Вариация

Через двадцать минут адреналин пошел на убыль. Каждый раз, как я вставала на пуанты, ногу пронзало болью. Я заметила, как Ева взглянула на семейную ложу и на секунду отстала от остального кордебалета. Ошибка пустяковая, но мама, вне всяких сомнений, будет отчитывать ее весь оставшийся вечер. Повернувшись спиной к зрителям, я ободряюще улыбнулась сестре, но та все равно покраснела, что было заметно даже под несколькими слоями сценического грима.

Началась моя вариация. Я сделала глубокий вдох и протянула руку к единственной матери, которая сейчас имела значение, – моей сценической матери, – а затем к Альбрехту, своему будущему возлюбленному.

Пришло время моего танца.

Я встала на пуанты в первом арабеске, и правую лодыжку пронзила боль. Проклятье. Я стиснула зубы, продолжая улыбаться.

Боль оказалась мимолетной, а вот арабеск я исполнила безупречно. Остальное не важно. Я танцевала. Боль стихала, пока не наставало время повторить арабеск. Тогда она вспыхивала, как пламя от дуновения ветра. Боль накатывала и стихала снова и снова. Она разливалась выше по ноге и становилась все мучительнее, но вариация продолжалась. Каждое движение испытывало на прочность мою улыбку и мою выносливость.

Энн права. Мне дали дублершу. Но я танцевала не только для себя. Сегодня я танцевала для Лины. Я танцевала для мамы.

Всего один вечер, заклинала я ахиллово сухожилие. Завтра я отдохну, передам дублерше роль в следующем спектакле, только пусть я переживу сегодняшний вечер. Только бы не запнуться, только не перед ней…

После нескольких пируэтов улыбка превратилась в гримасу. У Евы, сидевшей с другими крестьянками, слегка округлились глаза.

Я отвернулась от Евы, снова переключила внимание на публику и перешла к серии диагональных прыжков с левой ноги через всю сцену. Ахиллово сухожилие получило передышку – боль стала тупой и неприятной, но терпимой.

Осталось лишь осилить тур пике[5].

Музыка изменилась, и я приступила к серии из восемнадцати пируэтов вокруг сцены.

Пять минут – это недолго, ты справишься, раздался в голове его незваный голос.

Мне же требовалось всего пятнадцать секунд. Я справлюсь.

Лица расплывались. Я поворачивалась на пуантах, фиксируя взгляд, чтобы сохранить равновесие. Лодыжка горела, от жгучей боли я закусила губу… и не останавливалась. На одиннадцатом пируэте я добралась до левого края сцены и бросила взгляд на пустое кресло в заднем ряду – место, служившее моим якорем.

Двенадцать. В кресле сидел мужчина. Дыхание перехватило, руки дрогнули. Не может быть! Билет можно было получить только на одно имя, но он не приходил уже десять лет.

Тринадцать. Я резко повернула голову. В кресле никого. Должно быть, от боли у меня помутился рассудок.

Четырнадцать. Мне показалось, или я все-таки видела выгоревшие на солнце, спутанные ветром песочно-каштановые волосы?

Пятнадцать. При воспоминании о его глазах цвета моря и ямочке на левой щеке запылала не только нога, но и сердце. Неужели он пришел?

Шестнадцать. В кресле никого. Оно пустовало уже десять лет и будет пустовать до тех пор, пока труппа держит его за мной. Оно так и будет зиять посреди зала, как бездонная дыра в моей груди на месте сердца. Дыра, которая разверзлась в ту ночь, когда разбилось стекло, смялась сталь, и моя лодыжка… Соберись!

Семнадцать. Я стала болью. Оставалось всего два пируэта. Перегруженное сухожилие горело огнем, лодыжка молила о пощаде.

И в паузе между последними нотами стаккато я его услышала – этот звук, будто кто-то щелкнул пальцами под водой.

Я упала на правое колено – последняя позиция в вариации – и протянула руку к матери Жизели.

Я сделала это, Лина. У меня получилось.

Раздались бурные аплодисменты. Я попыталась встать, но сила тяжести потянула меня вперед. Ладони уперлись в полированный пол, где-то справа от меня ахнула Ева.

Прошла секунда, за ней еще одна, и тогда я поняла.

Моя стопа.

Она не слушалась – словно принадлежала не мне, а кому-то другому.

Испепеляющая боль пронзила меня до костей, кислотой разлилась по венам и выжгла нутро, вырвавшись криком, от которого затих весь зал.

Моя карьера окончена.

Иллюстрация создана творческим объединением Wizard’s Way специально для сервиса Строки. Художник kangusha

Глава четвертая

Хадсон

НЙФуэте92: Кто-нибудь видел Алессандру Руссо после травмы? Публикуют только ее старые видео. Думаю, все серьезнее, чем нам говорят. @СестрыРуссо4

Четыре месяца спустя

У берегов Кейп-Кода, штат Массачусетс

– А ну, прекратите! – заорал я, перекрикивая рев разбушевавшегося океана и истошные вопли мужчины за сорок, которого пытался спасти.

Против его воплей я, в общем-то, ничего не имел.

А вот то, что он меня топил, действовало на нервы.

Парень навалился мне на плечи, будто я его личное спасательное средство, и я снова нахлебался атлантической воды.

Ну все! Сбросив его руки, я высвободился, оттолкнулся ногами и глубоко вздохнул, а затем перевернул барахтающегося парня и прижал его спиной к своей груди.

– Хватит, а то утопите нас обоих!

– Я не хочу умирать! – взвизгнул он.

– Да что вы говорите! А я, думаете, хочу?

Я придержал его руки и поплыл, изредка оборачиваясь, чтобы не терять из виду его собаку. Золотистый ретривер изо всех сил греб лапами рядом с перевернувшейся в опасной близости от нас лодкой. Судя по времени сигнала бедствия, они пробыли в воде более сорока пяти минут. Собака едва удерживала голову над волнами.

– Не дергайтесь, дайте дотащить вас до корзины. А потом я вернусь за собакой.

– Да к черту собаку!

Мужчина вцепился мне в руку, пытаясь вырываться. На секунду я задумался, в каком порядке спасать этих двоих. Возможно, стоило все же начать с собаки.

– Вы слишком близко к месту крушения, а у нас топливо на исходе, – послышался в коммуникаторе голос Ортиса, но я не мог высвободить руку, чтобы нажать кнопку и ответить пилоту вертолета, зависшему слева от нас.

Я постарался отплыть подальше от тонущего судна – какого-то семиметрового воднолыжного катера – и оказался прямо под нисходящим воздушным потоком от лопастей вертолета. Вода брызнула в лицо, от чего мужик забарахтался еще сильнее. Его внезапно освободившийся локоть пришелся мне точно в челюсть.

Я почти не почувствовал боли, но знал, что она настигнет позже.

– А ну, быстро в корзину!

Спасенный полез в корзину практически по моей голове. Я освободился от веревки и посигналил Бичману, что корзина готова к подъему.

– Принято, – ответил Бичман, стоявший у подъемника. – Поднимаю.

Корзина поползла вверх, а я развернулся к катеру.

– Эллис! Ты куда собрался? – отчитал меня через наушник Ортис, и я почти что почувствовал на себе его свирепый взгляд.

– За псом, – ответил я, нажав на кнопку коммуникатора, нырнул и поплыл к перевернутой лодке.

Лучи утреннего солнца отражались от блестящего корпуса: катер явно купили совсем недавно. Я отчетливо расслышал, как Ортис проворчал по радиосвязи:

– Кто бы сомневался.

– Ты же не запретишь спасать собаку?

Я убрал палец с кнопки и поплыл дальше.

– Давай живее. Топлива осталось минут на десять.

Когда поступил вызов, мы патрулировали территорию. Не встреть мы этот катер, могли бы зависнуть здесь еще на несколько часов.

Я плыл к собаке, сражаясь с волнами. Та безуспешно карабкалась обратно на борт, и я тихо выругался. Слишком близко к лодке. Я сложил губы трубочкой и свистнул. Пес навострил уши, но тут его накрыло резко поднявшейся волной.

Твою ж мать!

– Даже не смей… – пригрозил Ортис, но я уже вставил загубник.

Я нырнул, проплыв в опасной близости от накренившегося судна, схватил собаку за ошейник и, прижав к себе на удивление маленькое тельце, выплыл обратно на свет. То ли я ошибся насчет породы, то ли это был щенок.

Едва мы вынырнули, собака задышала. И слава богу, потому что делать искусственное дыхание псам я не умел. Я прижал ее к груди, выплюнул загубник и поплыл назад, подальше от злополучного катера, который вообще не следовало выводить в такую погоду.

– Хорошая работа, – сказал я.

– Пассажир в безопасности, – объявил Бичман по коммуникатору. – Спускаю за вами корзину, Эллис.

– Принято.

Когда мы попали в воздушный поток вертолета, собака даже не вздрогнула. Дышала она медленно. Переохлаждение. Май в наших краях не самое подходящее время для купания.

– Почти выбрались. Ты умница, – снова сказал я и погладил ушастую голову рукой в перчатке.

Как только корзина опустилась, я посадил в нее щенка, а затем забрался и сам со всей грацией, на какую только способен парень в ластах. Усадил собаку на колени и, крепко ее ухватив, нажал кнопку связи.

– Пассажир спасен. К подъему готов.

– Вас понял. Поднимаю корзину, – ответил Бичман.

Секундой позже мы взмыли ввысь и с высоты птичьего полета увидели, как воднолыжный катер постепенно погружается под воду. За последние десять лет я видел не меньше сотни подобных сцен.

– Хорошо, что тебя там не было, – сказал я, хотя щенок явно не расслышал из-за шума вертолета.

Бичман затащил нас в кабину. Увидев собаку, он в кои-то веки перестал жевать жвачку и широко улыбнулся под шлемом:

– Все пассажиры на борту.

– Вас понял. Возвращаемся на базу, – ответил Ортис из кресла пилота.

– С собакой на борту, – добавила из кабины Шэдрик, оглянувшись через плечо и сверкнув улыбкой.

– Да, с собакой на борту, – кивнул я.

Я сел в кресло и переобулся в кроссовки: куда удобнее, чем разгуливать в ластах. Бичман завернул щенка в одеяло. Теперь оценить возраст собаки было легче: на вид ей было месяцев семь-восемь. Бичман передал мне промокший сверток и поспешил заняться хозяином пса – тот смотрел в окно остекленевшим взглядом. Еще одна знакомая картина для спасателя.

– Станция Кейп-Код, на связи Эхо-шесть-восемь, – передал Ортис по широкополосному каналу связи. – Прибываем с пассажиром. Нужна медицинская помощь. Подозрение на переохлаждение.

Пока диспетчер отвечал, я все крепче прижимал щенка к груди. Глаза у собаки слипались; не помогал даже массаж, который я делал, чтобы разогнать кровь.

Обратный путь до Кейп-Кода занял двадцать минут. К моему облегчению, когда мы добрались, собака все еще дышала. Пока пилоты отключали приборы, мы c Бичманом помогли мужчине выбраться из кабины и проводили к машине скорой помощи.

– Собаке месяцев семь? – крикнул я, перекрывая затихающий шум замедляющихся винтов, как только мы отошли подальше от вертолета.

– Что-то около того, – ответил парень, кутаясь в одеяло поверх неоново-зеленого поло. – Точно не помню.

– Как ее зовут?

Я перехватил щенка поудобнее. Мы подошли к бригаде медиков и командиру. Капитан Хьюитт всегда выглядел немного раздраженным, но сейчас был вне себя от ярости.

– Сэди, – пробормотал парень. – Моя бывшая так ее назвала. – Он поднял на меня взгляд. – Может, катер все-таки удастся поднять?

Этот чудик серьезно?

– Нет. Ему уже не помочь, – ответил за меня Бичман и передал медикам сводку о пациенте. – Не зря это место называют кладбищем Атлантики.

– Ты рисковал экипажем из-за собаки? – спросил меня капитан Хьюитт, нахмурив густые серебристые брови и скрестив руки на идеально отглаженной форме.

Кажется, меня ждала очередная лекция о том, насколько я безбашенный, но я давно усвоил: лучше рискнуть собой и вернуться с выжившим, чем даже не попытаться.

– Никакого риска для экипажа не было. Закончили за пять минут до критического срока Ортиса, – ответил я.

Я передал Сэди медику и почувствовал, что закипаю от гнева: хозяин на щенка даже не посмотрел.

– Ей нужен ветеринар.

Медик кивнул.

– Ты избежала печальной участи, кроха. – Бичман на ходу почесал собаку за ухом. – Я бы даже сказал, ты от нее уплыла.

Тяжкий вздох капитана Хьюитта чуть не сбил меня с ног, как поток из-под лопастей вертолета.

– Почему с вами вечно одни проблемы, старшина Эллис?

– Потому что я всегда оказываюсь в нужное время в нужном месте, – пожал плечами я.

Это было моим величайшим благословением, но в то же время величайшим проклятием.

– Самый везучий сукин сын из всех, кого я знаю. – Бичман постучал по моему шлему.

Мы с Эриком перевелись на авиабазу Кейп-Код примерно в одно и то же время. За три года этот калифорниец стал моим лучшим другом, ближе него и семьи у меня никого нет. Капитан Хьюитт закатил глаза:

– Высохните как следует. Увидимся послезавтра.

Ура! Целый выходной перед следующей сменой!

– Так точно, сэр.

– Какие планы на вечер? – спросил Бичман. Мы шли к ангару; он сунул шлем под мышку и провел рукой по коротким каштановым кудрям. – Если вдруг забыл, сестра Джессики жаждет с тобой познакомиться.

– Я подумаю.

Я и правда думал, пока не открыл шкафчик и не увидел на телефоне сообщение от Кэролайн.

Спустя два часа и одно переодевание я вошел в незапертую боковую дверь с двумя пакетами продуктов в руках и оказался на родительской кухне… то есть на кухне Кэролайн. Пять лет назад моя старшая сестра выкупила у родителей дом и кафе. Они оставили ей заведение и уехали с побережья, но для меня это все еще было их кафе.

– Я пришел! – объявил я, перекрикивая доносившуюся сверху классическую музыку, и положил пакеты вместе с ключами на столешницу кухонного острова.

Кухня не менялась с тех пор, как я перешел в среднюю школу. Тогда мама была без ума от яблок. Она поклеила обои с рисунком из яблок и повесила занавески с таким же узором. Даже ручки выдвижных ящиков были сделаны в виде красных яблок. Кэролайн постоянно твердила, что надо бы сделать ремонт, но так ничего и не тронула. Время здесь словно остановилось. Вернувшись сюда три года назад, я почувствовал себя чужаком. Я изменился, а мой дом – совсем нет.

– Спасибо! – Кэролайн вошла в комнату, на ходу закалывая шпильками светлые волосы, чтобы не лезли в лицо. – Что бы я без тебя делала, Хадсон!

Она чмокнула меня в щеку и заправила в джинсы белую форменную рубашку с вышитой надписью «Эллисы» на груди.

– Есть идеи, где он? – спросил я, стараясь скрыть раздражение в голосе, и приподнял козырек бейсболки с эмблемой «Брюинз».

Субботние смены приносили Кэролайн большую выручку, и Гэвин это знал. Не явиться сегодня было просто свинством.

– Наверное, отсыпается, – бросила она, пожав плечами, и потянулась за сумочкой, висевшей у двери. – Ты же знаешь Гэвина.

– Еще бы.

К сожалению, именно поэтому меня и не удивило утреннее сообщение сестры. Полагаться на Гэвина – все равно что на однослойную туалетную бумагу. Из-за его легкомысленности мы вечно влипали в какое-нибудь дерьмо, и со временем его нелепые отговорки перестали казаться такими смешными.

– Если он появится, дай знать. Я заканчиваю в пять, – сказала Кэролайн, взглянув на часы.

Обе стрелки стояли почти вертикально.

– Выдержишь с ней пять часов? Она… не в духе.

– Ей же десять.

Светильник с тремя лампочками над островком задребезжал, и музыка оборвалась.

– Просто ты единственный, кто нравится моей дочери. Наверняка она только что заметила твой пикап у дома, потому что до этого музыка не смолкала два часа, – сказала Кэролайн, перекинув сумочку через плечо. – А вот меня она, кажется, считает врагом общества номер один.

– Если согласишься записать ее в школу Мэдлин, это поможет.

Судя по плейлисту, они опять поругались из-за балета.

– А потом смотреть, как моя дочь превращается в избалованную фифу? – усмехнулась она, услышав легкие шаги на лестнице. – Ни за что! Мало того, что сестрички Руссо со своими постными минами и августовским конкурсом превращают этот город в цирк, – они еще и морочат голову нашим девочкам, которые потом лелеют надежду, что у них есть шанс обойти этих претенциозных соплячек и получить стипендию в этой дурацкой школе! Меня просто… – Она напряглась, как струна. – В общем, ни за что.

Ну началось.

– А вдруг у Джунипер получится? Не попробуешь – не узнаешь.

Я по обыкновению пропустил мимо ушей ее выпад в адрес самой известной семьи отдыхающих в нашем городке, но сердце сжалось. Я сунул руки в карманы джинсов. Теперь только одна сестра Руссо бывала в Хэйвен-Коуве каждый август – Энн. Ева и Алли – ни разу. Может, оно и к лучшему.

За спиной скрипнула ступенька, наверняка третья: в детстве она всегда выдавала и меня.

– Балерины и их конкурс делают Хэйвен-Коуву кассу. На это ты вроде не жалуешься, – заметил я.

Сердце защемило сильнее. Почему я по-прежнему так сильно скучаю по ней, ведь прошло десять лет? Я все еще тосковал по глазам цвета виски, по тому, как она морщила нос, когда смеялась, по ее улыбке – не безупречной и фальшивой, какой она одаривала других, а искренней, предназначавшейся только мне. А еще она умела слушать, очень редкий дар…

– Кассу делают их родители. И поддержи меня для разнообразия, – сказала Кэролайн, ткнула в меня пальцем и приподняла брови. – Вы с Гэвином во всем потакаете Джун, а мне хочется, чтобы хоть кто-то из вас был на моей стороне.

Ее плечи поникли. Она вздохнула. Свет упал на ее лицо, подчеркнув темно-фиолетовые круги под глазами.

– Мы, дяди, для этого и нужны. Хочешь поддержки – позвони маме с папой, – отрезал я, пожав плечами.

Не слишком ли мы с братом разбаловали племяшку с тех пор, как умер Шон, а Кэролайн осталась матерью-одиночкой? Слишком. Жалел ли я? Ни капли. Когда Шон был при смерти, я дал ему слово, что буду остужать пыл гипертревожной Кэролайн. Должно же в жизни Джун остаться хоть немного радости. Я выполню клятву, и точка.

– Что принес? – Сестра заметила пакеты с продуктами и склонила голову набок.

Я полез в один из пакетов и вытащил связку бананов.

– Тебе уже пора.

– Встретимся в пять, – пообещала Кэролайн. – И спасибо. Правда, Хадсон, без тебя я бы не справилась.

Могла бы справиться, но она настойчиво отказывалась от помощи, которую неоднократно предлагали мама с папой. Однако свое мнение на этот счет я держал при себе.

– Не волнуйся, все под контролем.

Я кивнул на дверь, и Кэролайн вышла, захлопнув ее за собой. Услышав, как машина зашуршала гравием на дорожке, я обернулся к двери в гостиную:

– Все, можешь выходить.

– Дядя Хадсон!

Джунипер вылетела из-за лестницы, вбежала в кухню и бросилась меня обнимать. Взметнулся вихрь длинных каштановых волос; меня обхватили нескладные руки и ноги.

– Привет, Джу-жу!

Я легко поймал ее и крепко обнял, но секунду спустя постарался изобразить серьезность и поставил племянницу на ноги.

– Опять с мамой поругались?

– Она ограничивает мою свободу самовыражения! – заявила Джун, откинув волосы с лица. – Что у тебя с подбородком?

Я осторожно дотронулся до места, на которое она указывала.

– Спасал одного мужика, и он заехал мне локтем.

Джунипер наморщила веснушчатый носик:

– Разве так можно?

– От страха многие творят необъяснимые вещи. Лучше скажи, кто пытает маму Бахом в субботу утром?

– Это был Стравинский.

Она приподняла брови и посмотрела на меня точно так же, как несколько минут назад смотрела ее мать. Хотя Джун удочерили, кое-что явно передалось ей от Кэролайн.

– Это из «Весны священной». Даже если мне нельзя ходить на занятия, смотреть-то балет можно, – заявила она, скрестив руки на груди. – Дурацкие запреты.

– Она мама и имеет право устанавливать запреты.

Хотя Джунипер была права. Смысла в запрете Кэролайн заниматься балетом было столько же, сколько в родительских наказаниях для нас с Гэвином в детстве: запрет выходить из дома скрашивало наличие пожарной лестницы за окном нашей комнаты. Однако родителем тут был не я, так что я сменил тему.

– Ты писала дяде Гэвину?

Джун присела на барный стул у кухонного острова.

– Нет. У меня же вроде как нет телефона. – Она сдержала улыбку и изобразила невинный взгляд.

– Можно подумать, Гэвин не в курсе!

Я отодвинул бананы и выгрузил из пакетов запрещенку. Учитывая, что Кэролайн постоянно пропадает в кафе, мы решили, что телефон Джунипер необходим. К тому же обычно племянницу подвозил Гэвин, даже если не хотел встречаться со мной или Кэролайн.

Карие глаза Джунипер загорелись.

– Печеньки! – Она прижала упаковку к груди. – Ты лучше всех!

– Угу.

Я потрепал ее по волосам и убрал оставшиеся снеки в шкафчик, спрятав их за миксером, которым Кэролайн никогда не пользовалась. Поставляя сахар племяннице, я оставался никудышным братом, зато становился офигенным дядей, и меня это устраивало.

Джунипер разорвала фольгу и отправила в рот половинку клубничного печенья.

– Дядя Хадсон?

– А?

Я бросил сложенные пакеты в стопку на холодильнике, прислонился к кухонному шкафу цвета медового дуба и приготовился обороняться.

– Ты мне поможешь, если я найду способ переубедить маму и разрешить мне заниматься балетом?

Джун отломила крохотный кусочек второго печенья. Она явно что-то задумала.

– Нет, – покачал головой я.

Она нахмурилась:

– Но если бы способ нашелся, ты бы мне помог? До начала учебного года меньше двух недель.

– Если это положит конец бесконечным спорам, я за. Если можно заставить маму передумать, я помогу.

Легко обещать, зная, что ничего не выйдет. Кэролайн скорее разрешит Джунипер набить татуировку, чем запишет ее в балетную школу.

– Поклянись на мизинчиках!

Она протянула мне руку, выставив мизинец. Мы переплели мизинцы, исполнив священный ритуал.

– Клянусь.

Она улыбнулась, и на ее левой щеке появилась ямочка. По спине пробежал холодок.

– Понимаешь… – Джун отправила в рот крохотный кусочек печенья и принялась жевать. – По-моему, она не балет ненавидит, а балерин.

– Логично, – кивнул я.

– Потому что всю жизнь обслуживает в кафе богатеньких туристов.

Она проглотила еще один глазированный кусочек.

– Вроде того.

Я повернулся к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком.

– А ты не думала пойти на чечетку? Или джазовые танцы?

– Зато ты не ненавидишь балерин, – перебила она, проигнорировав мою попытку сменить тему.

Я налил нам по стакану сока и убрал кувшин.

– Все так.

Сердце пронзила боль. Наверняка можно было как-то избежать этого разговора. Я залпом выпил полстакана, будто сок мог смыть воспоминания, неотступно преследующие меня с возвращения в Хэйвен-Коув.

– Потому что любил балерину, – прошептала Джун.

Желудок сжался, и я чуть не выплюнул содержимое стакана обратно. Я с трудом проглотил сок, чтобы не забрызгать кухню.

– Что, прости?

Стакан звякнул о стол.

– Ты любил Алессандру Руссо, – заявила Джун. Она бросалась словом «любовь», как камушками в море. Сам я подростком ни за что не осмелился бы произнести это слово вслух. – Ну или она тебе сильно нравилась.

Какого черта? Я опешил. Из-за десятилетней племянницы я потерял дар речи. Откуда она… Кэролайн не знала: она бы всех на уши поставила. Даже мама с папой не догадывались. Только Гэвин знал, как я проводил лето те два года подряд.

Я его прибью.

– А значит, она не была ни избалованной, ни претенциозной, – продолжила Джун, раздувая ноздри, словно почуяла запах победы.

Вообще-то Алли как раз была избалованной и претенциозной, но одновременно и не была. В ней сходились противоречия: эгоцентричная, но самоотверженная по отношению к сестрам, избалованная, но добрая, целеустремленная, но сомневающаяся, открытая книга эмоций на сцене и неразрешимая головоломка за ее пределами.

По крайней мере, такой она была в семнадцать лет.

– И даже если вы с ней просто дружили, вряд ли она была злюкой, – продолжила Джун, сложив руки на коленях. – А это значит, если бы мама встретилась и поговорила с ней, она бы увидела, что и я могу стать такой же.

Она задумчиво вздохнула и устремила на меня большие карие глаза, словно прицеливаясь:

– Ты когда-нибудь видел, как она танцует? Она такая красивая и грациозная. Одна из самых молодых ведущих балерин в истории труппы. Она… безупречна.

Это правда. Алли была создана для сцены. Для сцены ее и растили.

Надо взять себя в руки и пресечь этот разговор.

– Послушай, Джун. Не знаю, что тебе наговорил дядя Гэвин, но…

– Не отнекивайся!

Она соскользнула с табурета, сунула руку в задний карман джинсов и хлопнула ладонью по столешнице. На столе осталась лежать фотография.

Я взглянул на поляроид, и сердце пронзила стрела. Я уже много лет не видел этот снимок. Мы с Алли стояли у входа на фестиваль «Классика в Хэйвен-Коув». Я приобнимаю ее за плечи, у нее в руках букет роз, который я купил в продуктовом по дороге на конкурс. С тех пор прошло десять лет, но я отчетливо помнил этот миг: Лина отвлекала миссис Руссо, чтобы Гэвин успел нас сфотографировать.