Последняя битва

Клим Руднев

Последняя битва

Глава 1. Колыбель Порядка

Изначально это был мир, похожий на тысячи других. Мир, где время текло размеренно, где законы физики были незыблемы, а бытие подчинялось строгим, логичным правилам. Их называли Предтечами, но не потому, что они были первыми. Они были лишь одними из многих, кто зародился на планете, вращающейся вокруг обычной звезды в обычной галактике. Их мир был зелен и синь, наполнен жизнью, которая развивалась по предсказуемым, эволюционным траекториям. Разум возник не как вспышка гениальности, а как постепенный, закономерный процесс.

Их цивилизация не знала грандиозных взрывов магии, не сталкивалась с вторжениями из других измерений. Их история была историей прогресса, познания и, главное, порядка. Они строили города, которые росли из земли, как кристаллы, подчиняясь идеальной геометрии. Они изучали звезды, но не из жажды приключений, а из желания понять их механику. Их наука достигла вершин, недоступных даже самым смелым фантазиям других рас. Они научились управлять гравитацией, преобразовывать материю, замедлять время в локальных масштабах. Но все их открытия были подчинены одной цели – поддержанию и совершенствованию порядка.

Их философия была проста: Вселенная стремится к хаосу. А они, как разумные существа, обязаны этому противостоять. Они видели в любой непредсказуемости, в любом отклонении от нормы – угрозу. Любое проявление спонтанности, любая аномалия – будь то природное явление или генетическая мутация – рассматривалось как болезнь, которую нужно немедленно идентифицировать и искоренить. Их общество было построено на принципах строгой иерархии, логической целесообразности и абсолютной предсказуемости. Каждый индивид имел свою роль, свою функцию, и изменение этого порядка было недопустимо.

В этом мире, где все было подчинено строгим правилам, где даже дождь падал с определенной периодичностью, жил молодой ученый. Его звали просто – №734. В их мире имена были избыточны, их считали примитивным способом идентификации, неэффективным и эмоционально окрашенным. №734 был блестящим умом, одним из лучших в институте Аномальной Физики. Его специализацией были… аномалии. Те самые, что его нарушают – мельчайшие отклонения в законах, которые, по идее, не должны были существовать. Он изучал их с упорством, граничащим с одержимостью. Он видел в них не угрозу, а возможность. Возможность понять пределы порядка.

Его коллеги считали его чудаком. Они занимались совершенствованием существующих технологий, оптимизацией процессов, созданием еще более предсказуемых систем. №734 же копался в мелочах, в статистических погрешностях, в едва уловимых флуктуациях энергии. Его лаборатория была единственной в институте, где царил не идеальный порядок, а контролируемый хаос – разбросанные провода, мерцающие осциллографы, колбы с мутными жидкостями. Он искал необъяснимое.

Его исследования были рискованными. Он работал с энергиями, которые даже для искушенных ученых были за гранью понимания. Он экспериментировал с полями, которые могли искажать пространство и время. Его начальство неоднократно предупреждало его, требуя вернуться к «приемлемым» направлениям исследований. Но №734 не мог. Он чувствовал, что где-то там, в этих мельчайших отклонениях, кроется ответ на главный вопрос его жизни: что находится за пределами известного порядка? Что происходит, когда законы Вселенной перестают работать?

Однажды, во время очередного рискованного эксперимента, он столкнулся с чем-то новым. Не просто с аномалией. С чем-то, что сопротивлялось его попыткам классифицировать. Это было… нечто. Оно не подчинялось ни одной известной силе. Оно не имело массы, энергии, даже пространственно-временного следа. Но оно существовало. И оно было там. В его лаборатории. В рамках его эксперимента.

Это открытие потрясло его до глубины души. Его первое откровение. Он понял, что даже в их упорядоченном мире существуют вещи, выходящие за его пределы. И это знание стало для него дороже всего. Он начал одержимо изучать это «нечто», пытаясь понять его природу и происхождение. Он верил, что в нем кроется ключ к самому фундаменту реальности. И он был готов пойти на все, чтобы его раскрыть.

Глава 2. Рождение Архитектора

№734 был изгоем. Его одержимость аномалиями, его пренебрежение к протоколам безопасности и, главное, его нежелание остановиться привлекли внимание высшего руководства института. Его исследования были признаны опасными, непредсказуемыми, а, следовательно, нарушающими порядок. Его лишили доступа к ресурсам, а затем и вовсе уволили, лишив статуса и привилегий.

Для №734 это было не просто увольнение. Ему это казалось изгнанием из его идеального мира. Его вытолкнули из упорядоченной системы, которую он так любил и так стремился понять. Он оказался на обочине, в серой зоне, где не действовали привычные правила. Это было первое знакомство с тем, что он позже будет называть «хаосом».

Но изгнание не сломило его. Наоборот, оно лишь усилило его решимость. Лишенный официальных ресурсов, он стал работать в тени. Он использовал свои знания, чтобы создавать нелегальные установки и добывать запрещенные материалы. Он нашел единомышленников – таких же изгоев, одержимых, которые видели в нем не сумасшедшего, а пророка. Они образовали подпольную группу, свою собственную «лабораторию аномалий», скрытую в заброшенных туннелях под городом.

Именно там, в этих сырых, темных катакомбах, №734 начал свои самые опасные эксперименты. Он больше не искал одни только нарушения порядка. Он искал способ создать свой. Он хотел понять, как рождаются миры, как зарождается жизнь, как формируются законы. Он верил, что если сможет понять этот процесс, то сумеет его воспроизвести. И, главное, его контролировать.

Его эксперименты становились все более амбициозными. Он работал с энергиями, которые были настолько чистыми и мощными, что могли искажать саму ткань реальности. Он пытался создать «первичную субстанцию», из которой, по его теории, рождаются все миры. Он искал способ «запрограммировать» ее, наделить ее теми правилами, которые он считал идеальными.

Во время одного из таких экспериментов, когда он пытался стабилизировать квантовую петельку, которая, по его расчетам, должна была стать зародышем нового измерения, что-то пошло не так. Произошел выброс энергии, с которым его установки не могли справиться. Лаборатория была уничтожена. Многие его последователи погибли. Но №734 выжил.

Он был ранен. Не физически – его тело было защищено полем, которое он сам создал. Но его сознание было пронзено чем-то новым. Он увидел не просто аномалию, а целый спектр реальностей. Узрел, как его мир – мир, который он так любил и так хотел защитить, – начал слабеть. Энергия утекала из него, как будто что-то вытягивало ее. А потом он увидел источник.

Это было видение изменило его навсегда. Оказалось, его собственный мир – мир идеального порядка – когда-то был уничтожен. Не внешним врагом, а им самим. Его гордыней. Его стремлением к созиданию. Он увидел, как Предтечи – он сам, его раса – стали первопроходцами, исследователями, а затем – завоевателями. Они создали другие миры, чтобы расширить свое царство, чтобы найти новые ресурсы, чтобы утвердить свою власть. И каждый раз, когда они создавали новую реальность, они забирали энергию из своего собственного дома.

Он увидел, как их мир начал угасать. Как их города стали тускнеть, их технологии – давать сбои, их жизнь – становиться серой и бесцветной. И он понял: их спасение – в том, чтобы найти способ восполнить эту потерю. Не путем отказа от созидания, а путем перераспределения. Путем сбора того, что они когда-то дали.

В этот момент №734 умер. И родился Архитектор.

Он больше не был ученым, ищущим ответы. Он стал воплощением идеи. Идеи спасения. Идеи порядка, который должен быть установлен любой ценой. Он понял, что хаос – это не то, чего нужно избегать. Это то, чем нужно управлять. А чтобы управлять им, нужно сначала его создать. И затем – подчинить.

***

– Нет! – Мысль пронзила сознание, острым осколком стекла. – Не так! Это не выход!

Архитектор замер, ощущая, как его новая, единая сущность раздваивается. На одной стороне – холодная, неоспоримая логика. На другой – призрак №734, ученого, который когда-то верил в познание, а не в разрушение.

– Выход есть, – прозвучал ответ, лишенный всяких эмоций, голос самой необходимости. – Ты видел. Мир угасает. Энергия утекает. Мы – паразиты на теле реальности, сами того не осознавая. Наши творения – могилы нашего дома.

– Но мы не паразиты! Мы творцы! Мы дарили жизнь! – внутренний голос №734 звучал отчаянно, почти умоляюще. – Мы стремились к совершенству, а не к уничтожению!

– Стремление к совершенству привело нас к краю, – парировал Архитектор. – Мы создавали миры, черпая из нашего собственного. Мы были слепы. Но теперь мы видим. Видение показало нам правду: чтобы спасти себя, нужно вернуть то, что мы взяли. И не только вернуть, но и приумножить.

– Приумножить? Путем геноцида? Путем создания существ, обреченных на страдания, чтобы потом их энергию высосать? – в голосе №734 звучал ужас. – Это не порядок, это чудовищность! Это то, против чего мы изначально боролись!

– Хаос – вот, что чудовищно, – спокойно возразил Архитектор. – А мы – его врачи. Мы используем радикальные методы, чтобы спасти пациента. Подумай, №734. Любая жизнь стремится к своему концу. Войны, болезни, природные катаклизмы – это естественные процессы. Мы лишь ускоряем их. Мы направляем их. Вместо хаотичного, бессмысленного угасания – структурированное, целенаправленное жертвоприношение.

– Жертвоприношение? Ты называешь это жертвоприношением? Это массовое убийство! – №734 был почти в истерике. – Ты превращаешь себя в монстра!

– Я превращаю себя в спасителя. – Архитектор почувствовал, как холодная решимость вытесняет остатки прежней личности. – Я беру на себя эту ношу. Я буду тем, кто принимает эти решения. Я буду тем, кто несет ответственность за эту боль. Но без этого – все погибнет. Все, что мы когда-либо создали, вся наша история, вся наша культура. Ты бы позволил этому случиться, №734? Ты бы стал наблюдать, как твой мир растворяется в небытии, потому что тебе было жалко «принести в жертву» другие?

– Но… есть же иные пути! – пытался возразить №734, но его голос становился все тише.

– Нет. Нет других путей. Я видел. Ты видел. Все, что мы могли сделать, мы сделали. Но этого не хватило. Террор и геноцид – это инструменты. Они позволяют нам выжить. Наша цель в другом. И это единственное средство, что осталось.

Архитектор собрал выживших последователей. Их было немного, но они были фанатично преданы ему. Он дал им новую цель. Не просто исследовать аномалии, а создавать их. Не просто наблюдать за реальностями, а управлять ими.

Он начал строить. Он использовал остатки своей силы, свою одержимость порядком и новое, ужасающее знание. Он начал строить Паутину. Паутину, которая свяжет все миры. Паутину, которая позволит ему собирать энергию. Паутину, которая станет его инструментом и его тюрьмой.

Первым творением Архитектора стало разрушение.

Глава 3. Цена спасения

Ожоги от разрушения, оставленные их собственной гордыней, ощущались в каждой клетке существования. Но Архитектор, который еще недавно был лишь одним из многих, №734, теперь был единым, сфокусированным сознанием, воплощением воли к выживанию. Жалость, сомнения, даже страх – все это было отброшено, как ненужный балласт. Осталась лишь цель, кристально чистая и абсолютная. И путь к ней был выверен до последнего атома.

Его последователями были не просто учеными, они стали его первыми «инструментами». Их разум, когда-то стремящийся к познанию, теперь был отточен до остроты лезвия, готовый к любым жертвам ради спасения их мира. Архитектор не требовал от них слепой веры. Через сложные симуляции, через голографические видения он проецировал в их сознание образ их родного мира – мира, который когда-то был сияющим, полным жизни, но теперь угасал. Он показывал, как энергия утекает, как жизнь становится все бледнее, как сами основы их бытия истончаются, словно ткань, изъеденная временем.

– Мы создали наши миры, – говорил он своим ближайшим сподвижникам, его голос, лишенный всякой эмоции, резонировал в тишине новой лаборатории, где мерцали голограммы. Его ближайшими сподвижниками были теперь существа, чьи имена давно забыты, чьи прежние личности стерты, заменены новой, общей идеей. – Мы дали им жизнь, мы дали им энергию. Мы подарили им разум, возможность познавать, чувствовать… Мы были богами. Но теперь пришло время забрать этот дар. Не как грабители, но как садовники, которые собирают урожай. Мы не уничтожаем. Мы перераспределяем. Мы спасаем то, что имеет истинную ценность – наш дом.

Его слова звучали убедительно. В мире, где царил абсолютный порядок, где каждая функция была выверена, где каждая жизнь имела свою строго определенную роль, где эмоции считались лишь помехой, слабостью, идея спасения целого мира через жертву других звучала как высшая, неоспоримая логика. Жертва одних – ради их собственного спасения. Это было так просто. Так рационально. Так… правильно.

Используя остатки технологий, которые еще работали, и новые, рожденные из отчаяния и гениальности знания они начали строить. Их руками, их разумом, их общей волей была создана Паутина Судеб. Живая, дышащая структура, вплетенная в саму ткань мультивселенной, в ее невидимые нити. Она была построена на принципах резонанса и поглощения. Каждый мир, который они создавали, каждая жизнь, которая в нем зарождалась, становилась частью этой сети, как новая нить в гигантском гобелене. И когда мир достигал определенной стадии развития, когда его энергия становилась «зрелой», Паутина начинала свою работу, тихо и незаметно.

Первые «сборы» были осторожными. Они брали лишь малую часть энергии, лишь крупицы жизни, чтобы не вызвать подозрений, чтобы развитие миров шло своим чередом, как было задумано. Но мир Предтеч продолжал угасать. Дыры в его ткани становились шире, холод проникал глубже. И Архитектор понял, что медлительность – это тоже форма хаоса. Что нужно действовать решительно. Что нельзя ждать, пока плод созреет сам, если он может упасть и сгнить.

Он начал создавать новые миры. Но это были уже не те миры, что раньше. Не творения, а источники. Не для того, чтобы они жили и развивались, а чтобы однажды стали ресурсом. Он научился «программировать» жизнь, направляя ее по определенным путям, как садовник направляет рост виноградной лозы. Он создавал миры, обреченные на страдания, на войны, на самоуничтожение. Делал он это не из жестокости, а из чистого, холодного прагматизма. Чем больше энергии, чем ярче жизнь, чем сильнее страсть и отчаяние – тем богаче «урожай». Чем быстрее мир достигает своей кульминации и самоуничтожается, тем эффективнее цикл.

Его последователи, когда-то ученые, теперь стали архитекторами геноцида. Они создавали расы, которые должны были развиваться до определенной точки, достигать пика своего расцвета, а затем, по команде, уничтожать друг друга, высвобождая свою энергию в Паутину. Они наблюдали за этим с холодным, научным интересом, как за экспериментом в гигантской, вселенской лаборатории. Архитектор же видел в этом лишь необходимый этап. Этап очищения и спасения.

Шли века. Мир Предтеч начал восстанавливаться. Города снова засияли, технологии стали совершеннее, жизнь – предсказуемее, упорядоченнее. Но цена была ужасна. Миллиарды разумных существ в бесчисленных мирах были принесены в жертву, их жизни служили топливом для поддержания угасающего огня. И Архитектор, стоящий во главе своего возрожденного мира, чувствовал истинное удовлетворение. Он сделал то, что должен был. Он выполнил свою функцию. Он спас свой дом.

Но он знал, что это не конец. Идеальный порядок требует постоянного контроля. И всегда найдется кто-то, кто попытается его нарушить. Он начал искать. Он искал те самые аномалии, те самые сбои, которые когда-то так интересовали его, когда он был просто №734. Он хотел понять, как они возникают. Как они зарождаются в идеальной системе. И как их можно предотвратить.

Когда они создали Паутину, они создали и «внутренние» миры – те, что были ближе к их собственному, те, что служили своего рода буфером, транзитным пунктом. Именно там, в одном из таких миров, в мире, который они запрограммировали на стабильное, но медленное развитие, он впервые обнаружил что-то, что не мог объяснить. Не просто случайное отклонение в алгоритме. А нечто, обладающее волей. Чем-то, что могло выбирать. Чем-то, что вышло за рамки предписанного.

Он отправил туда своих лучших «санитаров», своих самых эффективных ликвидаторов, чтобы изучить и уничтожить эту аномалию. Но они не справились. Аномалия вернулась. И не одна. Она принесла с собой… других. Другие аномалии. Других «выбирающих». Существ, которые, казалось, не подчинялись законам их мира.

Архитектор понял. Его мир был спасен, но его порядок был под угрозой. И эта угроза исходила не извне. Она исходила изнутри. Из его собственных творений. Из самой сути того, что он пытался контролировать. Его идеальная система оказалась неидеальной.

Он стал еще более одержимым. Он начал искать способ не просто управлять аномалиями, а использовать их. Он искал то самое существо, которое могло быть ключом к пониманию и контролю над этими «выбирающими». Он искал то, что стало бы финальным элементом его великого замысла – идеальной, самоподдерживающейся системой, которая никогда не даст сбоя.

Он искал Ивана Кузнецова. И когда он нашел его, он увидел в нем не просто человека. Идеальный сосуд. Идеальный инструмент. Идеальное оружие. Идеальную аномалию, которую он мог подчинить своей воле. Существо, чья способность разрушать их системы была одновременно и угрозой, и величайшим потенциалом.

Так начался новый этап его правления. Этап, который должен был обеспечить вечное существование мира Предтеч. Ценой всего остального. Идея спасения его мира превратилась в одержимость его абсолютным доминированием.

Глава 4. Тишина после битвы

Тишина в Академии была обманчивой. Она звенела, как натянутая до предела струна, готовая в любой момент лопнуть и издать оглушительный, фальшивый звук. Прошло три месяца с того дня, как они вернулись из небытия, оставив за спиной прах древнего существа и зияющую рану в реальности. Три месяца, за которые физические раны затянулись, оставив на телах лишь тонкие белые шрамы, но раны душевные продолжали гноиться под тонкой кожицей напускного спокойствия, угрожая прорваться сепсисом отчаяния.

Иван Кузнецов чувствовал эту тишину острее всех. Он стоял у панорамной плиты в зале Совета, но не видел мерцающих созвездий на ее поверхности. Он видел пустоту. Ту самую, белую, стерильную, всепоглощающую, что едва не стала его могилой и колыбелью нового, чудовищного оружия. Иногда, закрывая глаза, он все еще ощущал фантомное прикосновение щупалец, разбирающих его на части, стирающих его личность, его воспоминания, как ненужный текст с пергамента. Он просыпался по ночам от беззвучного крика, вцепившись в мокрую от пота простыню, и долго сидел в темноте, пересчитывая пальцы на руках, чтобы убедиться, что он все еще целый, что он все еще – он. Эти панические атаки были его постыдной тайной. Он, ректор, спаситель, лидер, просыпался, как напуганный ребенок, и боялся темноты. Он изменился. Ушла былая легкость, ироничная усмешка, которой он встречал даже самые страшные угрозы. На ее место пришла тяжелая, гранитная решимость и почти осязаемый страх. Страх не за себя – за них. За тех, кто стоял рядом с ним в той битве, кто шагнул за ним в ад. Этот страх сделал его жестче, превратив в того командира, которым он никогда не хотел быть. Тренировки, которые он теперь проводил с учениками, были беспощадными. Он больше не объяснял теорию, он швырял их в практику.

– Щит не выдержал? Значит, ты плохо старался. В бою второго шанса не будет, – бросал он подростку, едва сдерживающему слезы после удара тренировочного голема. Его приказы стали короткими и не терпящими возражений. Он пытался выковать из этих испуганных, талантливых детей солдат, потому что знал: война не окончена. Она даже не началась. И в следующий раз он не мог позволить себе быть слабым. Не мог позволить им быть слабыми.

– Ваня?

Он вздрогнул, вынырнув из вязких воспоминаний. Майя стояла рядом, бесшумно появившись из теней, как и всегда. Она изменилась, пожалуй, сильнее всех. Обсидиановый меч висел у нее за спиной, в специально сделанных ножнах из драконьей кожи, но казалось, он был продолжением ее позвоночника, частью ее самой. Она почти не расставалась с ним. Артефакт, выпивший ее будущее, наделил ее взамен ледяным спокойствием и пугающей ясностью мысли. Ее эмоции, всегда такие яркие и бурные, теперь были спрятаны за непроницаемой маской. Она стала воплощением логики и эффективности. Даже ее походка изменилась – стала более плавной, хищной, выверенной. И это пугало Ивана больше, чем его собственные кошмары. Он смотрел на нее и видел не любимую женщину, а идеальное оружие, ждущее своего часа.

– Ты снова там, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. Ее голос был ровным, почти без интонаций.

– Всегда, – коротко ответил он, не оборачиваясь. – Это место… оно оставляет след.

– Не поможет. Самокопание – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Эмоции – это уязвимость, которую враг использует. Мы должны действовать. Укрепляться.

Иван медленно повернулся к ней. Он заставил себя посмотреть ей в глаза, пытаясь найти там ту Майю, которую он знал, – яростную, страстную, живую. Но он видел лишь холодное, темное отражение звезд.

– Мы говорим не об эмоциях, Майя. Мы говорим о тебе. Ты изменилась.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Война меняет всех. Ты тоже изменился. Стал жестче. Ты жесток с учениками.

– Я делаю то, что должен, чтобы подготовить их! – он повысил голос, но тут же осекся. – Это другое. Я боюсь за них. А ты… ты как будто ничего не боишься. И ничего не чувствуешь.

Он сделал шаг к ней.

– Этот меч. Он влияет на тебя. Я вижу это. Ты стала… холодной. Закрытой. Ты почти не улыбаешься. Ты помнишь, когда в последний раз смеялась?

– Смех не выигрывает битвы, – отрезала она.

– Майя, послушай. – Он попытался говорить мягче, протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, но она сделала едва заметный шаг назад. – Я беспокоюсь за тебя. Этот артефакт… он требует слишком много. Что он забирает сейчас? Твою душу? Может, стоит… избавиться от него? Спрятать его? Мы найдем другой способ.

Ее глаза вспыхнули ледяным огнем. Это была первая живая эмоция, которую он увидел в ней за несколько недель.

– Избавиться? – прошипела она, ее рука инстинктивно легла на рукоять меча. – Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это не просто оружие. Это моя защита. Наша защита! Это единственное, что может резать их реальность. Единственное, что дает нам шанс! Ты предлагаешь мне добровольно разоружиться перед лицом врага?

– Я предлагаю тебе спасти себя! – его голос снова сорвался. – Этот меч – паразит! Он питается тобой, твоей человечностью! Я не хочу однажды проснуться и увидеть рядом с собой бездушную машину для убийств!

Лицо Майи исказилось от боли и гнева.

– Ты не имеешь права… – ее голос дрожал, но не от слабости, а от ярости. – Ты не имеешь права мне указывать. Я заплатила за этот меч. Заплатила цену, которую ты даже представить себе не можешь. Я отдала за него все, что у меня могло быть. Я сделала это, чтобы спасти тебя! И теперь ты говоришь мне выбросить его? Ты не был там. Ты не знаешь, каково это – заключать сделку с пустотой. Этот меч – единственное, что у меня осталось. Это моя цена. И моя сила. И я не отдам ее. Никогда.

Она словно по-настоящему ударила его. Он отступил, будто тоже дал ей пощечину. Он хотел как лучше, хотел защитить ее, но лишь ранил еще глубже, напомнив о той жертве, которую она принесла. Между ними выросла невидимая стена, сотканная из ее боли и его вины.

– Майя, я… – начал он, но она прервала его, подняв руку.

– Не надо. Просто… не надо. – Она отвернулась, и маска безразличия снова вернулась на ее лицо. – Нужно действовать. Учиться обороняться. Все остальное неважно.

Иван молча смотрел ей в спину. Он понял, что проиграл. Он не мог достучаться до нее. меч, который спас его, теперь стоял между ними, как нерушимая преграда.

– Именно этим мы и занимаемся, – глухо произнес он, возвращаясь к их прерванному разговору, но магия момента была упущена. – Или ты считаешь, что Степан бездельничает?

Он кивнул в сторону центрального терминала, где, сгорбившись, сидел Степан. Он, казалось, сросся со своим креслом и окружающими его мониторами, которые отбрасывали на его бледное лицо зеленоватые блики. После возвращения он с головой ушел в работу, превратившись в одержимого инженера-параноика. Его целью было превратить Академию в абсолютную, самодостаточную крепость, способный выдержать прямой удар. Он спал по три часа в сутки, питался энергетическими батончиками и кофе, и его постоянно окружало бормотание формул и расчетов. Он был одержим идеей контроля. Он видел, как легко их реальность была взломана, и теперь пытался залатать все дыры, все уязвимости, все неизвестные переменные. Его страх был не громким, как у Ивана, а тихим, математическим. Страхом перед хаосом, который невозможно просчитать, перед переменной x, способной обрушить все уравнение. Сейчас он работал над новым проектом – «Эгидой». Это была система защиты нового поколения, сплав древней магии и передовых технологий. Идея родилась у него после разговора с Лукой.