Плетень

Борис Шилов

Плетень

1

ЛИХО И ПУСТЫШКА

Предательство, опустошившее Анну, не было громкой драмой. Оно случилось тихо, в среду. Задержавшись на работе, она вернулась в квартиру, которая пахла их с Марком общей пятилетней жизнью, и нашла на кухонном столе связку его ключей. Рядом лежала записка на обороте чека от пиццы: «Ань, так вышло. Ухожу. С Лизой. Не сердись на нее, это я. Прости. Не могу больше».

Лиза была лучшей подругой. Той, с кем делились всем. Их мир был небольшим, уютным и казался незыблемым. А потом он рассыпался с тихим, сухим щелчком, оставив после себя не боль, а полную, звенящую пустоту. Боль пришла и выгорела, оставив вакуум. Анна функционировала, как автомат: работа, еда, сон. Но внутри был абсолютный ноль. Прошлое стало фальшивой декорацией, будущее – белым шумом.

Именно в этом состоянии стерильного опустошения она оказалась на холодной набережной поздним вечером, сжимая в руке два театральных билета на завтрашний спектакль – для себя, Марка и Лизы. Ирония была слишком грубой, чтобы даже злиться. Она просто была фактом.

Шаги были легкими, но слишком размеренными. Из тени вышел мальчик лет одиннадцати, бледный, в простой, старомодной одежде. Но глаза выдали его – они были древними, цвета потускневшего золота, полными пыли веков. Он сел рядом, не спрашивая, и достал печенье.

«Интересная штука – печенье. Сухое. А внутри бывает предсказание, – сказал он, кроша его в ладони. – В старину было лучше. Бросали баранью лопатку в огонь. Если сгорала дотла… значило, от души ничего не осталось. Одна пустота».

«Иди отсюда», – глухо ответила Анна.

«Я забыл, что в состоянии экзистенциальной пустоты любят одиночество, – отозвался он без сожаления. – Хотя странно: пустота и есть самое полное одиночество. Зачем его усиливать?»

«Ты кто такой?» – в голосе Анны пробилось слабое раздражение.

«Бухгалтер. Только баланс веду душ. И на тебе, Анна, открыт показательный счет. Сальдо – ноль. Активы выведены недобросовестным партнером. Пассивы… одни пассивы».

Она вздрогнула от своего имени в его устах. «Откуда…?»

«Написано. Вернее, стирается. Предательство – мощный ластик. Оставляет чистый лист. А знаешь, что пишут на чистых листах? Самые старые сказки».

И он начал рассказывать. Голосом не сказочника, а архивиста, зачитывающего протокол.

«Жило-было Лихо. Не просто зло. Закон несчастья. Ты идешь за хлебом – тебя сбивает. Строишь дом – он сгорает. Находишь любовь – она превращается в пепел и записку. Лихо – это одиночество, которое жрет тебя изнутри. Но была проблема. Его забыли. Люди разучились по-настоящему страдать. Разбавляют, заглушают, затыкают дыру чем попало. А Лихо питалось чистым, неразбавленным отчаянием. Концентрированной пустотой. Как твоя».

Его слова ложились на выжженную внутреннюю равнину, как карта. Точная, ясная.

«И что, ты предлагаешь мне нанять его?» – спросила она с усталым сарказмом.

«Я констатирую и предлагаю решение. Ты – идеальный рудник для несчастья. Можешь травиться его испарениями. Или стать директором рудника. Не жертвой закона, а его исполнителем».

Он протянул руку. На ладони лежал старый, тусклый наперсток.

«Дай мне что-то свое. От той Анны, которую стерли. Билет, например. Один билет».

Анна посмотрела на билеты. Они были просто бумагой. Манифестацией несостоявшегося будущего, которое даже не успело стать прошлым. Они ничего не значили. Как и она сама.

И в глубине вакуума поднялось не чувство, а решение. Логический вывод: если ты никто, стань чем-то. Если лишили смысла, возьми смысл, который старше любых человеческих драм.

Она протянула билет. Мальчик взял его, и бумага словно впиталась в его кожу.

«Сделка заключена. Ты почувствуешь его постепенно. А когда придет время стать целым… я вернусь».

Он исчез. На парапете остался наперсток. Анна сжала его. Металл был холодным. Она впервые почувствовала не пустоту, а ее твердую форму.

В последующие дни мир для Анны начал меняться. Она замечала мельчайшие предвестники беды: треснувшую чашку у коллеги, нервный взгляд водителя автобуса. Это не давало силы – это пугало, но и притягивало. В ее пустоте теперь тлел уголек иного знания. За ней наблюдали.

Тарас и Ирина, «Мясники», были не воинами, а санитарами реальности. Их цель – не спасать, а портить «товар» для того, кого они знали как Скупщика. В Анне они видели сосуд на ранней стадии заражения. Лихо еще не вселилось, но точило канал в ее опустошении.

«Есть окно, – сказала Ирина, наблюдая за Анной в кафе. – Надо не памятью портить, а залатать дыру, в которую лезет дух. Чем-то невыносимо обычным».

Их оружием стал «Коктейль банальности» – конденсат из воспоминаний о скучных воскресеньях, очередях и бытовой пыли. Ирина, под видом новой сотрудницы, «случайно» облила Анну этим липким сиропом. Тошнотворная аура обыденности въелась в нее, глуша зов одинокого, величественного несчастья.

Когда Скупщик вновь нашел ее в книжном, он поморщился. «Ты пахнешь жизнью. Обычной. Это мешает слушать шепот».

Анна была на грани. «Он говорит только о плохом! А потом я прихожу домой, и от меня пахнет этой… ерундой. И все кажется чепухой!»

«Кто-то вмешался. Мелкие пачкуны, – холодно констатировал Скупщик. – Они хотят оставить тебя в убогой реальности». Он оставил маленький колокольчик. «Когда примешь решение – быть никем или быть значением – позвони».

Триггером стала сторис от Марка и Лизы, пьяных и счастливых. Но реакция Анны была не яростной, а уставшей. Она хотела, чтобы всё это прекратилось. Из глухого, бессильного отвращения она позвонила в колокольчик.

Мясники, отслеживавшие ее через подсунутую конфетную обертку-датчик, зафиксировали всплеск. Они были в подъезде, когда в квартире начало материализоваться дрожащее марево – призрачный контур исполинского Быка с раскаленными глазами и рогами-ветвями. Печать Распутья на его груди лишь намечалась. Ритуал вплетения начинался.

Дверь выбили с одного удара. Тарас ворвался первым. Ирина – за ним, с большим стеклянным шаром в руках, внутри которого копошились тусклые, унылые воспоминания.

«Не сегодня, коллекционер!» – крикнул Тарас, бросаясь не на Быка, а на Анну.

Он силой прижал ее лоб к холодной поверхности шара. Ирина, шепча заклинание, выпустила внутрь Анны шквал невыносимой обыденности. Скука, рутина, миллион мелких «надо» – психологический мусор хлынул в идеальную пустоту, заполняя ее до краев.

Бык, не успевший обрести форму, издал рев, от которого задрожали стекла. Но его образ замерцал. Ритуал требовал чистого резонанса, а Анна теперь была переполненной, грязной помойкой бытовых впечатлений. Она диссонировала с одиноким духом несчастья.

Печать Распутья погасла. Бык, с трудом удерживая форму, бросил на Мясников взгляд абсолютной, безмолвной ненависти и рассыпался.

В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Анны. Ее трясло. Она бормотала обрывки: «…вторник…стиральная машина…чеки…скучно…»

Тарас тяжело дышал. «Все. Канал завален. Лихо в это не вселится. Может максимум… шептать снаружи».

«А она?» – спросила Ирина.

«Будет чувствовать приближение мелких неурядиц. Видеть трещинки в мире. Но это будет не сила, а навязчивый невроз. Фоновый шум. И эта тоска… тоска от понимания, что все вокруг – суета. Это и есть плата».

Они ушли, оставив ее на полу. Ритуал Скупщика был сорван.

-–

Спустя месяц Анна находилась в клинике «Белая Роща». Она могла часами сидеть у окна, следя за узором дождя.

«Три капли слева, две справа, – говорила она врачу. – Неравномерно. Значит, скоро кто-то опоздает. И у него лопнет ремень».

Ее диагностировали. Это не было одержимостью. Это был грубый шрам на восприятии. Она видела несчастья, но не могла и не хотела ими управлять. Ее спасение обернулось инвалидностью души, но человеческой инвалидностью.

Как-то раз к ней пришла женщина по имени Марина.

«Вы тогда… вы залили в меня ту скуку. Зачем?» – спросила Анна тусклым голосом.

«Чтобы оставить тебе выбор, – тихо ответила Марина. – Пусть даже между тоской по силе и тяжестью обычной жизни. Это и есть быть человеком. Нести свой груз».

«Он еще придет? Мальчик?»

«Возможно. Но ты ему больше не интересна. Ты испорчена для его коллекции. Ты теперь не пустышка. Ты просто… очень уставшая».

После ухода Марины Анна взяла со столика второй театральный билет – тот, что не отдала. Она медленно разорвала его на мелкие кусочки, подошла к решетчатому окну и раскрыла ладонь. Ветер подхватил бумажное конфетти и смешал его с холодным осенним дождем.

Она была спасена. Она была пуста. Она была полна. Она была обречена на свободу. И в тишине своей комнаты она иногда слышала за стеной тихий, одинокий шепот, на который уже не было сил откликнуться.

2

ЧИСТОТА С ХАРАКТЕРОМ

Андрей всю жизнь боролся с грязью. Не с той, что скапливается в углах – с ней как раз справлялись перчатками, хлоркой и бесконечным мытьём рук. Его настоящий враг была грязь метафизическая. Хаос, который просачивается сквозь идеально расставленные книги. Энтропия, заставляющая волосы падать с расчёски. Беспорядок, который проникал в его квартиру с соседского балкона – того самого, где ржавел велосипед, а из-под груды картонных коробок нагло выглядывал раздувшийся чёрный пакет.

«Они разносят споры, – бормотал Андрей, выстраивая коллекционных солдатиков не по росту, а по датам сражений. – Споры разложения. Распад социальный ведёт к распаду физическому. Закон энтропии».

Жизнь его напоминала стерильную камеру. Всё в плёнке. Даже воздух, пропущенный через три фильтра, казался подозрительным. А потом в эту камеру просочился мальчик.

Он появился не из прихожей, а будто вышел из-за стеклянной витрины с солдатиками, которых Андрей мыл раз в неделю зубной щёткой. Мальчик был бледный, одет в слегка старомодную холщовую рубашку и жилет. В руках он вертел одного из солдатиков – гусара при Ватерлоо.

– Интересно, – сказал мальчик задумчиво. – По росту? По цвету мундира? Или… – он наклонил голову, изучая строй. – По дате гибели? Романтично, но непрактично. Мёртвые – они такие, знаешь ли, неопрятные. Разлагаются, пылятся. Даже пластмассовые. Особенно пластмассовые. С них эта краска слезает, как дерьмо с гуся.

– По хронологии сражений, – сквозь зубы процедил Андрей, не отрываясь от протирания уже сияющего окна. – И вы трогаете его голыми руками. На нём теперь восемьдесят три тысячи микробов с вашей кожи.

Мальчик, которого позже Андрей узнал как Скупщика, улыбнулся. Он не поставил солдатика. Он сдвинул его, нарушив строй, а другого и вовсе положил набок.

– О, прости. Покойник, кажется, упал. Неловко вышло. Но порядок – это ведь попытка навязать миру правила, которых в нём нет. Мир, Андрей, – хаотичен. Он гниёт. Протекает. Расползается. Как тот балкон. Как эта твоя жизнь, которую ты пытаешься законсервировать в баночке с формалином. Скучно. И главное – бесполезно. Ты всё равно проиграешь. Грязь победит. Она всегда побеждает. Потому что она – единственное, что по-настоящему живо.

– Закройте балкон! – резко обернулся Андрей, его голос сорвался на визг. – Вы впускаете споры! Вы уже всё здесь загадили!

– Я? Нет, дружище. Я не гажу. Я предлагаю решение кардинальное. Ты борешься с симптомами. Моешь, трёшь, полируешь. А я предлагаю стать причиной. Не ты будешь бояться грязи. Грязь будет бояться тебя. Представь: ты заходишь в помещение, и пыль сама собой сворачивается в угол и тихо плачет от стыда. Пятна бегут с твоей одежды, как трусливые зайцы. А всё потому, что внутри тебя будет сидеть настоящий хозяин чистоты. Не тряпичная перчатка, а дух. Банник. Тот, кто в старину следил, чтобы в бане всё было чинно. И наказывал. О, как он наказывал! Сдирал кожу паром, забивал лёгкие влагой, заставлял чистики да мочалки гнить заживо. Весёлый был тип. И главное – эффективный. Он не убирал. Он казнил саму возможность беспорядка. Хочешь быть не дворником, а верховным судьёй всего немытого?

Скупщик положил на идеально чистый стол предмет. Старый, ржавый, скрюченный банный крюк. Он лежал там, как обвинение, как приглашение в иную реальность.

– Вот твой скипетр. Твой скальпель. Сорок семь раз помыть руки? Детский сад. Этим ты сможешь отскрести жирную ложь от души политика, выковырять чёрную зависть из сердца, вычистить пошлость до розового, стерильного блеска. Ты станешь хирургом больного мира. Но нужен залог. Аванс. Дай мне что-то. Самую чистую, самую вылизаную вещь. Ту, ради которой ты заперся в этой стеклянной тюрьме.

Андрей, дрожа, открыл застеклённый шкаф. Там, запертый, лежал белоснежный детский комбинезон. Купленный пять лет назад. Для нерождённого. Жена ушла, не вынеся его маний. Это была самая чистая, самая болезненная вещь на свете. Последний рубеж.

– Вот, – прошептал он. – Это… чистое.

Скупщик взял комбинезон. Его пальцы оставили на ткани лёгкие, но отчётливые серые пятна. Андрей почувствовал, как в груди что-то обрывается.

– Идеально, – сказал Скупщик, разглядывая пятна с видом знатока. – Печать несовершенства. Напоминание, что всё можно запачкать. Теперь слушай. Дух будет прорастать медленно, как плесень в сыром углу. Этот крюк – его усик, его щупальце. Пока он с тобой – ты под защитой. Если почувствуешь угрозу – попытку осквернить твою будущую святыню, загадить её человеческой… обыденностью… не думай. Отдайся ему. Он знает, как обращаться с вредителями.

Скупщик исчез. Андрей остался наедине с крюком и с пустотой, которая теперь смотрела на него с полки глазами испачканного комбинезона.

-–

Первые дни были странными. Андрей ходил с крюком в кармане, как параноик с гранатой. Он заходил в ванную, видел налёт на кране. Обычный известковый налёт. Но в его воспалённом воображении он принимал формы – кривляющееся лицо, щупальца плесени. Он заносил крюк… и опускал руку. Вытирал тряпкой. Он ещё боялся.

Но мир, как назло, стал подкидывать ему доказательства. В магазине бытовой химии юная продавщица, намазанная дешёвой помадой, флиртовала: «Мужчина, у вас там война с бактериями?» И он видел, как с её губ падает невидимая другим красная соринка-микроб, летящая прямиком на стерильную упаковку отбеливателя. Его рука сжала крюк в кармане так, что костяшки побелели.

Дома, под ультрафиолетовой лампой, он увидел светящиеся пятна повсюду. Даже там, где только что убрал. Мир был пропитан невидимой скверной. Он упал на колени.

– Я не справляюсь… – прошептал он в пустоту. – Помоги…

Крюк в кармане дёрнулся. Словно щупальце.

Именно в этот момент за ним наблюдали. С парковки, из разбитого фургона с тонированными стёклами. Тарас, бывший сантехник, лицо которого было в ожогах от встречи с неправильно сваренной химией, и Ирина, бледная, с волосами, выжженными до соломенного цвета собственными реактивами. «Мясники».

– Смотри-ка, – хрустнул семечкой Тарас, глядя на тепловизор. – Термоядерная точка в ванной. Паника, чистый стресс. Клиент созрел. Скупщик уже вложился, видно по энергетическому шраму. Готов идти на сделку.

– Он борется, – монотонно заметила Ирина, не отрываясь от экрана. – Есть слабое место. Детская ностальгия. Чистые, но уязвимые воспоминания. У нас есть конденсат?

– Есть, – Тарас похлопал по борту фургона. – «Счастье бабушкиного пирога» и «Запах мокрой земли после дождя». Два шприца. Смешаем, вколем в подкорку – и его мания размажется, как варенье по скатерти. Станет милым, слегка неряшливым обывателем. Баннику такой сосуд не нужен.

– Ждём, – сказала Ирина. – Он выйдет за хлоркой. Берём в подвале.

––

Подвал дома пах сыростью, грибком и безнадёгой. Удар электрошокера в спину, вкус пыли на губах. Андрея быстро втащили в подсобку, привязали к трубе.

Тарас, надевая перчатки, щёлкнул языком.

—«Ничего личного, чистюля. Сделаем прививку. От святости. Будешь как все – с грязными носками под кроватью. Счастливым».

Ирина готовила шприц, смешивая две жидкости – золотистую и землисто-коричневую.

– «Мы сделаем тебя нечистым изнутри. Ты будешь любить беспорядок. Станешь просто… человеком».

Она поднесла иглу к его виску. Андрей, чувствуя угрозу самой идее чистоты, мысленно вскричал. Крюк в кармане вздрогнул, разорвал ткань и вонзился в шприц. Стекло помутнело, жидкость испарилась с шипением. Затем крюк описал дугу и коснулся горла Ирины. Не порезал. Стёр. На её шее возникло пятно идеально чистой кожи, которая тут же слезла, обнажив влажную темноту. Изо рта Ирины вырвался пар. Она рухнула.

Тарас выхватил засушенное лягушачье сердце – амулет выносливости – и бросился в атаку. Крюк встретил удар. Сердце вздулось и лопнуло с противным хлюпом. Тарас отлетел к стене, чувствуя, как его сила покидает его.

Из тени вышел Скупщик в облике мальчика. Он осмотрел поле боя с притворной печалью.

– «Ой-ой-ой. Мясники. Пришли игрушку испортить?» Он присел перед Тарасом. «Вы не понимаете масштаба. Я не собираю марки. Я собираю эпохи. Если одна кукла треснула – я найду другую. Или склею. Или выращу новую из того, что осталось. Вы со своими шприцами и жабьими сердцами пытаетесь остановить тоску? Память?»

Его голос стал ледяным.

– «Вы – временное неудобство. Шум в ушах. А я – вечность, которая решила навести порядок. И знаешь что смешное? Даже если вы убьёте меня… вы проиграете. Я уже вплел в мир мысль, что он может быть другим. А такая мысль – как спора. Забьётся в самую грязную трещину и прорастёт. Вы будете ходить по своему серому миру, а под ногами уже будет шевелиться старая дремота. И когда она проснётся… вам понадобятся не шприцы. А очень большие вёдра. Весело, правда?»

Он повернулся к Андрею, стоявшему в трансе.

– «Ладно, шоу окончено. Пора на генеральную уборку».

-–

Общественная баня «Берёзка» была памятником разгильдяйству. Администратор Фёдор, воровавший сдачу и закрывавший глаза на плесень, усмехнулся, увидев Андрея:

– «О, наш стерильный! Опять дезинфекции надышался?»

Андрей ничего не сказал. Он видел вокруг Фёдора серую, липкую ауру – враньё, жадность, бытовую скверну. Он поднял крюк и провёл им по воздуху.

Началось очищение. Беззвучное, методичное. С Фёдора сходили слои его личной грязи. В конце он сидел на стуле – розовый, чистый, стерильный. Без волос, ресниц, ногтей. Живой, но пустой. На лбу – ожог в виде скрещённых веников.

Андрей стоял над ним, затем поднял свою левую руку и со спокойным лицом начал ломать пальцы. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Слом старой хрупкости.

Из пара у печи вышел Бык. Исполинский, с рогами из ветвей. Он склонил голову перед Андреем. Скупщик, глядя его глазами, чувствовал триумф, но также уловил разницу: вместо духа старой бани – запах хлорки и перегретого камня. Стерильно.

– «Пахнет не так…» – мелькнуло и было тут же задавлено мыслью об адаптации.

-–

На следующий день Андрей стоял на балконе. Его квартира стала святилищем. На стенах – высохшие веники, в углах – пепел «очищенной» грязи. Он посмотрел на соседский балкон с его ржавым велосипедом.

– «Нечисто», – тихо сказал он.

Стекло балконной двери соседа треснуло само по себе. Рама почернела и сгнила на глазах, хлам рухнул вниз.

Рядом появился Скупщик. Он наблюдал, ожидая почувствовать яростную радость духа. Ветер донёс только пыль и выхлоп. Тишина.

– «Было бы громче…» – пронеслось и испарилось.

– «Первый, – пробормотал Скупщик. – Дальше будет проще. Им нужно время вспомнить вкус жизни».

Он ушёл, уверенный в себе. Но в глубине его сущности, где жила тоска по настоящему старому миру, осели две пылинки: от запаха хлорки и от звенящей тишины.

Андрей же спокойно вернулся в свою квартиру-святилище. Город был большой. И такой, такой нечистый. Работа только начиналась.

3

ПРИМАНКА ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

В небольшой, пропахшей полынью и старыми чернилами комнате, скрытой за вывеской «Бюро ритуальных услуг «Память»», шло совещание. Это был штаб городского крыла «Мясников». На столе лежали не отчёты, а артефакты-неудачники: почерневший от напряжения коготь, треснувшая стеклянная лупа, через которую было видно искажённые воспоминания, и томик «Мифов славянских народов» с кровавыми пятнами на главе о русалках.

Марина, старшая Вязальщица (теперь они предпочитали это гордое, древнее название), смотрела на двух выживших – Тараса и новичка, Кирилла, бывшего патологоанатома с руками, которые никогда не переставали мыть. Ирина лежала в изолированной палате, её горло было затянуто странной, розовой, влажной пленкой – «чистым шрамом» от прикосновения Банника. Она не умирала, но и не жила. Она консервировалась.

– Мы реагируем, – сказала Марина, её голос был хриплым от бессонных ночей. – Мы тушим пожары, которые он устраивает. И проигрываем. Он быстрее. Он тоньше. Он видит пустоту, которую мы даже не успеваем зарегистрировать. Пора перестать быть пожарными. Пора стать охотниками. Не на духов – на него самого.

Тарас мрачно вертел в руках зажигалку. Его собственная защита, лягушачье сердце, было уничтожено. Он чувствовал себя голым, уязвимым для любых психических атак.

– И как мы поймаем того, кто, по сути, – идея? Призрак с инстинктами?

– Наживкой, – ответил Кирилл. Его голос был безэмоциональным, как отчёт. – У него есть тип. «Идеальный сосуд». Мы создадим его. Контролируемую пустоту. Ловушку с приманкой.

Марина кивнула, доставая из ящика толстую папку.

– У нас есть кандидатура. Лена Соколова. Молодой архивариус городского музея. Работает с фондом «Мифология и фольклор». Месяц назад потеряла ребёнка при родах. Муж ушёл, не вынеся горя. Она ещё на больничном, но скоро выйдет. Её пустота… – Марина перевела дух, – …идеально резонирует с Полудницей.

В комнате повисла тишина. Даже Кирилл побледнел.

Полудница. Дух жаркого полдня в поле. Не русалка, не леший. Она не заманивала и не пугала. Она наказывала за нарушение запрета. За работу в поле в самый солнцепёк. Её удар – солнечный удар, доводящий до безумия или смерти. Это был дух не мести, а слепого, безличного соблюдения правила.

– Это безумие, – хрипло сказал Тарас. – Мы будем приманивать духа-убийцу, чтобы поймать демона-коллекционера? Это как поджечь дом, чтобы поймать поджигателя!

– Мы не допустим вселения, – холодно парировал Кирилл. – Мы подготовим Лену. Вживим ей «противоядие» – комплекс ярких, контрастных воспоминаний о ночи. О лунном свете, прохладе, тишине. Создадим когнитивный диссонанс. Полудница в такую душу не вселится, но её «запах», её призрак, будет исходить от Лены. Достаточно сильный, чтобы привлечь Скупщика. А когда он придёт заключать сделку… мы его возьмём. Специальным артефактом.

Он положил на стол предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Развернул.

Это была старая, железная пряжка от конской сбруи, покрытая сложной вязью. Но в центре её был не герб, а впаянный крошечный молот. Не кузнечный. Молот для дробления камней.

– «Пресс Памяти», – пояснил Кирилл. – Концентратор. Если надеть его на существо, связанное с Плетнью, и активировать, он создаст петлю обратной связи. Он начнёт «прессовать» его собственные воспоминания, заставляя вспоминать всё снова и снова, с нарастающим давлением, пока сознание не схлопнется в сингулярность вечного повтора одного момента. Для Скупщика, чья суть – память, это будет абсолютной пыткой и клеткой.

Марина смотрела на пряжку с отвращением и надеждой.

– Готовим операцию. «Тихий полдень». Лена будет козырной картой. Мы раздадим ей все козыри. И посмотрим, сможет ли наш коллекционер устоять перед таким… безупречным экземпляром.

—

Лена Соколова действительно была идеальным сосудом. Её горе не выливалось в слёзы или истерики. Оно выжгло её изнутри, оставив после себя тихую, пустую женщину, которая могла часами сидеть у окна, глядя на солнечные зайчики на полу. Солнце. Оно стало для неё одновременно мукой и единственной константой. Оно напоминало о том дне в роддоме, но и было единственным, что оставалось неизменным.

С ней «работали» осторожно. Через «социального работника» (Марину) ей помогали, подкармливали, выслушивали. И понемногу, через «терапевтические сеансы» с Кириллом, в её сознание вводили «противоядие». Ей показывали гипнотические образы: глубокая, звёздная ночь над озером; прохладный ветерок в тёмном лесу; ощущение бархатной темноты, обнимающей, как одеяло. Эти воспоминания приживались странно, как искусственные цветы на выжженной земле. Они не исцеляли. Они создавали внутри неё тихий, прохладный уголок, несовместимый с палящей яростью Полудницы.