Детство по цене щебня

Такси – старая, дребезжащая «Лада», в салоне которой пахло дешевым табаком и потертой, пыльной обивкой – везла его сквозь сумерки Златовежего. Александр прижался горячим лбом к холодному стеклу. Успокоение приходило медленно. Катя была права. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, глядя на город из окна, он видел именно то, о чем она кричала: дыру.

Мимо проплывали бурые остовы недостроенных зданий, заваленные обледенелым мусором, пустыри и тусклые, облупившиеся фасады хрущевок. Свет редких фонарей выхватывал из темноты сутулые фигуры прохожих в бесформенных шубах. Весь город казался огромным, медленно остывающим трупом.

Такси подпрыгивало на выбоинах, выхватывая светом фар остовы сугробов. За окном проплыла старая вывеска «ГАСТРОНОМ №3», выполненная из толстых стеклянных трубок. Половина букв давно перегорела, и в ночи тускло мигало лишь «…АСТРО…ОМ». Рядом, на стене хрущевки, всё еще держался огромный жестяной плакат с профилем Ленина, краска на котором облупилась, превратив лицо вождя в пугающую серую маску, изъеденную коррозией.

Была ещё одна вещь, которую Александр признал только сейчас, чувствуя, как внутри всё окончательно сводит.

Его отец, Ержан Каирович, тоже оказался прав с самого начала. Катя никогда не была ему женой. Она была красивым, безумно дорогим аксессуаром, который Александр скорее «приобрел», чем «завоевал». Она не стала его опорой в те дни, когда он терял бизнес, он не нашёл в ней утешения, когда умер отец. Всё это время она просто методично и профессионально сосала из него ресурсы: деньги, внимание, время, силы.

Их брак не просто трещал по швам – швы давно разошлись, обнажив пустоту. Катя любила его счета, его потенциал и его фамилию, но сам Александр – со всеми его сомнениями, страхами, болью и зависимостью – был ей не просто не нужен. Он был ей противен. Восемь лет жизни, тысячи общих планов, дочь – всё это обесценилось и поблекло с годами.

Александр посмотрел на свои руки – дрожат. В горле возник знакомый, тошнотворный зуд. Сухость, которую не могла утолить вода. Желание выпить вернулось с новой силой. Оно было не острым, а тупым и ноющим, как зубная боль. Внутри, где-то в самом темном углу сознания, зашевелился зверь. Алкоголь не предлагал решения – он предлагал тишину. Благословенную, ватную тишину, где голос Кати превратился бы в невнятный гул, а проблемы на заводе получали отсрочку ещё на какое-то время.

«Один глоток. Чтобы руки не дрожали», – шептал внутренний голос.

Александр сжал кулаки. Он вспомнил свой последний запой – ту серую липкую бездну, из которой он выбирался по капле, теряя остатки самоуважения.

Он заставил себя дышать глубоко и размеренно, вытесняя мысли о выпивке яростью. Это была сухая злоба на самого себя – за ту немощную, скулящую волю, что периодически сдавала позиции перед лицом уродливой зависимости. Винить в этом было некого. Нервное окружение, тяжелая работа, вечно меняющаяся и подкидывающая жестокие сюрпризы жизнь, в которой он смыслил как свинья в апельсинах – всё это было лишь удобными отговорками. Реальность была проста: он обычный ублюдок и слабак, который из-за ебаного бахвальства продал счастливые воспоминания дочери за бутылку помойного пойла.

Память, обостренная трезвостью, внезапно вышвырнула его в ту самую ночь.

Полтора года назад. Квартира в Москве. Александр помнил, как свет от уличного фонаря косо резал прихожую, и как он, не в силах даже поймать фокус, вусмерть пьяный ползал по дорогому паркету у Миланы под ногами. четырёхлетняя девочка смотрела на него так, словно перед ней был не любимый отец, а животное. А он хрипел, размазывая по лицу сопли вперемешку с перегаром, и изрыгал пьяные клятвы:

– Да я… я за свою девочку всех порву! Завтра… завтра, сука, татуировку набью с тигренком и твоим именем! Слышишь? На всю грудь! Моё ты солнышко… Иди сюда… обними папу!

Он помнил, как потянулся к ней, едва не рухнув лицом на пол, и как Милана вскрикнула, когда его тяжелая, пахнущая дрянным табаком ладонь коснулась её плечика. Она не просто плакала – она задыхалась от ужаса. А он продолжал скулить:

– Не плачь, Миланочка… Тигренок, папа же тебя любит… Тигренок…

Тогда на крики прибежала Катя. Она каким-то чудом выгнала Александра в подъезд, на мороз, и правильно сделала. Даже сейчас в такси его передернуло так, что по позвоночнику пробежал ледяной пот. Спустя полтора года всё равно было до тошноты, до рвотных спазмов противно вспоминать ту поганую ночь. Хотя, спустя время, именно такие мерзотные воспоминания, на удивление помогали держаться лучше любого куратора в рехабе, в котором Александр тоже успел побывать.

Когда машина затормозила у «Шахтера», Александр расплатился и вышел в ледяную сырость вечера. Он стоял перед входом в приличный классический ресторан – угрюмым зданием из темного камня, – и чувствовал странную, почти пугающую легкость вперемешку с методично нагнетающим ужасом. Сегодня ему больше не нужно было притворяться счастливым мужем. Впереди его ждала встреча с куда более серьёзным и опасным во всех смыслах оппонентом – Болонкой.

Внутри «Ангара» поражала тишиной. Раньше здесь, судя по всему, располагалось фойе ведомственного Дома Культуры. Дизайнеры постарались скрыть советское прошлое за белым сланцем и дубом, но здание сопротивлялось: под современным натяжным потолком всё еще угадывались очертания мощных кессонов, а массивные колонны, которые теперь называли «лофтовым бетоном», на самом деле были всё тем же сталинским гранитом, который помнил еще деда Александра.

Вокруг ресторана царила тишина, нарушаемая лишь далеким, едва уловимым гулом завода. Ели на парковке покачивались от ветра, бросая длинные, ломаные тени на припаркованные внедорожники.

Александр поправил лацканы своего пальто, чувствуя, как белозубые ветра покалывают кожу. Он выглядел безупречно – классический крой черного костюма из дорогой шерсти, пальто с иголочки, красный шелковый галстук, выверенная небрежность прически – светлые короткие волосы расчесаны на две стороны, уложены воском. Александр благоразумно приготовился к встрече за несколько часов перед ней, ещё до домашнего скандала. Он подумал, что, в общем-то, если и найдет Альбина, до чего докопаться, то уж точно не до его джентльменского внешнего вида.

Он вошел в парадную ресторана и посмотрел по сторонам. Тихо играла лёгкая музыка. Сидели всего несколько столиков – середина недели, как никак, хотя, по местным меркам заведение считалось элитным.

Альбина ждала его почти у самого входа. Она не снимала пальто – тяжелого, графитового цвета, с жесткими плечами, которые делали её силуэт еще более монолитным. В тусклом свете холла она сосредоточенно печатала что-то в телефоне, и блики от экрана подчеркивали рваные края шрама на её щеке, делая лицо похожим на застывшую маску из битого стекла.

Заметив Александра, Альбина без тени притворной радости или светского радушия коротко махнула ему рукой – жест, скорее приличествующий прорабу на объекте.

Когда Александр подошел ближе, молодая женщина медленно встала, убрала телефон в карман и сухо произнесла:

– Вечер добрый.

– Я пока не уверен. – так же безэмоционально ответил Александр. Последняя неделя выжала его досуха. Постоянное давление со стороны Кати – слова Богу Милана всего этого не видела, Светлана Борисовна забрала внучку к себе на несколько дней – и горы непонятных цифр в отчетах превратили его нервную систему в оголенный провод. Сил на лживую любезность больше не оставалось. Тем более, сейчас они были одни – вне зоны досягаемости общих знакомых, соболезнующих родственников и любопытных коллег. Здесь можно было не тратить время на формальности.

– Ну, да, – хмыкнула Альбина, окинув его оценивающим, почти ироничным взглядом. – Понимаю.

Она молча развернулась и направилась в глубь ресторана. Альбина привела его в обособленную от остального зала комнату для рандеву. Внутри преобладал камерный полумрак, пахло табаком и цветами с просторного подоконника. Стол скромно накрыт на две персоны: только приборы, кристально чистая вода и корзинка с хлебом. Никаких излишеств, подчеркивающих статус – только функциональность.

Альбина скинула пальто на спинку свободного стула, оставшись в строгом черном жакете. Она дождалась, пока Александр сядет напротив, и только тогда нарушила тишину:

– Ну что, Александр Ержанович, как ваши дела? Уже попривыкли к городу? Надеюсь, сервис в «Полярной звезде» не слишком травмирует вашу утонченную душу?

– Всё в порядке, Альбина Григорьевна. Терпимо, – Александр коротко кивнул, глядя на то, как вошедший официант бесшумно разливает воду по бокалам.

Воду. Александр задумался. А ведь из вредности Альбина могла попросить подать вино, хотя бы себе, как принято за деловым ужином, но не стала. Посчитала, что это будет слишком?

– Вот и славно. Златовежий, конечно, не Монте-Карло, но у нас есть свой шарм. Воздух чистый… если не дышать слишком глубоко. Ваш отец всегда говорил, что здесь человек проявляет свою истинную суть. Вы уже нашли свою? – её очаровательная улыбка таила за собой нечто зловещее.

– Ищу с фонарями. – ответил Александр скрестив руки на груди. Его скептический настрой не спугнул даже посторонний официант.

Эта фальшивая игра в светскую вежливость была невыносима. Альбина продолжала что-то говорить о погоде, о планах мэрии на реконструкцию набережной и прочей ерунде, не имеющей никакого отношения к теме их встречи. Она делала это с издевательской воздушностью, смакуя каждое пустое слово, словно проверяла, как долго Александр сможет выдерживать этот белый шум её голосы, прежде чем сорвется.

– …впрочем, мэр наш, Никита Алексеевич Стрельцов, человек в миру прагматичный и имеющий широкий карман, надеется на спонсорство завода, – Альбина помогла официанту поставить последнюю супницу с подноса на стол и добродушным кивком проводила его за дверь. – Ержан Каирович всегда любил, чтобы город выглядел достойно в глазах заезжих гостей, хотя напрямую давать деньги Никите Алексеевичу считал затеей довольно губителной. Вы ведь тоже цените эстетику, Александр Ержанович? Говорят, в Москве без этого ни одну сделку не закрыть. – Всю еду наконец принесли и посторонние их больше не потревожат. Альбина отломила кусок черного хлеба, но разговор не закончила. – Так вот и мы посчитали, что закрывать сделку через посредников Стрельцов будет не эстетично… Сами связались с подрядчиками, обсудили…

Александр чувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, начинает пульсировать тупая злость. Снова. Он смотрел на её изуродованное лицо, на этот безупречный черный костюм, на спокойные руки с золотыми браслетами и понимал, что еще одна минута разговора о «набережной» – и он просто встанет и уйдет.

Его бесило не само отсутствие конкретики, а то, с каким мастерством Альбина методично, слово за словом, выстраивала между ними стену из вежливого мусора. Александр кожей ощущал её пренебрежение – оно не было явным, она не хамила, но её интонации, эта полуулыбка на нетронутой шрамом стороне лица… Она держала его за дурака.

Для Альбины он был просто мальчишкой, красивым аксессуаром в дорогом пальто, который по ошибке забрел в кабинет к взрослым людям. Она словно ждала, когда он начнет зевать или кивать, соглашаясь с её пустой болтовней, чтобы окончательно вычеркнуть его из списка живых угроз. Эта её манера обходить острые углы была самым изощренным видом издевательства. Она отказывала ему в праве на серьезный разговор, отказывала в праве быть хозяином ситуации.

«Она думает, я не замечу?– пронеслось в голове у Александра. – Думает, я ослеплюсь тем, что она удостоила меня добрым словом после последнего разговора на сороковине?»

Его раздражение подпитывалось и тем, что Альбина была права в своей осторожности. Александр действительно ничего не знал о заводе. Но признать это перед ней сейчас, пока она упражнялась в красноречии о судьбе городских клумб, было выше его сил.

– Так, всё, хватит! Я так больше не могу. Давай я скажу тебе, как есть, а по твоему ответу пойму, стоит ли нам вообще продолжать этот ублюдский ужин.

Альбина замерла. Она не отстранилась, лишь медленно опустила бокал на скатерть. Её единственный глаз прищурился.

– Ты недолюбливала меня и раньше, Альбина. Еще при жизни отца, хотя ты меня в глаза не видела. Всё, что у тебя есть на мой счет – это его слова. Вероятно, не самые лестные, – Александр впился взглядом в её лицо. – Теперь же ты меня просто ненавидишь. И я тебя не виню. Я оскорбил Ержана Каировича, твоего близкого человека, тем, что опоздал на его похороны по… согласен, по совершенно свинской причине, которую никто не обязан ни понимать, ни уважать. Я живу с этим. А ещё я живу в кольце бесконечного вранья. Жена уговаривает меня бросить всё и вернуться в Москву – она так «беспокоится» о здоровье дочери, что я почти верю, будто её не тошнит от здешнего воздуха и отсутствия бутиков. Мать вообще делает вид, что завода нет. Она печет пироги и причитает, какой я «хороший мальчик», как я со всем справлюсь. Работа не волк, Саша, посиди с нами… Она никогда не скажет мне, что я недостоин кресла отца, даже если я завтра спущу «ГранитТех» с молотка. Они все врут мне, Альбина. Из большой, чистой любви они методично заливают меня розовыми соплями. – Он сделал небольшую паузу. – И только ты… Ты единственная, кто не станет заботиться о моей тонкой душевной организации и сможет быть со мной честной. Станешь ли ты тем человеком, который наконец скажет мне всё в лицо? Прямо здесь. Или мы сделаем еще один заход про набережную? У тебя наверняка в запасе есть чудная история про цвет плитки, которой ты планируешь заткнуть мне рот? Может быть не про плитку, не про мэрию, а про что-нибудь ещё, что на первый взгляд кажется важным и серьёзным, но по сути является переливанием из пустого в порожнее? Ты ведь держишь меня за идиота. Признай, пожалуйста, или мы заканчиваем.

Альбина долго молчала, очень долго. Она рассматривала его с энтомологическим интересом, с каким наблюдают за ничтожным муравьишкой в домашнем террариуме, которому внезапно вздумалось качать права. Затем она медленно, с какой-то издевательской ленцой, откинулась на спинку кресла. Из кармана её брюк на стол легла помятая пачка крепких, толстых сигарет. Внутри пачки, среди плотно сбитых гильз, пряталась затертая зажигалка. Альбина неспешно закурила. Она не стала вежливо отворачиваться – она выдохнула первую струю сизого дыма прямо в лицо Александру, глядя сквозь эту завесу немигающим глазом.

Александр узнал этот запах мгновенно. Тяжелый, грубый, вонючий дух дешевого табака, от которого першило в горле и слезились глаза. Точно такие же сигареты – без фильтра, злые и едкие, как сама местная мертвая земля – всю жизнь курил его отец и не переставал курить, даже когда у того появились огромные деньги. Этот запах был запахом детства Александра.

Альбина демонстративно стряхнула пепел прямо в полупустую тарелку с остатками салата, превращая еду в грязное месиво. Она сделала еще одну затяжку, щурясь от дыма, и в зрачке её мельком что-то блеснуло.

– Значит, вам надоело кушать сахарную вату, и вы захотели битого стекла? Какое благородное желание пострадать. Хорошо, Александр. Давайпо существу. – начала она, и её голос прозвучал как скрежет ковша о горную породу. – Ты спрашиваешь, держу ли я тебя за идиота? Нет. Идиот – громко сказано. Я держу тебя за досадное недоразумение. – Она сделала глоток воды и снова затянулась, не сводя с него взгляда. – Думаешь, я ненавижу тебя за то, что ты опоздал на похороны? – Альбина рассмеялась, и шрам на её лице хищно дернулся. – Серьезно? Да мне плевать, что ты променял прощание с отцом на разборки с женой или похмелье в бизнес-классе. Я не верю в жизнь после смерти или в то, что ангелы смотрят на нас с небес, так что Ержану Каировичу уже всё равно, а мне некогда заниматься морализаторством. Я ненавижу тебя за то, что ты занял место, на котором должен сидеть состоятельный делец, инженер, воплощение ответственности, каким был твой отец, а не самоуверенная язва в итальянских туфлях. – Она наклонилась вперед, и в её единственном глазу вспыхнул холодный, ядовитый азарт. – Ты хоть знаешь, что такое «фракция 5-20»? Ты понимаешь, почему в этом квартале у нас просадка по логистике? Может быть хотя бы на расстоянии километра видел настоящий карьер? Нет. Ты читал отчеты и, наверное, даже выписал пару умных слов в блокнот. Но этого не достаточно. Именно по этому «ГранитТех» – ЗАО. Для завода ты – инородное тело. Сродни антиквариату в цеху: красиво, дорого, но если попытаться забить им гвоздь, он разлетится вдребезги.

Альбина приостановилась, наслаждаясь тем, как желваки заходили на лице Александра.

– Твой отец был крутым специалистом, и тоже, к слову, как ты, без профильного образования. Он всему научился здесь, взбираясь по карьерной лестнице выше и выше благодаря своему железному характеру и чувству долга перед людьми под его началом. Ержан Каирович чувствовал гору кожей. А ты… ты даже не знаешь местных правил. Ты приехал сюда со своим московским кодексом, где всё решается за ланчем. А здесь, если ты не умеешь рычать громче, чем экскаватор, тебя сожрут. И сожрут не из злости, а просто потому, что ты мешаешь процессу. Твое самодурство, твоя вера в то, что право подписи делает тебя всесильным – вот что приведет к катастрофе. Ты взорвешь этот завод просто потому, что перепутаешь рычаги.

Она едко усмехнулась, искренни, как Александр и просил в начале.

– У тебя есть два выхода, если ты действительно хочешь, чтобы завод выжил и сорок лет жизни Ержана Каировича не прошли зря. Оба варианта тебе не понравятся. Первый, – ты признаешь, что ты здесь декоративная фигура. Подписываешь всё, что я скажу, не задаешь лишних вопросов и идешь играть в «большого босса» перед женой. Оставайся в Златовежем, если хочешь, или едь в Москву, мне всё равно. Мне всего лишь нужно, чтобы у тебя была одна белая, нежная ручка, которая по команде ставит подписи, и ничего сверх этого я от тебя не требую. Второй вариант – ты продаешь мне свою долю акций. Мой юрист организует сделку за пару дней. Получаешь свои миллионы и валишь на все четыре стороны, возвращается к своей «нормальной» жизни. Гарантирую, все будут счастливы. Ты точно спасешь завод тем, что просто исчезнешь из его управления. – Альбина напрочь забыла про еду. Она докурила и потушила бычок о дно тарелки. Окна закрыты, так что горький дым ещё долго ощущался над столом. – Так что, Александр? Какой путьты выберешь, м?

Александр слушал её, не шевелясь. Внутри него, вопреки ожиданиям Альбины, не вспыхнул пожар паники. Напротив, наступила странная, пугающая тишина – та самая, что бывает в центре циклона. Ситуация действительно патовая. Альбина выстроила логическую ловушку, из которой нет очевидного выхода.

Здравый смысл Александра кричал: она права. Каждое её слово о его некомпетентности било в цель. Он действительно не знал кодов доступа к этой системе. Прогнуться под неё сейчас означало сохранить завод, получать огромный, стабильный, но тем немение всего лишь «утешительный» доход, успокоить Катю и выудить время на передышку. Это был путь наименьшего сопротивления.

– Александр, уверяю, я тебя не обижу. Ни тебя, ни твою семью.– не умолкала Альбина. Она словно змея, почувствовала слабость, сомнения Александра и тихочека, чтоб не спугнуть, принялась обвивать его шею. – Ты был прав, когда сказал, что твой отец был мне очень дорог. Во многом благодаря ему одному я сижу на своём месте главы совета директоров. Можем черным по белому прописать в договоре любую «пенсию» от «ГранитТеха» всем, кому пожелаешь: естественно, матери, Даниилу, тебе, Катерине Ивановне, Миланочке. Никто не окажется за бортом.

С другой стороны, если он сейчас станет тенью Альбины, он никогда не выйдет на свет. Он навсегда останется в истории Златовежего как слабый сын великого отца, который передал ключи от семейного склепа более достойному управленцу. Это значило расписаться в собственной никчемности.

Александр чувствовал, как стены этой уютной комнатки сужаются. Он был в углу, и Альбина это знала.

Александр медленно откинулся на спинку кресла, повторяя её позу. Его лицо, до этого напряженное, разгладилось, приобретая ту самую пугающую неподвижность, которой славился Ержан Каирович в моменты жестких переговоров. Он смотрел на Альбину в упор, и в его взгляде больше не было растерянности – только трезвый расчет.

– Браво, Альбина, – тихо произнес он, и в его голосе прорезались нотки храбрости. – Ты блестяще разложила партию. Ты права: в каждом твоем слове – чистая, неразбавленная правда, о которой я просил. Я не инженер. Я не «чувствую» гору. И мои успехи в автомобильном бизнесе по сравнению с размахом завода действительно выглядят смешно.

Он умолк на мгновение, давая ей возможность насладиться моментом триумфа, но тут же продолжил, не меняя тона:

– Ты предложила мне два пути: стать твоей тенью или исчезнуть. Оба варианта для тебя идеальны. Но у них есть один общий изъян: они оба предполагают, что я – слабак, который просто ищет, где помягче. Ты думаешь, я нырну под тебя от страха? Или куплюсь на твои чеки, чтобы сбежать под крылышко уютной Москвы?

– Продавать машинки и упиваться привилегией носить парчовый цилиндр наравне с другими интеллигентами. Да, всё верно. И где я не права?

Александр едва заметно усмехнулся, и эта усмешка была напитана той же желчью, что и её собственная.

– Везде. Я принимаю твой вызов, но на моих условиях. Да, я признаю: на данном этапе я бесполезен в совете директоров. И я готов стать той самой «ручкой», которая подписывает твои решения. Пока что. Но не надейся, что я буду просто послушным мальчиком на побегушках.

Он подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Альбины.

– Условие первое: ты не просто «рулишь», ты меня учишь. Каждая твоя подпись, каждый твой звонок, каждая интрига в совете – ты объясняешь мне механику процесса. Я не собираюсь вечно быть твоим легальным щитом. Мне не нужна роль марионетки, мне нужны знания, которыми владел отец.

Альбина прищурилась, её шрам слегка побелел, но Александр не дал себя перебить.

– Условие второе: мы работаем как партнеры, а не как госпожа и слуга. В тот момент, когда ты решишь, что можешь играть у меня за спиной или использовать мою подпись для своих личных игр, которые идут вразрез с моими интересами – наша сделка аннулируется. И тогда я выберу твой второй предложенный вариант: продам долю. Но не тебе.Я продам её кому-нибудь другому из совета директоров. Этим поступком я не нарушу правила ЗАО и одновременно создам тебе столько проблем, сколько даже ты не вывезешь. Отец рассказывал, что ты владеешь контрольным пакетом акций, почему и являешься председателем, лицом, принимающим все важные решения и располагающим властью над бюджетом предприятия. Будет нестерпимо грустно, если какой-нибудь счастливчик станет равным тебе или, тем лучше, его полномочия превысят твои. Как ты там говорила? И все счастливы? Завод продолжает жить. Я получаю деньги и «нормальную» жизнь, а ты продолжаешь и дальше каждый день трудиться на благо «ГранитТеха», но уже спустившись на ступеньку пониже на лестнице иерархии совета. Какой же путьвыберешь ты?

В комнате повисла звенящая тишина. Александр не умолял – он ставил её перед фактом. Он предлагал ей выбор: либо она получает союзника, которого сама же и обучит, либо она получает хаос, который уничтожит всё, что она строила пятнадцать лет.

Альбина долго изучала его лицо, словно пыталась найти в нем трещину. А потом она медленно, почти неохотно, склонила голову набок. На её розовых губах заиграла странная подленькая кривизна.

– Ты действительно его сын, Александр, – прохрипела она. – Такой же ублюдок, когда тебя прижимают к стенке.

– Приятно слышать.

Альбина закурила снова. Теперь Александр закурил с ней, но свои, нормальные сигареты. Нюхать эту табачную вонь было уже невыносимо.

– Что же, скоро ты подпишешь документы о вступление в наследство. Уверена, Даниил и Светлана Борисовна передадут тебе свои доли в предприятии. Тогда же я созову совет директоров, чтобы хоть ради приличия вас познакомить. Пока что ты не просто как специалист пустышка, но и на бумаге тоже, так что загадывать раненько. У тебя ещё есть шанс испугаться и передумать.

– Это что же ты? Сливаешься? Я так и предполагал, что ты лишь зубы заговаривать мастер, но не думал, что так оно и окажется в жизни.

– А я знала, что ты окажешься занозой, но не думала, что ещё и такой слепой. Вроде у меня глаз не работает, а ты-то чего?

– В смысле?

– Набережная. – внезапно вспомнила Альбина. – Я же тебе не про неё рассказывала. А ну-ка, включи голову хоть на минуту.

– Ты десять минут пела мне про укладку плитки, Альбина. К чему этот цирк?

– К тому, идиот, что в этом городе ничего не делается просто так. Мэр наш, Никита Алексеевич – патологический ворюга, но при этом хочет выглядеть святым. Он выгребает бюджет до копейки, а дыры в отчетах латает за наш счет. Ты думал, я просто так хвасталась стройкой? Я объясняла тебе внутренние правила: Мы с Ержаном Каировичем никогда не давали ему денег напрямую. Ни копейки в лапу. Мы сами начали строить эту чертову набережную, сами закупили материалы и собрались нанимать рабочих. – Она подалась вперед, и запах табака стал почти невыносимым. – Я рассказывала тебе, как мы годами держим этого стервятника на коротком поводке, заменяя «откаты» реальными объектами. Схема проста – он суёт клюв в бюджет города почти что как в свой собственный кошелёк, завод берет на себя часть расходов города. По закону получается, что предприятие – щедрый благотворитель, а мэр пусть выкручивается, как хочет, если его внезапно накроют корупционные проверки. В итоге мы не лезем в дела города, а город не лезет в наши. И все счастливы. Ты сидел, раздувал ноздри и ждал «серьезного разговора», пропуская мимо ушей кусок системы, на которой держится наше выживание. Ты проглядел всё, Александр, потому что за своим гонором не слышишь ничего, кроме собственного эха. Если ты и дальше будешь так «слушать», мэр оберет тебя до трусов раньше, чем ты поймешь, куда ушли деньги «ГранитТеха». Понял теперь, что я имею ввиду, разглагольствую о «местных правилах» и почему они так важны?