Плетень

Они также, по указанию Марины, «случайно» оставили на её столе открытой редкую монографию «Полуденные духи в поверьях центральной России», с закладкой на странице, описывающей симптомы «полуденного удара»: головокружение, тошнота, неконтролируемая ярость, видения. Лена читала. И в её пустоте что-то щёлкнуло. Не желание. Признание. Узнавание собственного состояния в древнем мифе.

Сцена была готова. Ловушка расставлена. За квартирой Лены установили круг из артефактов-«глушилок», маскирующих присутствие Мясников. Тарас и Кирилл затаились в квартире напротив, с «Прессом Памяти» и биноклем с линзами из закопчённого хрусталя, позволявшего видеть искажения Плетени. Марина координировала из фургона внизу.

Они ждали неделю.

—

Он пришёл не к Лене.

Он пришёл в штаб-квартиру Мясников.

Без предупреждения. В полдень, когда большинство были на позициях.

В пропахшей полынью комнате зазвучали лёгкие, почти танцующие шаги. Из-за стеллажа с книгами вышел мальчик в холщовой рубахе. В руках он держал тот самый том «Мифов славянских народов» с кровавыми пятнами.

– О, – сказал Скупщик, листая книгу. – «Русалки». Любопытная глава. Особенно способ примирения – дарить им льняные рубахи. Автор, конечно, путает русалку с кикиморой болотной. Кикимору задобрить тряпкой можно, она любит прясть. А русалка… русалке нужен звон. Звон разбитого сердца или стекла. Вы, я смотрю, тоже любите делать пометки.

Он посмотрел на пустую комнату, но говорил так, будто обращался к конкретным слушателям. Марина в фургоне застыла, услышав его голос в микроскопическом передатчике, спрятанном в лампе.

– Вы знаете, что меня всегда умиляло в вашем братстве? – продолжал Скупщик, садясь в кресло Марины и положив ноги на стол. – Ваша буквальность. Вы читаете: «дух полудня карает того, кто работает в поле». И думаете: «Ага, значит, нельзя выходить в поле». Вы не понимаете, что поле – это метафора. Поле действия. Место усилия. Полудница карает не крестьянина с сохой. Она карает любого, кто в самый разгар своих сил, в зените усилий, забывает о тени. О покое. Она – напоминание о цене слепого труда. А вы… вы хотите использовать её как ядреную приманку. Мило.

Марина похолодела. Он знал. Он знал всё.

– Ваша Соколова… – Скупщик вздохнул с преувеличенной жалостью. – Вы вживили ей «ночь». Как думаете, это спасёт? Вы представляете, что происходит, когда в пустыню привозят кусок льда? Он не орошает землю. Он создаёт вокруг себя зону ещё более смертельной сухости. Контраст лишь подчеркнёт пустоту. Вы не заткнули дыру. Вы её обвели мелом. Спасибо, кстати, за помощь. Я бы, наверное, потратил неделю, чтобы найти столь чистый резонанс. А вы мне его сами подали на блюдечке с голубой каёмочкой.

В этот момент в штаб ворвался запыхавшийся Тарас. Он не выдержал и сорвался с позиции. В руке он сжимал оберег – пучок крапивы, обмотанный медной проволокой.

– Убирайся отсюда, прах! – прохрипел он.

Скупщик даже не повернулся.

– А, Мясник. Тот, чьё сердце лопнуло. Как поживает твоя напарница? Ей уже не жарко? Шучу. Конечно, жарко. Там теперь вечный полдень в горле. Безжалостный, стерильный. Мне нравится.

– Мы поймаем тебя, – сказал Тарас, но в его голосе была трещина.

– Поймаете? – Скупщик наконец обернулся. Его золотые глаза светились холодным весельем. – Вы пытаетесь поймать жажду. Вы хотите аррестовать ностальгию. Вы строите клетку для понятия. Это мило. Это по-человечески наивно. Ваша ловушка для меня – как силок, сделанный из дыма, для ветра. Вы даже близко не понимаете, с чем играете.

Он поднял книгу.

– Вот, например. Вы читали про «Молот Памяти»? Нет? Жаль. В одном очень старом свитке говорилось об артефакте, который может «спрессовать дух в точку вечного воспоминания». Представляете? Вечно помнить один и тот же момент. Для меня, коллекционера, это звучит… восхитительно. Целая вечность, чтобы изучить один-единственный экспонат. Но знаете, в чём проблема вашего «Пресса»? – Он посмотрел прямо на скрытую камеру. – Он работает на принципе отражения. Он прессует то, что уже есть. А что если дать ему пустоту? Что если надеть его на существо, которое уже само по себе является дырой в памяти мира? Он схлопнется. Как мыльный пузырь. Или… отскочит. И найдёт ближайший наполненный сосуд. Например, того, кто его активирует. Весь ваш жизненный опыт, все ваши воспоминания, спрессованные в одну бесконечно повторяющуюся секунду. Звучит весело, правда?

Марина, слушая это, почувствовала ледяной ужас. Они не просто просчитались. Они играли с оружием, принцип работы которого не понимали.

– Не слушай его! – крикнула она в микрофон Тарасу. – Он блефует!

– Блеф? – переспросил Скупщик, как будто услышал её. – Давайте проверим. Ваш новичок, патологоанатом, сейчас как раз направляется к квартире Соколовой с этим очаровательным аксессуаром. Полагаю, он хочет его… перепроверить. Осмотреть наживку. Очень ответственный.

Кирилл в этот момент действительно, мучимый паранойей, против приказа, поднимался по лестнице к Лене. «Пресс Памяти» был в его кармане.

– Что ты сделал? – хрипло спросил Тарас.

– Я? Ничего. Я лишь подсказал вашей наживке, как выглядит настоящая тень. И оставил дверь в её квартиру… приоткрытой. И вы знаете, что бывает, если в комнату, где годами не было ни лучика света, внести одну-единственную свечу? Тени начинают танцевать. Самые страшные, самые древние тени. Те, что прятались в углах.

В этот момент в наушнике Марины раздался крик Кирилла. Не крик ужаса. Крик ослепляющей боли, смешанный с рёвом ярости, которая не была человеческой.

– Кажется, ваша приманка сработала, – сказал Скупщик, прислушиваясь к далёким, доносящимся с улицы звукам. – Только не на меня. Полудница – дух правила. А вы нарушили главное правило охоты: никогда не стой между приманкой и хищником. Вы вставили себя в этот контур. Вы стали частью ритуала. И теперь дух, который должен был лишь пахнуть из пустоты, почувствовал угрозу своей будущей обители. Угрозу в виде человека с холодным, железным предметом в кармане, пахнущим принуждением и болью. Она проснулась. Ненадолго. Ровно на один… полуденный удар.

—

Марина и Тарас ворвались в квартиру Лены. Картина была сюрреалистичной.

Лена стояла посреди комнаты, на неё падал луч солнца из окна. Она была спокойна. Улыбалась. А перед ней, на коленях, корчился Кирилл. Он не был ранен. Он сдирал с себя собственную одежду, царапая кожу до крови, его глаза были закачены так, что были видны только белки. Он что-то беззвучно повторял. Если прислушаться – это было: «Слишкомяркослишкомяркослишкомярко…»

«Пресс Памяти» лежал рядом. Пряжка была раскалена докрасна, а затем, на глазах, расплавилась, превратившись в комок тусклого, бесформенного металла.

Лена обернулась к ним. Её глаза были пусты, но в них отражалось солнце.

– Он сказал, что вы принесёте прохладу, – тихо сказала она. – Но вы принесли только… шум. Металлический шум. А ей нужна тишина. Полная тишина. Чтобы слышать, как трава горит.

Марина поняла. Скупщик не просто переиграл их. Он использовал их. Он использовал их «противоядие» (воспоминания о ночи) как контраст, чтобы яснее обозначить пустоту для Полудницы. Он использовал их артефакт, чтобы спровоцировать духа на мгновенную, яростную вспышку самообороны. И он использовал Кирилла как громоотвод. Патологоанатом, чей разум был полнен холодными, методичными, «ночными» воспоминаниями (операционные, морги), стал идеальной мишенью для духа палящего солнца. Его сознание было «спрессовано» не Прессом, а одним-единственным, вбитым в него навсегда ощущением невыносимого, ослепляющего света.

Лена была невредима. Она даже не понимала, что произошло. Пустота внутри неё теперь пахла не просто горем, а ожиданием. Ожиданием обещанной тени, которая должна была прийти и забрать её боль, превратив её в закон.

Скупщик выиграл, не сделав ни одного шага к ловушке. Он выиграл, сидя в их штабе и попивая (как они позже обнаружили) их лучший чай из кружки Марины.

—

Кирилла увезли в ту же клинику, что и Ирину. Его диагноз был прост: кататонический ступор, вызванный острой психотравмой. Врачи качали головами. Мясники знали правду: его разум теперь навсегда застрял в одном бесконечно длящемся моменте ослепляющего полудня.

Марина сидела в опустевшем штабе. На столе лежала записка, написанная изящным, старомодным почерком на обороче музейной открытки с изображением солнечного поля:

«Уважаемые Вязальщицы.

Приношу свои поздравления. Операция «Тихий полдень» завершена с частичным успехом. Дух опознан и заинтересован. Сосуд подготовлен идеально. Ваши методики, хотя и грубоваты, оказались эффективны. Приму их к сведению.

Что касается вашего очаровательного капкана – он, к сожалению, не выдержал полевых испытаний. Рекомендую в будущем тестировать артефакты не на себе. Это вредно для здоровья и профессиональной репутации.

Не отчаивайтесь. Охота – это, прежде всего, искусство терпения. А у меня его – целая вечность. До следующей интересной находки.

Искренне ваш, С.К.

P.S. Чай у вас отвратительный. Слишком много полыни. Она не перебивает вкус отчаяния, а лишь его подчёркивает. Попробуйте ромашку. Она создаёт иллюзию покоя. Что в нашем деле ценно».

Марина скомкала записку, но не выбросила. Это был трофей. Доказательство, что они хоть как-то могут его задеть.

Тарас, глядя в пустоту, спросил:

– Что теперь?

– Теперь, – сказала Марина, глядя на расплавленный комок металла, – мы понимаем, что имеем дело не с монстром. А с режиссёром. Он не участвует в пьесе. Он пишет её, используя нас как актёров. Значит, нужно перестать играть по его сценарию. Нужно… импровизировать. И найти то, что не может быть частью его коллекции. То, чего даже он боится.

– И что это?

Марина медленно улыбнулась. Улыбка была безрадостной.

– Его собственная ностальгия – идеальная, но мёртвая. Надо найти способ показать ему, во что превращается его «Великая Старина» на самом деле. Надо не ловить Скупщика.

Надо разочаровать его в его собственной мечте.

За окном садилось солнце. Где-то в городе пустая женщина по имени Лена ждала обещанной тени. А старый демон в облике мальчика, поправляя холщовую рубашку, уже высматривал в сумерках новый сосуд – может быть, для Русалки, тоскующей по звону разбитого стекла. Игра продолжалась. Но правила в ней диктовал только один игрок. Пока что.

4

ШЕПОТ РАЗБИТОГО СТЕКЛА

В студии звукозаписи «Белый шум» было тихо. Не просто тихо, а глубоко, акустически стерильно. Звукоизоляция поглощала всё, оставляя лишь звенящий вакуум в ушах. Именно это и любил её владелец, Лев «Лёва» Королёв. Бывший вундеркинд-акустик, а ныне мизантроп и перфекционист, он годами охотился за Святым Граалем – записью абсолютной тишины. Не отсутствия звука, а именно тишины как явления. Тишины пустой церкви, тишины перед рассветом, тишины в сердце сразу после тяжёлой ссоры.