Сама себе фея

– Душа моя, поедем? – Саша подошёл к жене, которая, пританцовывая, руками «резала» туман, пытаясь захватить его в ладони.

– Да, солнышко, конечно, поехали.

Они стояли посреди трассы, обнявшись, окутанные вуалью тумана в безмятежной тишине непроглядной ночи. Два сердца стучали в такт, отбивая бессмертный ритм любви друг к другу, любви к ним всего Мира. Эти двое жили по любви и велению сердец, никогда не повышая друг на друга голос, часто удивляя чем-то самым обыденным, а там, где, казалось, они уже знали друг о друге всё, всплывало что-то новое и приятное.

Ни одной машины. Тишина. Только проглядывали тёмные деревья из осенней лесополосы и бесконечно змеился густой, сказочный туман.

Всесезонка, трасса и Мария (2010 год, начало зимы)

Маша еле ползла по трассе – было очень скользко. Не спасала даже шипованная резина, и порой приходилось ползти со скоростью двадцать километров в час. Дороги не было – сплошной лёд. Она ехала из Белгорода, где в командировке работал муж Саша. Уже было десять вечера, она ехала пять часов, но не проехала даже половины пути. Маша ехала к бабушке в Ольховатку, где сейчас жила её семья, а Саша под Белгородом строил крупную птицефабрику. Маша отвозила и привозила мужа, так как за рулём ездила только она.

По дороге туда была жуткая метель, за внегом ничего не было видно. Маша любила любую погоду: радовалась метели, дождю, особенно – когда была за рулём. Для неё это было романтично, для неё это было необычно, она чувствовала комфорт и уют, так как чувствовала себя защищённой, пока снаружи бушевала непогода. Но сейчас она очень сильно устала.

Мама несколько раз звонила и спрашивала, когда она приедет домой, но женщина не знала, потому что невозможно было ехать быстро. Водители знают, что нельзя говорить о том, когда ты приедешь, пока в дороге, но звонки продолжались, и Машу это уже подбешивало.

На очередном подъёме её обогнала красивая иномарка. А на следующем спуске женщина увидела, как эта иномарка торчит багажником из кювета. Маруся остановилась, потому что всегда останавливалась, всегда предлагала свою помощь – по-другому она не могла. Припарковалась, спустилась по сугробам с обочины.

– Да вот, улетели, – молодой, красивый. Армянин, наверное.

– Да, я видела, как вы пролетели мимо меня. Какая у вас резина? – в темноте было плохо видно, но Марии показалось, что летняя.

– Всесезонка. У нас прекрасная резина, новая, только купили.

Маша подумала, что «оно и видно, какая она новая и прекрасная». Достала толстую верёвку, которая лежала у неё в багажнике вместо троса, привязала к фаркопу, дёрнула. Слегка помятая красная иномарка стала на дорогу.

Машин на трассе не было вообще. Все, наверное, пережидали погодный апокалипсис дома или остановились где-то, как это делают разумные водители. Но разумным водителем Маруся станет ещё нескоро.

Обменялись телефонами, верёвку ребятам оставила – с их супер-резиной им нужнее… Поехала дальше. Через пару недель они ехали мимо Ольховатку и завезли верёвку. Потом нашли друг друга в Одноклассниках и очень долго переписывались. Маша не помнила имя того молодого человека, но из публикаций в соцсети знала, что у него родились две дочурки. Много лет потом они слали друг другу подарки на Новый год.

У Марии много было таких приключений на трассе. Был период, когда она за месяц наматывала по три-четыре тысячи километров за рулём, а то и больше, притягивая к себе множество трудностей или помогая в непростых ситуациях другим водителям. Высшие силы были всегда рядом серьезных аварий с Машей не случалось.

Боль (2011 год)

Манюня выросла с бабушкой и дедушкой. Дедушка умер, когда девочке было тринадцать. Бабушка умерла, когда Марусе был почти тридцать один. В жизни Марии было два периода, на которые она оглядывалась и вздрагивала. Пожара среди них не было. Пожар они проживали с Сашей вдвоём. Делили боль и страх, которые ледяной липкой и вязкой субстанцией окутывали их первые два месяца. Кто-то брал на себя больше, кто-то меньше – так, опираясь только друг на друга, поскольку внутренняя опора тогда была утеряна, они прожили вместе эти тяжёлые дни.

 Но те первые два периода Маша проходила сама.

Первый – бабушкин уход. Бабушка уснула вечером, а ночью ушла. Маруся садилась у кровати, пока бабушка была жива, брала тёплую родную ладонь и клала себе на голову. Или гладила сама себя рукой бабушки. Разговаривала. Обо всём. Потом целовала красивые длинные пальцы и клала на место, как ей казалось комфортным. Она знала, что больше бабушка не откроет глаза и не придёт в себя. Так она дарила себе последнюю ласку и нежность от самого родного человека много раз за тот день.

Маруся не плакала. Рядом были дядя Витя и мама. Дети у бабушки родились от разных мужей. И всё бы ничего, но не сумела Анастасия Григорьевна научить их любить друг друга больше жизни, знать, что они – одна кровь, и что вместе они – великая сила.

 Поздним вечером бабушка вдруг начала глубоко и часто дышать. Дети сели рядом и взяли её за руки – Мария попросила их об этом. Бабушка глубоко вздохнула и затихла. Всё. Маша почувствовала, как внутри открывается чёрная воронка и, увеличиваясь в размерах, поглощает способность чувствовать. Чёрная дыра в оболочке человека – так ощущала себя женщина.

Тогда Маша ещё не вспомнила всё, что знала, и было ей тяжело, как обычному человеку. Вдруг бабушка снова вздохнула. Надежда промелькнула так вскользь, будто оступилась и не туда заглянула. Ведь понимаешь, что так не бывает, но мозг, защищаясь от боли, немножко надеется. Ещё один вздох. Теперь точно: всё.

 Пришёл Лёшка, участковый, спрашивал, писал, смотрел сочувственно. Марии необходимо было с кем-то поделиться. Показать свою страшную дыру и, хотя бы, услышать обыкновенные ничего не значащие звуки. Может, слова, которые просто вылетят изо рта и на секунды уменьшат размеры её ужаса.

 Доверительных отношений у неё ни с бабушкой, ни с мамой никогда не было. Многие говорят, что так было у всех, это нормально, и не стоит заострять на этом внимание. Но у тех, кто так говорит, вся жизнь – показатель того, как жить не надо. Маша никогда не спорит с ними. Это люди с поломанными настройками из детства. Сейчас, имея детей, из которых двое – совсем взрослые, Мария понимала, что это совсем не нормально. Это огромный отрезок её жизни, в котором закладывалось её будущее. Меж мамой и ребёнком должны быть очень, очень доверительные отношения. Беспредельное тепло и нежность. Вселенская забота и любовь. Лишённая этого в детстве, Маруся не обозлилась, не ожесточилась, а сама стала источником любви и нежности. Став мамой, она старалась ничего не упускать и любить своих детей, насколько возможно сильно, но без вреда для них. Она научилась взращивать любовь в каждом миллиметре семьи, в дыхании каждого. Маша любила сама и опыляла любовью всё вокруг.

 Бабушку Манюня любила очень сильно. Бабушка была мудрая, добрая и строгая одновременно. Следила за новостями, лунным календарём, любила читать и записывать цитаты. Вкусно готовила, но след войны не давал беспредельно баловать родных. Не сидела в тылу, пробиралась фельдъегерем под пулями – чего только не пережила эта отважная, но при этом очень ранимая и беззащитная женщина за пять лет войны.

Чистота у неё была везде: в каждой комнате, на каждом сантиметре огорода, двора, летней кухни, в сарае, погребе, за двором – везде порядок. Анастасию Григорьевну знали и уважали в обществе. Должность главного бухгалтера централизованной бухгалтерии района накладывала и ответственность, и известность.

 Слёзы лились у Маши, но без воплей. Своё горе одиночества она запихнула в чёрную дыру внутри себя, а та благодарно проглотила, хищно облизнувшись.

 Ночь без сна. Вторая. Третьи сутки. Похороны. Гроб в землю, сверху землю – опа, как и не было никого. А ведь только позавчера бабушка ела борщ, что сварила внучка, и шутила, что наелась, как перед смертью. У Маруси теперь была чёткая граница её чёрной дыры. Чёрный платок женщина свернула шарфиком и повязала вокруг головы. Жара стояла невыносимая. «Лада», её любимый серебристый универсал, сломался, и как ехать домой, Маша не знала. На холостых машина глохла, кипела и что-то ещё невообразимое творилось с автоматикой. Казалось, что она сломалась вся и сразу. А сегодня вечером надо было ложиться в больницу на плановую операцию с Антоном. Не ехать нельзя. Привычное состояние – постоянное преодоление на стадии выживания.

 На поминки Мария не осталась. Если поест – уснёт, и неизвестно, насколько. Мама насобирала продуктов, поцеловала, обняла и перекрестила в дорогу.

 Дома ждал Саша, который отпросился из больницы, чтобы побыть с детьми. Ему сделали операцию на ноге: хронический остеомиелит – это когда сверху ударился, а внутри тихо и безболезненно сгнивает кость. Врачи резали, чистили и матерились, отпуская домой. Мама звонила знакомому на скорой – приезжали, делали перевязку, пока Маша была далеко.

 Не проехав и двадцати километров, Маруся поняла, что ехать очень тяжело, и вообще непонятно, как. За рулём она постоянно засыпала. Курила не переставая, чтобы не уснуть. Пыталась остановиться и поспать, но в закрытых глазах крутилось кино: гроб в землю, сверху земля – и эта карусель неслась перед глазами нескончаемо.

Сейчас Мария Александровна обязательно бы поела и поспала пару-тройку часов перед поездкой, но тогда она жила на разрыв жил, сама себе создавая невыносимые условия, в которых, находясь в состоянии жертвы, она преодолевала и побеждала.

 Примерно через семьдесят километров от Ольховатки на обочине голосовали мужчина и женщина. Маша решила подобрать их. Она всегда останавливалась, но сейчас – не без умысла. Женщина остановилась уже раз пять, поливала себя водой, приседала, бегала вокруг машины, но ничего не помогало – она постоянно засыпала.

Это были муж и жена. Им нужно было до Воронежа. «Повезло из разряда «так не бывает», – обрадовалась Маруся.

– Только одно условие: не давайте мне спать, прямо тормошите, пожалуйста, – попросила она, щурясь воспалёнными глазами. В них, казалось, кто-то насыпал песка с мелким стеклом. Больно смотреть, больно моргать и больно закрывать веки, но через несколько секунд темноты они успокаивались, и было очень хорошо.

– Не спи, – мужчина тормошил её за плечо. Он сел вперёд. Женщина выглядела немного испуганной, но её муж понял, что хрупкой зарёванной девчонке за рулём нужна помощь, и без них она не справится. Он подавал зажигалку, открывал минералку и будил постоянно отключающуюся за рулём Машу.

 Когда доехали до Машмета, она никаких денег с пассажиров не взяла. Она в принципе не брала денег, когда подбирала людей на трассе, но кто знает – эти двое, скорее всего, вообще ей жизнь спасли.

 Зашла домой. Дети кинулись обрадованно обнимать. Саша тоже прискакал на одной ноге. Был немного подшофе. Маша села в ванну. Струи воды смешивались со слезами, стекали ручейками и смывали не только пыль, но и усталость. Частично она осознавала, что долго так не протянет. Чёрная дыра внутри удивилась. Неожиданно ей пришлось немного подвинуться, немного сжаться и уменьшиться. Внутрь зашли разноцветные заботы о муже, детях. Позвонить бабушке, что доехала… Но бабушки больше нет. Дыра злорадно оскалилась.

 Бабушки больше нет, дома родительского больше нет. Бабушка являлась олицетворением дома, ушла бабушка – исчез дом. Бездушные стены не имели значения для Маруси. Бабушка была душой и дыханием дома. После смерти право дышать им она не передала никому, поступив абсолютно не мудро. Нет бабушки – нет дома: Маша замкнула эту дверь и выкинула ключик навсегда. Теперь у неё не будет страданий, что ни случись с домом. Всё его тепло и все воспоминания остались в сердце без привязки к месту. Так удобно: когда надо, достаёшь нужный файл из памяти и перебираешь.

Маша так думала и о людях, которые ушли на небеса. Этих показательныех уборок на кладбище и украшения могил раз в год перед Пасхой она не понимала. А что люди скажут? Она ездила на кладбище к бабушке и дедушке. Создала целую традицию на Вербное воскресенье – наполнила его своим смыслом. Она знала, что на кладбище лежит мёртвая плоть, и не больше. Там никто никого не ждал. Души людей там не жили, хотя какая-то энергия присутствовала однозначно.

Маша положила душ на голову, сделала воду прохладнее. Когда умер дедушка, она ходила к нему ежедневно после похорон. Но однажды, в прекрасный и яркий солнечный день, открывая кладбищенскую калитку, она вдруг испытала приступ ужаса. Она слышала птиц, проезжающие машины за спиной, слышала, как матерятся работники автобазы рядом – всё так обычно, но совсем рядом присутствовала ледяная пелена невероятного страха. Почти физически она ощутила, как по телу под одеждой ползёт что-то липкое и жуткое. Манюня была не из пугливых. Сделала шаг, но почувствовала, что становится трудно дышать. Попятилась, вышла из калитки – и всё тут же стало хорошо.

Больше девочка не ходила каждый день на кладбище. Дедушка снился ей каждую ночь, каждый раз по-разному, но в конце обязательно – тепло объятий. Ещё тогда она поняла: чтобы общаться с умершими, не обязательно ходить на погост.

 Теперь они, наверное, вместе. Бабушка и дедушка. Бабушка, дедушка и Саша. Саша – это был первый муж бабушки и, как теперь понимала Маруся, это была самая главная любовь в её жизни. Перебирая файлы с рассказами, фразы, которые обронили невзначай, но которые имели огромное значение своим смыслом, Маша понимала, как сильно любила бабушка первого мужа, и насколько просто сошлась с дедушкой. Потому что дедушка пришёл просить руки, а её мама сказала, что надо выходить замуж. Но при этом в сердце жила-была только одна сильная и искренняя любовь – к Саше. Саша погиб на операционном столе во время войны. Маруся знала – всё было так, как нужно, и благодаря безвольному и безропотному послушанию по умолчанию перед родителями в те времена, появилась и её мама и, собственно, она.

Но как это – жить всегда в сердце с одним, а хлеб, заботы и радости делить с другим? Может, потому и не проявляла бабушка эмоций и чувств? Страшно: одного любила, он ушёл. А как будет теперь, если буду любить? Страшно.

 Маше стало холодно. Она сделала воду горячее, намылила мочалку и начала тереть себя со злостью. На кого злилась – непонятно, скорее всего, от общего своего бессилия перед всей ситуацией. Невыносимо жалко было, что осталась без бабушки. Без того места, где становилось тепло и бестревожно. Плачут ведь не по умершим, плачут по себе, оставшейся здесь без того, кто ушёл. Без тех чувств и эмоций, что давало общение. Без тепла объятий, которые не сможет дать никто, кроме неё. Почему-то рисовалась картинка: бабушка сидит на стуле в зале возле серванта, а Манюня – рядом на полу, положив голову ей на колени. Бабушка гладит её по голове, как она это делала в последний день её на земле. Ещё вчера. Женщина расплакалась. Чёрная дыра внутри радостно расширилась.

Со временем Маруся научится управлять размерами этой боли внутри себя. Станет наполнять её тёплыми воспоминаниями с любовью —тогда дыра будет сжиматься и больно пульсировать, но жрать изнутри человека ей уже не удастся.

Маруся и шашечки (2011 год)

Маша уложила детей, выпила большую чашку кофе, выкуривая сигарету за сигаретой, прошлась ещё раз по двухкомнатной съёмной квартире. Поцеловала сначала годовалого Антошу, потом тихонько стала на стул и поцеловала свою единственную дочурку, девятилетнюю Дашеньку, спящую на втором ярусе кровати. Внизу спал десятилетний Георгий, она тихонько поцеловала и его. Зашла ещё раз к Антошке, вздохнула, замкнула квартиру и вышла в ночь. Женщина завела свою серебристую «Ладу» и достала из багажника «шашечки». Машина стояла в торце дома, откуда виден был балкон на четвёртом этаже. Там висели детские вещи на верёвках по порядку: от большего к меньшему. У Маши тоскливо засосало под ложечкой: так хотелось лечь спать с детками.

Сегодня она приняла решение идти таксовать и съездила на рынок за жёлто-чёрными шашечками на крышу, чтобы было понятно, что её машина – это такси.

Саша лежал в больнице. Хронический остеомиелит у него был с детства. Левая нога, большой палец – начало. Нельзя ударять и никак травмировать, иначе внутри начинает гнить кость, ничем не выдавая этого процесса снаружи.

Последние недели Саша пил запоями. Не работал, мог вытащить и продать что-то из дома, чтобы было на что выпить. Денег не было платить коммунальные платежи, нечем было платить за аренду квартиры, да и на еду уже не было. Когда муж пил, Маша не пускала его домой и вызывала милицию. Те забирали его на сутки, потом выпускали, и так по кругу.

Нет, Саша не был буйным. Не ругался, не распускал рук, не кричал. Просто напивался до состояния, когда не держат ноги, и валился спать. Маша тогда впервые выбрала себя и теперь удаляла его из квартиры единственно доступным в её понимании образом просто из нежелания дышать перегаром.

Идти её мужу было некуда. Родители умерли, квартира в Луганске продана, ни братьев, ни сестёр. У него была только она и дети, но это богатство не ценилось по умолчанию. Маруся этого долго не понимала.

Ещё за пять лет до появления Антона повесился младший брат Саши. Кто-то скажет, что больная, мол, родила третьего. Но Антон родился вопреки всему, хотя Маша пила противозачаточные таблетки.

После трагедии с братом её муж впервые ушёл в запой. Это было очень тяжёлое время. Она сама невыносимо переживала ситуацию, которая не могла вместиться в голове и разрывала мозг своей несуразностью, возмутительностью и невероятной силы болью. Маша оправдывала мужа, что это нормально – так переживать и пить, ведь горе-то какое! Но проходило время, и женщине надоело скакать одной с детьми и ждать нового подвоха от мужа.

Что делать, она не знала. Алкоголики – очень хитрые и изощрённые люди, которые никогда не признаются, что они алкоголики. Спустя годы, Мария понимала, что тогда она сама допустила невыносимый хаос в их жизни. Женщина всегда отличалась мудростью – никого не винить ни в чём. Она ещё не умела брать на себя ответственность в истинном понимании этого выражения, но и не перекладывала никогда её на других. Действовала, исходя из базовых настроек. Ей в голову не могло прийти, что настройки можно изменить, дверь не одна и выход можно найти, действуя иначе.

Снять другую квартиру Маруся не могла: не было денег. Здесь хозяйка знала её давно и шла на уступки. Возможность оплаты частями – это был главный плюс. Выгнать Сашу тоже не представлялось возможным: он шёл, плёлся или полз всегда домой. На тот момент Маша не видела выхода из этого замкнутого круга. Работать в каком-то постоянном графике она не могла, так как детки были маленькие и не с кем было их оставить.

Так она ушла в такси. Иногда возвращалась без денег, но живая, за что была безмерно благодарна Творцу. Но чаще она возвращалась с деньгами – уставшая, спавшая по два-три часа в сутки. Она вытащила тогда семью из финансовой ямы.

А ещё она верила и любила. Верила в мужа. Верила, что он перестанет пить и у них опять будет прекрасная семья. Когда Саша не пил, это был самый лучший мужчина на свете. Лучший отец и муж. Она желала бы каждой женщине такого мужа. Вера её не подвела. Случилось. На восемь лет.

Для Марии семья всегда была самым главным в жизни. Выросшая с бабушкой и дедушкой и, как каждый ребёнок, мечтающая о папе и маме, она создавала свой идеальный маленький мир всеми силами, как могла. Каждого наполняла своей любовью, которой у неё было много внутри. Она свято верила, что её любовь может абсолютно всё, а значит, и Саша рано или поздно изменится.

Она его не переделывала, не пыталась изменить, просто любила и верила, отдавая всю свою душу, часто не оставляя ничего для себя. Всё отдавала детям и мужу. Ей бывало невыносимо тяжело, но женщина никогда не сдавалась. Плакала, чтобы никто не видел. Ездила в лес и орала сквозь рыдания, как раненый зверь – и отпускало. Потом слушала мантры и успокаивалась.

Руль спасал. За рулём она расслаблялась и ни о чём не думала. Душа улетала в свободном и счастливом полёте. Ей было хорошо, свободно, снова появлялись силы любить эту жизнь, родных и всех, кто был рядом.

Маруся и интуиция (2011 год)

Маруся уложила детей, выпила чашку кофе величиной с гранёный стакан, ещё и кипяточка долила несколько раз. Кофе был дерьмовый, растворимый, из самых дешёвых. Зато сигареты нормальные. Пять сигарет с такой безмерной чашкой кофе – самое то. Прикинув, посчитав и взвесив все ЗА и ПРОТИВ, Манюня взяла ключи и пошла таксовать.

Она купила шашечки, хотя знала, что гаишники стали штрафовать неофициалов. Звучит-то как! А она ведь только на жизнь за ночь еле накатывала. Максимум, если ночь хорошая, то на жизнь на пару дней.

Индикатор бензина стремительно понижался. Ровно на какой-нибудь один недалёкий заказ – и сразу надо будет заливать. У ДК Кирова вон рука, ага, нерусский… Та, какая разница! Но.

У Маруси была интуиция. Не то, чтобы прям как у тех просветлённых, о которых Маня тогда и не слыхала, но предчувствие беды всегда давало знать холодком в солнечном сплетении. Например, Сашу она находила в любом конце города с погрешностью в двадцать метров.

Вот и сейчас что-то стало Марии очень уж дискомфортно в своей родной машине. Захотелось остановиться, выскочить из авто и бежать.

– Там покажу, где остановиться.

Маня примерно знала, где это, но маршрут удлинялся, и конечный вариант ей совсем не нравился: частный сектор, окраина, там были только недострои и собаки.

На часах двадцать три с чем-то. На перекрёстке Димитрова с Ленинским проспектом стояли гайцы. Решительно развернувшись по обручевскому кольцу (недалеко от перекрёстка), Мария полетела к милиции.

Справа донеслось с акцентом:

– Ты куда это?

Гаишники уехали, но Манюня соображала в таких ситуациях невероятно быстро. Завернула налево, к таксистам. Чуть не въехала в задницу одному из тех, что кучками стояли на остановке. Остановилась с визгом шин и тучей пыли, испуганно взлетевшей вверх.

– Выходи, – сказала своему пассажиру, – мы никуда не поедем.

– Как это не поедем? Ты ох@@ла? А ну вези меня, куда сказал!

Машу окатило ледяной волной ужаса. Трясущимися руками она открыла дверь и, стараясь двигаться ровно, спокойно вышла. У машины уже собрались мужики, начали переходить с противоположной стороны таксисты. Самый огромный спросил:

– Проблемы?

Маша была на грани истерики, но произнесла очень ровно:

– Выходить не хочет.

Мужик подошёл к машине, открыл дверь.

– Выходим. Приехали.

– Я никуда не выйду. Пусть везёт.

Таксист повернулся к Марусе.

– Деньги брала?

– Нет.

– Она деньги брала у тебя? – уже пассажиру.

– Нет…

– Тогда выходи, или мы тебе поможем.

– Ах ты, сука русская! Если б ты меня довезла, я б тебя там и прирезал! Я б знаешь, что с тобой делал, тварь?

Лёгкий пинок под жопу прервал горячую эмоциональную речь и придал этому существу ускорения.

Машу просто подкидывало. Больше сдерживаться она не могла. Села в машину и завыла в голос. Мужики растерянно стояли вокруг и не знали, что делать. Кто-то из них сходил в Русап за кофе. Манюня благодарно приняла, выпила, крепко обняла мужчину и поехала.

Конечно, о дальнейшей работе не могло быть и речи. Маша ехала с выключенным радио и просто молча ревела. Слёзы текли двумя ручьями. Молилась, чтобы хватило бензина до дома. Прикидывала, где взять денег завтра на молоко Антоше, совсем не помнила, есть продукты или нет, как и с чем ехать к Саше в больницу. Доехать до дома, упасть, уснуть и забыть. Бензина хватило. Вселенная любила Марусю.

«Завтра будет новый день, и я обязательно что-то придумаю», —думала Маша, засыпая.

Необычные пассажиры Маруси (2011 год)

Маша приехала на заказ в своём районе, когда уже вечерело. Возле дома крутились старенькие наркоманы (так она называла наркоманов за тридцать). Встала у нужного подъезда и открыла книгу. Каждую свободную минутку она читала «Живые мысли» Анатолия Некрасова. Когда Маруся читала, то погружалась в книгу полностью, мир переставал для неё существовать.

В реальность вернул звонок от диспетчера: «Вы где есть? Клиент вас не видит». Маня покрутила головой – кроме наркоманов рядом никого не было.

– Это вы меня не видите? – вышла из машины.

– О-о-о, а ты – такси?

– Ну, не прям я, но я – водитель.

– А шашечки твои где?

Мария закатила глаза:

– Садитесь, ща будут!

Тому, кто сел спереди, Маша достала шашечки из-под сидения и вручила в руки. Сзади сел наркоман посвежее – в подоле футболки была кучка свежесорванных яблок.

Сосед Марии был «вмазан» просто в слюни. Он практически всё время втыкал, болтался, как осенний лист на ветру, и грозился разбить свой лоб о панель. Маня остановилась, вышла и пристегнула бедолагу.