкой, самодовольной улыбкой на губах, материализовалась в своих покоях, пространство вокруг неё уже сгущалось от предвестия бури.
«АФРОДИТА!»
Его голос не гремел. Он раскалывал саму ткань олимпийской реальности. Золотые кубки на столах задребезжали, облака за окном разорвались, как паутина.
Богиня вздрогнула, улыбка мгновенно сбежала с её лица. Она обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление, но не страх. Ещё нет.
«Отец? Что случилось? Твои гости…»
«Молчи!» – он появился перед ней в вихре искр и запахе озона. Его глаза метали молнии. – «Ты думаешь, я слеп? Ты думаешь, твои шалости с смертными остаются незамеченными?»
«Шалости? – она попыталась сделать голос лёгким, но в нём уже проскальзывала трещина. – Я… ответила на молитву. Одарила смертного наслаждением. Разве не в этом моя суть?»
«Твоя суть – связь, рождение, страсть, а не насмешка! – прогремел Зевс. – Ты обратила мольбу о любви в грязный фарс! Ты использовала свою силу не для творения, а для уничтожения – уничтожения веры, надежды! Ты забыла, что значит эта самая любовь, которую ты олицетворяешь! Ты видишь в ней только игру, только забаву для своего пресыщенного взгляда!»
Афродита выпрямилась, и в её глазах вспыхнул гнев, гордый и яростный.
«Я – Афродита! Я и есть Любовь! Её правила пишу я!»
«Нет, – его голос упал до опасного шёпота, от которого застыла кровь в жилах даже у бессмертных. – Не более. Ты слишком долго смотрела со стороны. Пора узнать, каково это – быть внутри. Без сил. Без уверенности. Без этой… божественной спеси».
Ужас, настоящий, леденящий душу, впервые за всю вечность сковал Афродиту. Она отступила на шаг.
«Что… что ты хочешь сделать?»
«Я низвергаю тебя, – произнёс Зевс, и в его словах не было места пощаде. – Вниз. На землю. В смертную оболочку. Со смертными страхами, смертными болями, смертным тленом. И останешься ты там до тех пор, пока не познаешь то, над чем так легко насмехаешься. Пока не найдёшь настоящую любовь. Не ту, что ты посылаешь, как милостыню, а ту, что примешь. Не как богиня, а как женщина. Уязвимая. Нуждающаяся. Способная любить и быть преданной в ответ».
«Нет! – выкрикнула она, и в её голосе зазвучала мольба. – Зевс, прошу! Не это! Всё, что угодно, но только не это! Не отнимай у меня… меня саму!»
«И твоя смертная жизнь, – продолжал он, не слушая, – начнётся там, где ты сегодня посеяла столько боли и обмана. Прямо у ног той, чью молитву ты извратила».
Он поднял руку. Не для молнии, а для жеста растворения. Сияние, всегда окружавшее Афродиту – тот самый свет, что делал её богиней, – начало меркнуть. Она почувствовала, как уходит её сила. Не просто магическая мощь, а сама её сущность. Ощущение вечности, лёгкость бытия, знание, что она управляет самыми сильными чувствами во вселенной – всё это стало утекать, как вода сквозь треснувший кувшин. Её охватила пустота. Холод. Физический, животный страх перед болью, болезнями, смертью. Перед ограниченностью.
«ПОЖАЛУЙСТА!» – это был уже не крик, а стон.
Молния, на этот раз тихая, беззвучная, но несущая в себе всю мощь приговора, ударила в неё. Не было боли. Был полный, абсолютный распад. Растворение божественного «Я» в ничто. И падение.
Кассандра всё ещё сидела на верхней ступени храма, обхватив колени руками. Молитва не принесла облегчения, только опустошение. Она смотрела, как звёзды одна за другой зажигаются на темнеющем небе, и думала о том, что сейчас делает Ликас. Может, пьёт вино с друзьями? Может, уже забыл о той неловкой встрече у фонтана?
Небо над её головой раскололось.
Не громом. Беззвучной, ослепительно-белой трещиной, как разрыв в самой ткани ночи. От неё не шло ни тепла, ни звука, лишь слепящий свет, от которого Кассандра инстинктивно зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед статуей Афродиты, прямо на мраморном полу, куда она выливала вино, лежало тело.
Сердце Кассандры бешено заколотилось. Она вскочила, готовая бежать, но ноги не слушались. Тело было женским, в простом, грубом хитоне из неотбеленного льна, таком же, как у неё самой. Девушка лежала на боку, лицом от Кассандры. Её волосы, беспорядочно рассыпавшиеся по полу, казались тёмными, почти чёрными в полумраке.
«Эй… – неуверенно позвала Кассандра. – Ты… ты в порядке?»
Никакого ответа. Тишину храма нарушал только трепет пламени в масляных лампадах.
Кассандра, превозмогая страх, осторожно подошла. Она опустилась на колени рядом с незнакомкой и осторожно коснулась её плеча. Кожа под её пальцами была холодной, но живой. Она перевернула её на спину.
И замерла.
Даже в полутьме, даже бледная и без сознания, эта девушка была самой прекрасной из всех, кого Кассандра видела в жизни. Черты её лица были вылеплены с таким совершенством, что казались нереальными – высокие скулы, прямые брови, длинные ресницы, лежащие на щеках тенями, губы, полные и бледные. Но в этой красоте не было ничего божественного или надменного. Была хрупкость. Смертная хрупкость.
Незнакомка вздрогнула. Её веки затрепетали, затем медленно поднялись.
И Кассандра увидела её глаза. Они были не бездонными, как у статуи. Они были цветом тёмного морского стекла, зелёно-серыми, и сейчас в них плескался настоящий, невыразимый ужас. Ужас существа, которое не понимает, где оно, что с ним, и что это за странные, ограничивающие ощущения – тяжесть в конечностях, стук сердца в груди, холод камня под спиной.
Девушка села, движения её были резкими, неуклюжими, как у новорожденного жеребёнка. Она уставилась на свои руки – обычные, женские руки с тонкими пальцами и коротко остриженными ногтями. Потом дотронулась до своего лица, до волос, до груди. Каждое прикосновение заставляло её вздрагивать.
«Где… – её голос был хриплым, срывающимся, лишённым какой-либо сладости или силы. Она кашлянула, попыталась снова. – Где я? Что… что это?»
«Это храм Афродиты, – тихо сказала Кассандра, всё ещё не в силах оторвать от неё взгляда. – Ты… ты упала в обморок?»
«Храм…» – девушка произнесла это слово так, будто впервые слышала его. Она посмотрела на Кассандру, и в её глазах, помимо ужаса, появилась растерянность, беспомощность. Она попыталась встать, но её ноги подкосились, и она снова рухнула бы на пол, если бы Кассандра не подхватила её.
Прикосновение было простым, человеческим. Пальцы Кассандры ощутили холод кожи незнакомки, её дрожь. Но в самой глубине, в том месте, где жила её собственная, недавняя боль и надежда, что-то едва уловимо дрогнуло. Как будто кто-то задел струну на давно забытой, заброшенной лире. Звука не было, лишь вибрация – странная, тревожная и необъяснимо значимая.
«Я… я не помню, – выдавила незнакомка, цепляясь за руку Кассандры, как утопающая за соломинку. Её пальцы были слабыми, но хватка отчаянной. – Я ничего не помню. Кто я?»
Кассандра смотрела в эти прекрасные, полные слёз и страха глаза и чувствовала, как её собственная горечь, её обида на неотвеченную молитву, начинает таять, сменяясь чем-то другим. Жалостью? Да. Но и чем-то большим. Как будто судьба, не ответив на её просьбу напрямую, подкинула ей другую загадку. Другую нуждающуюся душу.
«Не знаю, кто ты, – тихо сказала Кассандра, помогая ей сесть на ступеньку. – Но тебе нужна помощь. Иди со мной. Я живу недалеко».
И она, дочь гончара, забыв о Ликасе и своей разбитой мечте, протянула руку бывшей богине любви, которая теперь дрожала от холода и страха в поношенном хитоне, на пороге собственного храма. Ночь сомкнулась над ними, скрывая от мира начало этой странной, новой истории, где роли были перепутаны, а правила – ещё не написаны.
