Пепел вместо поцелуя

На этот раз история была не про «идеальную любовь».

Про власть. Про то, как роли могут поменяться местами.

И всё равно – про девушку, которая больше не хочет быть фигурой на чужой доске.

Я закрыла ноутбук.

В комнате стало темно. На потолке танцевали бледные прямоугольники от фонаря за окном.

«Она сама пишет правила», подумала я.

И с лёгким испугом поняла: я только что написала не про «Её».

Про себя.

Ту, которая больше не хочет, чтобы её голос звучал только в чужих текстах и чужих командах.

Ту, которая может войти в комнату – и уйти, не взяв ничего, кроме собственного решения.

Сердце забилось чаще.

Не от стыда – от предвкушения.

– Это только начало, – прошептала я в темноту.

И тишина впервые ответила не давящим гулом, а чем‑то похожим на согласие.

Глава 7 «Стена»

Стена не отражает тебя. Стена показывает, кто ты есть, когда больше некуда падать

Э.Р.

17 октября. 15:20. Школа. Лукас.

Дождь барабанил по стеклу так, будто пытался разбудить тех, кто давно уже не спит по‑настоящему.

Серое небо отражалось в лужах вверх ногами, и всё вокруг казалось перевёрнутым.

Я стоял у окна второго этажа, крутил в руках чёрную куртку Balenciaga.

Мама купила её в тот день, когда я сказал, что меня переводят в новую школу.

– Может, возьмём ещё одну, синюю? – улыбалась она. – Лимитированная коллекция. Ты будешь выглядеть безупречно.

Она всегда пряталась за марками, коллекциями, тканями.

Ей казалось, что если сын выглядит как идеальный мальчик из рекламы, то и жизнь у него будет идеальной.

Куртка была слишком дорогой для грязного школьного коридора.

И слишком правильной для того, что я собирался здесь делать.

Внизу, у выхода, я заметил Эмили.

Она шла к дверям, держа спину прямо.

Шаги – ровные.

Только глаза выдавали усталость, которая не берётся за один день.

Из‑за угла появился Дилан.

Он всегда умел входить так, будто сцена ждала только его.

Лицо застыло, челюсть ходила на скулах, плечи были натянуты, как струны.

На секунду его взгляд зацепился за Викторию у фонтана – черты чуть смягчились.

Но на долю секунды.

Потом лёд вернулся.

Он шагнул к Эмили, перехватил её у дверей, резко схватил за запястье.

– Ты думаешь, я слепой? – прорычал он. – Я вижу, как ты на него смотришь.

Не нужно было уточнять, на кого.

Толчок в плечо отправил её вперёд.

Она споткнулась о чей‑то рюкзак и упала на колени.

Она грохнулась о грязный линолеум, ладони обожгло, на коже сразу проступили тонкие красные полосы.

Коридор оживился: смешки, шёпот, телефоны, поднятые повыше – новый «контент».

Я почувствовал, как тело делает первый шаг вперёд.

И как другая часть меня хватает его за шиворот и тянет назад.

Она должна упасть сама.

Потому что только тот, кто падает сам, может встать сам.

Кого поднимают – тот остаётся лежать, просто чуть выше пола.

Эмили медленно подняла голову.

Я ожидал увидеть привычный набор: страх, боль, оправдание.

Но она вдруг – улыбнулась.

Не широко.

Не безумно.

Едва заметно.

– Можешь толкать меня, – сказала она ровно. – Но внутри у меня больше нет того, что ты привык ломать. Тебе больше нечего во мне разбивать.

Голос не дрожал.

Она поднялась, не опираясь ни на кого.

Аккуратно отряхнула колени, как будто просто оступилась на лестнице.

Прошла мимо него – спокойно, не ускоряя шаг, не оборачиваясь.

Кто‑то хмыкнул.

Кто‑то сделал вид, что ничего не видел.

Кто‑то уже печатал в общий чат.

Дилан остался стоять посреди коридора с пустыми руками, сжав кулаки до белых костяшек.

Я смотрел ей вслед.

Эта девчонка гораздо сильнее, чем я планировал.

И это меня и радовало, и пугало.

17 октября. 15:25. Школа. Дилан.

Она ушла.

А я стою, как идиот, посреди коридора, который всегда был моей площадкой.

Моей сценой. Моей территорией.

Кто‑то шепчется за спиной.

Кто‑то тихо смеётся.

Кому‑то уже не терпится написать: «видели, как он её толкнул, а она… улыбнулась».

Мне впервые в жизни плевать.

«Можешь толкать меня».

Она улыбнулась, когда это сказала.

Не так, как раньше – жалко, виновато.

Улыбнулась, как будто говорила: «ты больше не можешь сделать хуже».

Когда я толкнул её, я искал в её глазах страх.

Я привык к нему.

Он был моим топливом.

Страха не было.

Там было другое.

Не знаю, как это назвать.

Пустота?

Холод?

Или… свобода?

Свобода в её глазах – моя личная тюрьма.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу.

Это он.

Вейленд.

Чужак с хорошим лицом, дорогими тряпками и холодными глазами.

Он забрал у меня мою Эмили.

Мою тишину. Мою уверенность, что всё под контролем.

Сделал из моей послушной девочки кого‑то, кто смотрит на меня, как на никого.

Как тренер – когда снял с меня капитанство.

Как весь этот грёбаный зал – когда кричал ему, а не мне.

Я развернулся и ударил кулаком в стену.

Раз.

Ещё.

Штукатурка посыпалась. Кровь выступила на костяшках.

Боли почти не было.

Только ярость.

Белая, чистая, как снег, который ещё не успели затоптать.

– Вы оба пожалеете, – прошептал я. – И ты, Эмили. И ты, Вейленд.

И не знал, кого из них хочу наказать сильнее.

17 октября. 15:40. Школа. Спортзал. Тайлер

Дверь в зал распахнулась так, будто её били, а не открывали.

Дилан вошёл, дыша тяжело, как после спринта, хотя форма на нём была сухая.

Подошёл к стене и снова ударил кулаком туда, где уже остался след от прошлых тренировок злости.

– Ты с ума сошёл? – вырвалось у меня. Я слез со скамейки, подошёл ближе.

Он отдёрнул руку. Кровь уже стекала по пальцам.

– Нормально, – выдохнул он.

– Это не «нормально», – сказал я. – Ты так руку сломаешь, идиот.

Он посмотрел на меня так, будто я тоже был частью стены.

– Видел, что она сделала? – спросил. – В коридоре.

– Все видели, – признал я. – Она… встала. И ушла.

Слова звучали тупо. Но другого описания у меня не было.

– Улыбнулась, – поправил он. – Улыбнулась мне.

Он рассмеялся – коротко, без радости.

– Она никогда так на меня не смотрела, – сказал. – Никогда. Ни разу за пять лет.

Я молчал.

Я помнил её глаза. Сегодня – и раньше.

– Это он, – повторил Дилан. – Вейленд. Он влез в её голову. Влез в мою жизнь. Забрал команду, забирает её.

Он шагнул ближе ко мне.

– Ты со мной? – спросил. – Или с ним?

Я вспомнил наши детские дни на площадке, наши бутерброды, его плечо, когда меня тогда хотели утопить в бассейне.

И его руку на шее Эмили. Его голос, когда он заставлял её говорить то, чего она не чувствовала.

– Я… – начал я.

Две правды встали друг напротив друга.

«Он мой друг».

«Он её ломает».

– Я не с ним, – сказал я. – Но я и не против неё.

Его глаза сузились.

– Это что за ответ? – спросил.

– Честный, – сказал я. – Я не могу делать вид, что не вижу, что ты делаешь с ней. И не могу сделать вид, что не помню, что ты делал для меня.

Он отступил на полшага.

Сжал челюсти.

– Присматривай за ней, – сказал, почти выплёвывая. – Если увидишь его рядом – сообщи. Этого достаточно.

Я кивнул. Не уверен, что правильно.

Когда он ушёл к раздевалке, я взял мяч и бросил его в кольцо.

Промазал.

В голове крутилось только одно:

«Если я молчу, когда вижу, как её толкают, – я на чьей стороне?»

17 октября. 16:10. Школа. Внутренний двор. Лукас

Дождь превратился в мелкую морось, но воздух всё ещё пах мокрым асфальтом и сыростью.

Я стоял под навесом, наблюдая, как по лужам бегут круги от редких капель.

Пальцы машинально перебирали молнию куртки.

– Ты выглядишь так, будто отменили премьеру, где ты должен был блеснуть, – сказала Виктория.

Я обернулся.

Она стояла в проёме двери, слегка приподняв подбородок.

Пальто подчёркивало тонкую талию, волосы лежали идеально, на губах – едва заметная помада.

– К счастью, я не актёр, – ответил я.

– Ошибаешься, – она вышла под навес, вставая рядом. – В этой школе все играют роли. Просто не все успевают прочитать свой сценарий.

Она на секунду посмотрела во двор, затем снова на меня.

– Новенький, который за две недели забрал у «короля» его место, – продолжила она. – Ты правда думаешь, что можешь стоять в стороне и делать вид, что тебе всё равно?

– Я умею делать вид, – сказал я.

– Я – тоже, – спокойно согласилась она. – Но я предпочитаю выбирать, перед кем.

Она чуть повернулась ко мне корпусом, опершись спиной о колонну.

– Ты неплохо вписался, Вейленд, – произнесла Виктория. – Слишком неплохо для того, кто «просто перевёлся».

Улыбнулась уголком губ.

– И да, мне интересно, что ты собираешься делать дальше.

Я молчал.

– Я провела год в Париже, – добавила она. – Там хотя бы честно говорят вслух, когда им кто‑то нравится.

Она слегка усмехнулась.

– Мне нравятся люди, из‑за которых в комнате меняется воздух.

– Это сейчас признание или просто оценка обстановки? – спросил я.

– Назови как хочешь, – ответила она. – Суть одна: я хочу видеть тебя не издалека.

Она сделала полшага ближе.

– Скоро Хэллоуин, – напомнила Виктория. Вечеринка, маски, алкоголь, громкая музыка и толпа людей, которые отчаянно делают вид, что у них нет проблем.

Она посмотрела прямо в глаза.

– Приходи со мной, Лукас, – сказала она. – Не как чей‑то случайный спутник и не как «новенький», на которого тычут пальцем.

Пауза.

– А как тот, чьё появление все будут учитывать, даже если делают вид, что нет.

– Уверена, что хочешь этого? – уточнил я.

– Абсолютно, – ответила она. – Я люблю эффектные входы. И правильных людей рядом в такие моменты.

Её голос стал чуть мягче.

– И да, ты мне нравишься. Хотя я прекрасно понимаю, что это очень плохая идея.

Она шагнула ещё ближе. Между нами почти не осталось воздуха.

– Не заставляй меня выбирать кого‑то попроще, – негромко добавила она. – Я слишком давно умею отличать тех, кто реально влияет на расстановку сил, от тех, кто просто шумит.

Я коротко кивнул.

– На вечеринке, – сказал я. – Хорошо.

– Вот, – произнесла она так, будто только что закрыла крупную сделку. – Это уже звучит лучше.

Она развернулась, направляясь к двери тем же уверенным шагом.

Я смотрел ей вслед, чувствуя не романтический подъём, а знакомое напряжение перед очередной партией.

Она хотела громкий вход.

Мне нужен был повод и прикрытие.

А между этим где‑то уже стояла Эмили, которая ещё не знала, что Хэллоуин станет очередной точкой невозврата.

17 октября. 19:00. Дом Эмили. Эмили

Дом встретил тишиной и запахом лекарств.

Мама сидела на кухне, бледная и уставшая. Её движения были осторожными, словно любое резкое движение могло разрушить хрупкий баланс здоровья.

Кожа стала ещё бледнее, чем вчера. Пальцы подрагивали, когда она подносила стакан ко рту.

– Давление опять шалит, – сказала она, устало улыбаясь. – Уже сбилась, какой день.

Я налила ей воды, достала таблетки, поставила рядом.

Она проглотила их, потом привычным жестом задвинула в ящик шприц и упаковку ампул.

Рука дрогнула. Совсем немного, но для медсестры с двадцатилетним стажем – слишком заметно.

– Мам, – позвала я. – Ты точно всё говоришь врачу?

Я посмотрела на неё.

– Все симптомы?

Она застыла на секунду. Эта секунда длится гораздо дольше, чем должна.

– Конечно, – ответила. – Глупости не говори.

Попыталась улыбнуться.

– Новый препарат назначили, вот и приходится совмещать уколы и таблетки.

Она быстро подбросила мяч обратно:

– Лучше скажи, как ты. Выглядишь уставшей.

Классика.

Когда разговор подходит слишком близко к ней, она возвращает его ко мне.

– У меня всё нормально, – сказала я. – Правда.

Она кивнула.

Но я видела: не верит.

Как и я ей.

Мы разошлись по комнатам, каждая со своей ложью.

Её – про болезнь.

Моя – про всё остальное.

В своей комнате я села за стол, открыла ноутбук и создала новый документ.

E.L. Grey – «Пепел и пламя».

Она стояла у окна и слушала, как дождь бьётся о стекло, будто прошлое ломится в дом и требует, чтобы его впустили.

Сегодня она решила встретиться не с ним и не с любовью.

С собой.

С той, которой боится стать.

Свобода иногда начинается не с побега, а с того самого шага, от которого ты всегда отступала.

Ей было страшно. Но страшнее было жить дальше по старым правилам.

Любовь – это не когда тебя спасают.

Любовь – это когда тебя видят. Даже тогда, когда ты сама на себя не смотришь.

Я перечитала текст.

Сохранила. Закрыла документ.

В груди было странное волнение.

Сердце билось чаще.

«Я не жертва», подумала я.

«Я хочу быть настоящей».

17 октября. 20:10. Дом Кейт. Кейт

Я сидела на кровати, разложив вокруг себя тетради, и в десятый раз за вечер посмотрела на телефон.

Кейт: Ты жива?

Кейт: И не пиши сейчас своё любимое «всё нормально».

Кейт: Эм, ответь, пожалуйста.

Телефон наконец завибрировал.

Эмили: Я дома. Устала. Не хочу говорить.

Кейт: Ок. Но это не отменяет того, что я видела, что было у выхода.

Кейт: Если он к тебе полезет ещё раз – я реально приду с битой.

Эмили: Не надо. Просто… давай без вопросов сегодня.

Кейт: Ладно. Сегодня – без вопросов. Завтра – с правдой.

Я положила телефон рядом.

Когда Эмили пишет «без вопросов», это её способ сказать: «я держусь из последних сил, просто побудь рядом молча».

17 октября. 23:00. SMS-переписка.

Эмили: Я приду к тебе сегодня ночью. Будь дома.

Лукас: Буду.

Я стояла перед зеркалом, вцепившись в край раковины так, что суставы побелели.

Лицо в отражении выглядело чужим:

слишком взрослым для школьницы и слишком уставшим для человека, которому нет двадцати.

На щеке всё ещё угадывался жёлтый след от старого удара Дилана.

На запястье – лёгкое покраснение от сегодняшней хватки.

«Вот она, я», подумала я.

«Набор синяков, страхов и чужих решений».

И где‑то рядом в голове вспыхнуло другое:

«И всё равно – это моё тело. Моя жизнь. Не их».

В животе неприятно тянуло – смесь тревоги и ожидания.

Сердце стучало так громко, что казалось, его слышит весь дом.

– Ты с ума сошла, – прошептала я своему отражению. – Ты правда собираешься к нему идти.

Внутренний голос Дилана язвительно отозвался:

«Конечно. Ты не можешь жить без того, чтобы кто‑то командовал тобой».

Другой, новый голос – тихий, но упрямый – возразил:

«Я иду не к нему. Я иду к себе. К той, которая делает выбор, даже если он её пугает».

Эти два голоса спорили, пока я снимала домашнюю одежду и надевала чёрное платье.

Один кричал, что это ошибка.

Второй напоминал, что жить по чужим правилам – тоже ошибка, просто более привычная.

Я провела пальцами по ткани, которая обтянула плечи и талию.

«Я всё ещё боюсь, – честно призналась себе. – Но меня больше пугает мысль, что я так и проживу жизнь, ни разу не сказав «да» сама».

И именно с этим страхом – не быть собой, а не с тем, что может случиться у его стены – я вышла в ночь.

17 октября. 23:30. Парк. Лукас.

По дороге домой я получил звонок от Мартина.

– Что нового? – спросил он.

– Дилан начал срываться, – сказал я. – Сегодня при всех толкнул Эмили. Она упала. Встала. Сказала ему, что он уже ничего в ней не может сломать.

На том конце повисла пауза.

Начинает работать, – наконец сказал он. – Но помни: цель – не его разрушение. Цель – чтобы ты не разрушил себя вместе с ним.

Я усмехнулся.

– Для этого, возможно, уже поздно.

Перед глазами мелькнуло лицо Софии, сидящей на полу своей комнаты с телефоном в руках и пустыми глазами.

«Пусть он заплатит, Лукас. Но не становись им».

– Ты слишком далеко зашёл, – продолжил Мартин. – Но линия всё ещё есть. Не переступай её.

– Посмотрим, – сказал я.

Мы попрощались.

Я убрал телефон в карман и ускорил шаг.

Дождь стучал по капюшону.

Мне казалось, что время тоже ускорилось.

Впереди был дом, собственная тень – и то, чего я не планировал.

Её.

17 октября. 23:47. Дом Лукаса. Эмили.

Дождь к этому моменту уже не капал – лил.

Дом Вейлендов светился изнутри тёплым электрическим светом, как аквариум, в котором живут другие, более правильные люди.

Дверь открылась, и на секунду мне показалось, что дом просто выдохнул тёплый воздух мне навстречу.

Он стоял в дверях в простой тёмной футболке и джоггерах.

Я – вся в мокром, в чёрном платье, которое прилипло к коже, обозначая каждую линию тела.

Между нами – порог.

– Ты промокла, – сказал он.

– Я могла не приходить, – ответила я. – Но пришла.

Он молчал долю секунды, потом отступил в сторону, освобождая проход.

– Заходи.

Я вошла.

Сняла куртку, повесила на крючок. Вода капала с платья на пол, оставляя тёмные пятна.

Мы оказались в гостиной.

Там было тихо. Чуть слышно гудел холодильник.

За окном шумел дождь.

Я остановилась посреди комнаты, он – напротив.

Между нами – всего несколько шагов, но казалось, что мы стоим на краях пропасти.

– Почему ты здесь? – спросил он.

Я сжала пальцы, почувствовав, как влажная ткань платья холодит кожу.

– Потому что я устала, – сказала я. – Устала быть только тем, что со мной сделали.

Вдох.

– И потому что не хочу, чтобы мой первый настоящий выбор был за кем‑то, кроме меня.

Он всматривался в моё лицо, словно проверял, нет ли там привычного «спаси меня».

– Я не тот, кто даёт правильные ответы, – произнёс он. – Я делаю только хуже.

– Зато это твои решения, – ответила я. – А не чужие.

Я прислонилась спиной к стене, ощущая её холод.

– Сегодня я хочу, чтобы это был мой выбор. Даже если он неправильный.

Он медленно подошёл ближе.

Его рука обвила талию, аккуратно притянула ближе.

Между нами больше не было пространства.

Я ощущала каждую грань – его рёбра под тканью, тепло груди, напряжение мышц. Его дыхание обжигало мою щёку.

На секунду старое тело включилось по привычке.

Мышцы плеч дёрнулись, как всегда, когда кто‑то приближался слишком близко.

Страх поднялся где‑то из живота, ледяной волной прошёлся по спине.

Он почувствовал.

Отстранился так резко, будто обжёгся.

– Не надо так больше делать, – выдохнул он, и голос прозвучал хриплее, чем должен был.

Я моргнула, пытаясь поймать воздух.

– Прости… – слова сами сорвались. – Забудь.

Он слишком долго молчал, прежде чем заговорить снова. Смотрел куда‑то мне за плечо, но взгляд раз за разом словно цеплялся за мои губы.

– Это всё часть плана, помнишь? – сказал он наконец, будто повторял заученный текст. – Ты мне нужна в роли, а не…

Он не договорил. Челюсть дёрнулась, пальцы на моей талии чуть сильнее сжались – и тут же отпустили.

Он шагнул назад, провёл ладонью по шее, будто ему вдруг стало жарко, хотя в комнате было не душно.

– Мы не… – он запнулся, – мы не про это. Мы – про договор.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.

– Поняла.

Мы разошлись к разным концам комнаты, будто нас оттащили невидимые руки.

Он делал вид, что занят телефоном, я – что рассматриваю узор на ковре.

«Он пытается говорить так, будто ему всё равно, – подумала я. – Но голос предал его лучше любых слов».

18 октября. 00:30. Дом Лукаса. Лукас

Дверь за ней закрылась.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Или как точка в конце предложения, которое я сам себе долго навязывал.

Я стоял в прихожей, глядя на мокрый след от её обуви и на стену, к которой несколько минут назад прижимал её сам.

Ударил кулаком в эту же стену.

Раз. Ещё.

Штукатурка посыпалась, кожа на костяшках треснула. Боль пришла позже, чем злость.

«Не надо так больше делать», – эхом отозвались мои собственные слова.

Ложь.

Хотел – ещё. Сильнее всего меня бесило именно это.

Я опустился на пол, прислонился спиной к стене, туда, где только что была она.

Я приехал сюда, чтобы разрушить Дилана.

Чтобы вернуть Софии хоть какое‑то чувство справедливости.

Чтобы доказать себе, что я контролирую игру.

В этот план не входило, что я буду стоять посреди гостиной и вспоминать, как дрожали её плечи, когда она всё равно тянулась ко мне ближе.

«Она часть плана, – упрямо повторил я мысленно. – Инструмент. Роль».

С каждым повторением слова звенели всё фальшивее.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я поднялся, взял его.

Эмили: Я живая.

Без смайликов, без объяснений. Просто факт.

Я слишком долго смотрел на эти два слова.

Облегчение поднялось так резко, что захотелось снова ударить кулаком в стену – уже за то, что мне не должно быть ТАК важно, жива ли девочка, которую я сам втянул в эту историю.

Пальцы набрали:

«Хорошо».

Я стёр.

«Так и должно быть».

Стёр.

«Мне плевать».

Стёр быстрее, чем написал.

Любая фраза казалась либо слишком холодной, либо слишком тёплой.

В итоге я не написал ничего.

Просто положил телефон экраном вниз и провёл ладонью по лицу.

«Это должно было быть просто, – признал я себе в темноте. – Это всегда было просто. До неё».

18 октября. 00:45. Комната Эмили. Эмили

Горячая вода смыла дождь, его запах, чужой дом.

Не смыла только то, как он отстранился и сказал:

«Не надо так больше делать».

Я сидела за столом в пижаме, уставившись в пустой документ.

Тело было целым – но внутри всё всё равно болело.

Во мне жило сразу две Эмили.

Одна – привычная: та, которой говорят, что она «перегнула», «сама виновата», «слишком многого хочет». Та, что слышит «это всё часть плана» и автоматически стягивается внутрь, как улитка в раковину.

Другая – сегодняшняя.

Та, что сама постучала в его дверь.

Сама встала к стене.

Сама потянулась первой и не умерла от этого.

Первая шептала:

«Он сказал, что это ничего не значит. Ты опять сделала из себя дураку. Ты снова инструмент».

Вторая отвечала:

«Да, ему проще спрятаться за планом. Но поцелуй был. И решение было твоим. Не потому, что тебя заставили, а потому, что ты впервые рискнула сказать «хочу» вслух».

От этой мысли хотелось одновременно рыдать и смеяться.

Я открыла документ и начала писать не для кого‑то, а для себя.

Каждая фраза была попыткой зафиксировать:

у стены я была не той девочкой, которую прижимали без спроса.

Я сама шагнула вперёд.

И да, меня ранили словами после.

Но между толчком к шкафчикам и его «не надо так» была секунда, когда я чувствовала только своё «да».

«Если завтра он скажет, что всё это ничего не значило, – подумала я, глядя в потолок, – мне будет больно.

Но ещё больнее будет сделать вид, что для меня это тоже было «ничего»».

И с этой мыслью я всё равно не пожалела, что поцеловала его первой.

18 октября. 01:00. Комната Лукаса. Лукас

Я ещё сидел на полу, опершись спиной о стену, когда телефон снова завибрировал.

Не Эмили.

Виктория: Угадай, кто замёрз ради репетиции и требует моральной компенсации?

Виктория: Не говори, что ты уже спишь, старик.

Я усмехнулся.

Её сообщение было как шумный фон – яркий, громкий, удобный.

«Переключись», – сказала та часть меня, которая помнила, зачем я вообще здесь.

Перед глазами на секунду всплыло лицо Дилана, когда он смотрел на Викторию в школьном дворе.

Не как на «ещё одну девчонку».

Как на что‑то, к чему он привык относиться как к своему.

Если я хотел отнять у него всё, что ему дорого, логичнее всего было начать с того, на кого он смотрел так.

Эмили прежде не входила в эту категорию.

Она была схемой, рычагом.

До того момента, пока я не почувствовал, как у меня внутри что‑то проваливается от одного её «я живая» и от тепла её губ.

«Тебе показалось, – жёстко сказал себе. – Это всего лишь адреналин. Игру нельзя путать с реальностью».

Пальцы сами набрали:

Лукас: Завтра. Кино.

Лукас: 17:00 у входа.

Пауза длилась пару секунд.

Виктория: Ого. Настоящее приглашение, а не «заскочим по пути»?

Виктория: Ладно, уговорил. Постараюсь выглядеть прилично.

Я глянул на свои костяшки пальцев – кожа содрана, кровь подсохла тонкой коркой.