Детство по цене щебня

Мария задумчиво вертела в руках свои очки. Она была умной женщиной средних лет, и Альбина ценила её мнение.

– Знаете, у меня подруга из универа в Москву переехала, пыталась там цветочный бизнес поднять, – Мария покачала головой. – Она рассказывала страшные вещи. Там если ты не чей-то родственничек, тебя сожрут еще на этапе регистрации договора аренды. Конкуренция такая, что люди готовы друг другу глотки перегрызть за лишний метр парковки. И если Александр Ержанович не просто открыл этот салон, а удержал его в столичном хаосе, да еще и без копейки от отца… Это значит, что он прошел такую школу выживания, о которой наши местные «авторитеты» и понятия не имеют.

Алёна криво усмехнулась. Закинув ногу на ногу и поправив чёрную юбку-карандаш, она облокотилась на спинку дивана и уверенно принялась рассуждать:

– Упрямство не оплачивает аренду на МКАДе, Маш. Но давайте будем честными: если он выжил в московских налоговых джунглях и на «сером» авторынке без папиного зонтика, значит, зубы у него отросли побольше, чем мы думали. Ержан называл его неудачником только потому, что тот не строил шахты. Но построить бизнес с нуля, пока тебя поливают грязью из родного дома… Будем откровенны, это не фиаско. Даже если этот бизнес крошечный по сравнению с «ГранитТехом».

Альбина слушала их, прищурив свой единственный глаз. На её губах заиграла улыбка – не злая, но такая ядовитая, что, казалось, воздух в кабинете начал горчить.

– О, прошу вас, продолжайте, – протянула она с паточной вежливостью. – У меня сейчас сердце разорвется от жалости. Давайте объявим минуту молчания в честь великого столичного мученика. Это же просто библейский сюжет: взрослый мужчина – вы только вдумайтесь! – сам зарабатывал себе на хлеб. Какая неслыханная жестокость со стороны мироздания! – Она с грохотом поставила чашку с водой на стол. Жестикуляция отрывистая, нервная, – Светлана Борисовна всегда умела превращать обычную бездарность в греческую трагедию. «Едят друг друга»? Здесь, девочки, это называется обычным вторником. Если вы всерьез считаете, что выживание автосалона делает его «опасным», то мне стоит нанять телохранителя, чтобы защититься от владельца местной булочной – он тоже, бедняга, встает в четыре утра и очень «крутится».

Альбина подошла к окну. С четвертого этажа заводоуправления открывался вид на Златовежий – город, который не жил, а, казалось, лишь бесконечно отбывал наказание в самом сердце промерзшей материковой плиты.

Здесь, среди бескрайних лесов, утопающих в вязкой, серой мгле, время словно застыло в точке вечного ноября. Снег, который должен был быть ослепительно белым, здесь напоминал саван, густо присыпанный угольной пылью и графитовой крошкой. Он лежал на крышах облупленных хрущевок тяжелыми пластами, превращая жилые кварталы в ряды одинаковых надгробий.

Златовежий представлял собой странный, болезненный симбиоз сурового быта и несбывшихся грез советского брутализма. Прямые, как стрела, проспекты, рассчитанные на марши гигантов, теперь были зажаты между облупившимися фасадами домов, чьи мозаики с изображениями покорителей космоса медленно осыпались, обнажая гнилой бетон.

Вдалеке, на самой границе между промышленной зоной и жилыми массивами, возвышался «Шахтёр» – памятник, чей масштаб подавлял любую волю. Стометровая фигура из почерневшего от кислотных дождей титана изображала атлета, который, вонзив могучие руки в землю, буквально разрывал её плоть, извлекая на свет кристалл горной породы. Острые углы его плаща, напоминающие крылья футуристического самолета, впивались в серое небо, а пустота в его железных глазах не казалась безжизненной, а наоборот, внушала величественность. Этот колосс, когда-то символизировавший триумф человека над природой, теперь выглядел как забытый бог войны, охраняющий свои пустые владения.

На центральной площади, прямо напротив «Титана», раскинулось здание городской администрации. Это разгулялся апофеоз сталинского ампира – тяжеловесный, гранитный зиккурат, устремленный ввысь острым шпилем, который венчала тусклая пятиконечная звезда. Здание казалось не построенным, а высеченным из цельной скалы. Колонны с капителями в виде снопов пшеницы и шестеренок подпирали тяжелый портик, на котором застыли барельефы грозных комиссаров в кожанках.

Чуть в стороне, словно стыдясь своего соседства с индустриальными гигантами, притаилось здание Консерватории имени Чайковского. Когда-то оно было жемчужиной города. Его фасад, выкрашенный в бледно-желтый, «больничный» цвет, облупился, обнажая грифельную плоть бетона, похожую на лишайник. Ряды когда-то белоснежных кариатид, подпирающих балкон, теперь казались замерзшими насмерть женщинами, чьи лица стерли метели и время. Глухие, высокие окна занавешены тяжелыми пыльными шторами, из-за которых иногда, едва слышно, пробивался звук одинокого рояля. Консерватория была памятником культуре, которая пыталась прорасти сквозь вечную мерзлоту, но в итоге была задушена угольным дымом и временем.

А дальше, до самого горизонта, уходили бесконечные ряды хрущевок – серые панельные коробки. Они стояли в строгом, военном порядке, образуя лабиринты, в которых можно было блуждать вечность, возвращаясь к одному и тому же подъезду с облезлой скамейкой.

Это были не дома, а склады для человеческих жизней. Каждое окно в этих «сотах» светилось тусклым желтым или мертвенно-голубым светом телевизора, создавая иллюзию тепла. Панельные швы, замазанные черной смолой, напоминали шрамы на теле великана. Здесь, в тесноте кухонь, под низкими потолками, люди пили крепкий чай и смотрели на падающий за окном пепел, ожидая весны.

Альбина смотрела на этот распятый холодом пейзаж, и в её взгляде не было брезгливости – лишь тяжелая, собственническая нежность. Она знала, что для любого заезжего гостя Златовежий кажется чистилищем, ошибкой на карте, местом, где Господь уронил банку с серой краской и забыл её поднять. Но для неё этот город был живым организмом, огромным и неуклюжим зверем.

Злотовежий был её домом.

Альбина не оборачиваясь, бросила женщинам через плечо.

– «Зубы» Александра – это обида брошенного ребенка, которому купили нежеланную игрушку. И сейчас он пытается отнять её у тех, кто эту игрушку чинил, мыл и берег все эти годы. Так что оставьте эти сопли для турецких сериалов. Если его так измотала Москва, то наш завод его просто пережует и выплюнет. А я прослежу, чтобы он при этом не подавился своей «тяжело заработанной» копейкой!

На лицах женщин как один мгновенно пробрался изумленный ужас. Как всегда в таких случаях первой тишину нарушила Алёна:

– Мне нечего ответить. Ты стерва.

– Не поняла? – переспросила Альбина.

– Она хотела сказать, то ты к нему слишком строга, прям как Ержан Каирович когда-то… – попыталась разрулить спор Василиса.

Алёна удивленно усмехнулась.

– Я не это хотела сказать…

– Определенно слишком, – едва слышно поддержала Василису Мария, собирая пустые контейнеры из-под обеда.

– Возможно, – неуверенно продолжила Василиса, – Ержан Каирович… Навязал тебе свою точку зрения о нём, а тот факт, что Александр Ержанович накосячил и не приехал на похороны отца, твоего близкого человека, как-то сильно разозлил тебя и уверил в правильности… твоих выводов об этом человеке.

Альбина лишь неопределенно повела плечом, не желая продолжать этот сеанс массового помешательства. Она не понимала, почему все вокруг не хотят представить, какая катастрофа сейчас происходит у них на глазах: гигантский кусок власти над серьёзным предприятием, огромным металлургическим заводом переходит в руки какого-то самоуверенного проходимца, ни дня не работавшего в этой сложной и опасной сфере, где ошибка или недосмотр приравниваются к человеческой жизни. Кризис ломится в двери, как неуправляемый товарный состав, у которого отказали тормоза на крутом спуске, а эти слепцы наивно верят в «лучшее в людях».

Неожиданно удачно в дверь постучали. После сухого и едва ли не брезгливого «Входите», лицо Альбины мгновенно преобразилось, когда она увидела в проходе Даниила. Жесткая складка у губ разгладилась, а в зрячем глазу промелькнуло что-то похожее на подлинную радость.

– Привет, Даня! – крикнула она, и её голос утратил строгость.

Младший сын Тагаевых всегда нравился Альбине больше старшего: умненький, ответственный, почтительный к «взрослым», всегда не натужно вежлив и благородно учтив. Природа сыграла в его внешности в удивительную лотерею, смешав кровь так искусно, что результат казался магическим. От матери ему достались густые, льняного цвета волосы, которые сейчас, в холодном свете офисных ламп, отливали чистым золотом. Но самым поразительным в его лице был разрез глаз. Чистокровные восточные очи отца, – казаха по родословной – миндалевидные, с четко очерченной радужкой цвета крепко заваренного чая – смотрелись на фоне его светлой кожи и пшеничных бровей невероятно магнетически.

Он был высок, но строгие деловые костюмы ему пока не шли – Хотя и выпустился полгода назад, Даниил всё ещё казался студентом, напялившим отцовский пиджак. Их с Альбиной разница в возрасти всего восемь лет, но она не могла развидеть в нем милого и воспитанного, но всё ещё подростка, такого же, как младшая сестрёнка.

– Простите, я не помешал? – Даниил неловко кивнул женщинам. Его взгляд чуть дольше задержался на улыбчивом лице Василисы. – Альбина, Вы позволите? Я зашел на минуту.

– Конечно-конечно, только тебя и ждали!

Он подошел ближе, и в пространстве кабинета, пропахшем озоном и кофе, внезапно повело чем-то свежим – дорогим парфюмом с нотами кедра и мяты. Даниил остановился у стола и осторожно, почти благоговейно, накрыл ладонь Альбины своей.

– Я хотел… просто поблагодарить вас, Альбина, – начал он, осторожно пожимая её протянутую руку, словно на секунду от волнения позабыл этикет и побоялся переборщить с жестами доброй воли. – За организацию сороковин. За то, как безупречно вы устроили всё, от прощания до последнего дня ритуальных мероприятий.

Альбина чуть заметно качала головой в знак благодарности за приятные слова, которых, вообще-то не ожидала. Усопший был частью её близкого окружения. Её роль в процессии похорон сама собой разумеющаяся.

– Кто-то же должен был держать штурвал, Данечка, – глухо отозвалась она, не поднимая взгляда, охотно отвечая на рукопожатие. – Я просто не могла позволить, чтобы прощание с Ержаном Каировичем превратилось в рыночную суету.

Даниил на мгновение опустил взгляд на свои переплетенные пальцы. На его светлом лице, в разрезе темных глаз, отразилась тень недавней боли.

– Мама до сих пор пребывает в каком-то оцепенении, – тоном ниже продолжил он. – Она говорит, что без вашей помощи, без вашей воли мы бы просто утонули в этой бездне. Все эти бумаги, ритуалы, сотни людей… Для нас это был кошмар, из которого нет выхода. Отец бы, наверное, заругал нас за такую слабость…

Альбина наконец посмотрела на него. В её взгляде промелькнула мимолетная, почти материнская жалость.

– Светлана Борисовна создана для того, чтобы её оберегали, а не для того, чтобы сражаться с бюрократией, – она едва заметно усмехнулась. – Не вини её в этом, Даня. И себя не вини. У каждого своя роль в этой семье, выросшей вокруг «ГранитТеха». Моя роль – поддержать вас в случае, если вы не справляетесь. Когда-то твой отец сделал тоже для меня. С радостью клянусь отдавать долг и оберегать вас с матерью всю оставшуюся жизнь. Как оказалось, есть такое бремя, которое не тяготит душу, а облегчает её.

Даниил поднял на неё глаза. В них светилось что-то, чего Альбина не видела уже очень давно – чудесное, ничем не замутненное восхищение.

– Знаете… отец всегда гордился вашей силой. Раньше я думал, что это просто его суровый характер – ценить только сталь и тех, кто на неё похож. Но теперь, когда я увидел вас в деле…

Он сделал паузу, и Альбина почувствовала, как под ключицей что-то болезненно сжалось. Услышать это от Даниила было почти так же отрадно, как если бы это сказал сам покойный Тагаев.

– Он редко говорил мне об этом в лицо, – почти шепотом перебила она, и её голос на секунду дрогнул. – Обычно он просто…

– Ругался меньше, чем обычно. – подсказала Алёна, немного расчувствовавшись о их разговора.

– Да! – скорбно рассмеялась Альбина, заражая смехом других – Василису и Марию. Минутка радости после тяжелого разговора подобно лекарству.

– Да, именно! – поддержал её Даниил. – Но он был прав, – горячо возразил он. – Он был абсолютно прав в своём восхищении вами. Спасибо, Альбина. За то, что в самый страшный момент не дали нам всем распасться на части.

Альбина приняла благодарность Даниила и дала благодарность в ответ. Вдруг на лице её поселился сумрак подозрений.

– Допустим, пол минутки позади. Ещё тридцать секунд ты хотел потратить на другой вопрос, верно? Я даже уже знаю на какой…

Даниил замялся, его длинные светлые ресницы на миг опустились. Когда он снова поднял взгляд, в его «отцовских» глазах промелькнула мольба.

– В общем, да, есть такое дело…

– Александр Ержанович? – догадалась Алёна.

– Да.

– Всё нормально, не бойся так. Что ты хочешь узнать? Или тоже планируешь рассказать, какой он у тебя хороший щеночек? Будет работать ответственно, взяток не берет, к лотку приучен? Не старайся, тут уже, – Альбина укоризненно посмотрела на трёх женщин на диванчике – Марию, Василису и Алёну. – у него полным-полно адвокатов.

– Нет, рассказывать ничего не буду. – объяснялся Даниил как-то неуверенно, – Я и правда думаю, что мой брат хороший человек и сможет влиться в систему, но… По первости не могу отвечать за его благоразумие. Он так-то тоже очень гордый, как вы заметили.

– Да уж, заметили. – с иронией кивнула Альбина.

– Я просто хотел узнать, что вы намерены делать дальше. Я знаю, мать уже спрашивала вас, но она и близко не понимает тонкостей в делах завода, акций и прочий рабочий сленг, касающийся отца и наследства. Внятно мне ничего толком объяснить не смогла, поэтому хочу спросить у вас напрямую. Конечно, я осознаю, что вы считаете меня человеком из… подручных Александра, чужаком, но если считаете нужным поделиться своими мыслями, я буду очень рад. Неясность дня завтрашнего очень пугает…

– Послушай меня, Данечка, и постарайтесь выдохнуть. В этом кабинете неясность – это непозволительная роскошь, которую я себе не прощаю, – голос её зазвучал обволакивающе, дружелюбно. – Ты не чужак, Даня. Ты Тагаев. И я не допущу, чтобы вы со Светланой Борисовной тревожились.

Но как только речь зашла о старшем брате, выражение её лица изменилось. Словно в помещение вдруг завоняло едкой производственной краской.

– Что же касается нашего… как бы его окрестить? Короля подержанных иномарок… Видишь ли, Даниил, Александр Ержанович в своем благородном порыве «влиться в управление» перепутал промышленный гигант с детской площадкой. Он искренне верит, что столичного апломба достаточно, чтобы диктовать условия здесь, на севере. Это было бы забавно, если бы не было так удручающе. Напомни ему: «ГранитТех» – это закрытое акционерное общество. Он не может просто выставить наследство на торги, как свой автомобильный мусор, так что этот козырь мертв. Но, разумеется, его подпись всё еще имеет вес. У меня есть мысли на его счет, но планами они станут только после личного разговора. Передай ему: я жду встречи. Если он струсит и откажется от очной ставки – я окончательно спишу его в утиль, как бесхребетного труса. А с таким балластом у моих людей грамотно вести дела не представляется возможным…

Глава 3. Александр

Номер люкс в единственной приличной гостинице Златовежего – «Полярная звезда» – пахнул хлоркой, старыми коврами и дорогими духами Кати. Сочетание было тошнотворным. Для Кати этот номер, обставленный тяжелой мебелью с претензией на роскошь девяностых, был камерой пыток. Для Александра – временным штабом, который медленно превращался душную клетку СИЗО.

Александр сидел в глубоком кресле, обложенный папками так, словно пытался выстроить из них баррикаду. Свет настольной лампы выхватывал его осунувшееся лицо. Смерть отца еще не осела в сознании, а дел уже невпроворот.

Шла всего вторая неделя его пребывания в Златовежем. Он еще не успел занять кабинет Ержана Каировича, не сделал ни одного распоряжения, не позвонил ни одному поставщику. Он даже на территории завода толком не был – только мельком видел из окна машины серые громады цехов и бесконечные вереницы большегрузов.

Но этот бюрократический ад уже вытягивал из него силы. Юридически всё выглядело подозрительно просто. Право на наследство было неоспоримо, вхождение в совет директоров – вопрос кроткой формальности. Никто не чинил препятствий, никто не оспаривал завещание. Дверь в «империю» была распахнута настежь.

Однако именно эта легкость и пугала его больше всего.

Александр смотрел на технические ведомости, на графики отгрузки щебня, на списки подрядчиков – и чувствовал себя так, будто его заставили читать текст на мертвом языке. Он понимал экономику, знал, что такое рентабельность и кэш-флоу, но он совершенно не представлял, что стоит за этими цифрами в реальности Сибири. В Москве его бизнес являлся прозрачным: автомобили, контракты, чистые офисы. Здесь же за каждой строчкой отчета томились тонны взрывчатки, грунтовые воды, износ огромных дробилок и три тысячи человек, которые привыкли к твердой руке Ержана Каировича.

Александра тревожил вакуум его экспертности. Он владел акциями на бумаге, но был абсолютным нулем в операционной жизни завода. Александр понимал: как только он поставит первую подпись, как только официально займет место в совете, инерция, на которой завод катился после смерти отца, закончится. И управлять этой махиной придется ему.

А еще была Альбина.

Она не звонила ему, не угрожала разбирательствами, не пыталась перехватить контроль через юристов. Она просто ждала. Эта тишина была красноречивее любых исков. Она знала, что он сейчас сидит в этом отеле, задыхаясь от собственной некомпетентности, пытаясь за неделю разобраться в том, в чем люди совершенствуются десятилетиями.

– Саш, ты меня вообще слышишь? – Катя сделала шаг к столу, скрестив руки на груди так, что шелк халата натянулся. – Здесь даже нет элементарной, понимаешь, элементарной медицины!

Мир Александра сейчас выглядит странно и противоречиво и Катя тому ещё одно доказательство. Она словно была создана для интерьеров из полированного стекла и бетона, для мягкого света столичных веранд и запаха свежеобжареной арабики. Здесь же, в номере «люкс» гостиницы «Полярная звезда», она смотрелась как экзотическая орхидея, по ошибке высаженная в банку из-под солидола.

Екатерина Ивановна Сычёва в тусклом свете гостиничного номера выглядела как глянцевый манекен, случайно забытый в подсобке краеведческого музея. Она была хрупкой, но это не та хрупкость, которую хочется защитить, а та, что требует постоянного, дорогостоящего обслуживания. Тонкие запястья с золотым плетением часов, ключицы, остро выступающие под шелком халата, – всё в ней было выверено до миллиметра. Даже волосы, цвета холодного шампанского, лежали волосок к волоску, несмотря на то что она то и дело рывком откидывала их с лица.

Глаза большие, широко расставленные, цвета морской воды у берегов Балтийского курорта. В них не было той глубины, что обещает понимание, зато была кристальная, ледяная прозрачность. Когда Катя злилась, этот взгляд становился плоским и непроницаемым. Даже запах, исходивший от неё, был чужим. Она пахла весенним Парижем – сложным букетом из белых цветов и едва уловимой пудровой горечи. В Златовежем, где воздух густой от запаха хвои, мокрого камня и дизельного выхлопа, она – дикость.

Катя резко захлопнула дверцу шкафа, так что тяжелые плечики внутри жалобно звякнули. Она развернулась к Александру, и её лицо, обычно напоминавшее безупречную маску из рекламы дорогой косметики, сейчас исказилось от брезгливого негодования. Она театрально взмахнула рукой в сторону окна, за которым во тьме угадывались очертания ночного города.

– Я заехала сегодня в эту их центральную аптеку. Знаешь, какой там запах? Там пахнет хозяйственным мылом и безнадегой, Саша! Когда я спросила про японские витамины для Миланы и швейцарский комплекс для кожи, на меня посмотрели так, будто я прошу продать мне обогащенный уран! Эта женщина за прилавком… у неё были такие глаза, Саша! Она смотрела на меня с такой классовой ненавистью, будто я лично украла у неё молодость. Мне пришлось купить какой-то жуткий сироп в коричневой стеклянной бутылке, который страшно даже открывать, не то что давать ребенку!

Катя подошла вплотную к столу и с силой ударила ладонью по папке, которую Александр только что открыл.

– Милане здесь плохо! Ты слышишь, как она дышит? У неё в легких – эта ваша проклятая пыль, эта крошка, которой здесь пропитано всё, от простыней до хлеба! Она там у Светланы Борисовны кашляет уже второй час, а ты… ты просто сидишь в этом ёбаном кресле и смотришь в свои бумажки! Что ты там надеешься найти?

Катя схватила со стола стакан с водой и тут же поставила его обратно с таким грохотом, что вода выплеснулась на юридический акт.

– Посмотри на эту воду, Саша! Она желтая! Я не могу здесь даже умыться, не говоря уже о том, чтобы растить ребенка. У тебя с головой всё нормально?! Я тебе неоднократно уже об этом говорила, а тебе наплевать! Ответь мне уже, блять, что-нибудь!

Александр смотрел на неё, но не слышал слов. Он разглядывал её лицо – тонкое, аристократичное, застывшее сейчас в гримасе брезгливого раздражения. Внезапно, наслоившись на этот образ, в его памяти всплыла другая женщина.

Та Катя, которую он встретил пять лет назад на выставке в ММОМА. Она стояла у какой-то абстрактной инсталляции, смешно щурясь из-за близорукости, и в её взгляде было столько чистого, незамутненного любопытства к миру. Он помнил, как она смеялась – запрокинув голову, открыто, не заботясь о том, как выглядит её профиль. Помнил ощущение её волос в ладони после дождя, когда они прятались под козырьком подъезда на Чистых прудах, и ему казалось, что эта златокудрая девушка – самое замечательное и ценное, что когда-либо попадало в его руки. А что теперь?

Александр медленно поднял голову. В его взгляде не было ни ярости, ни желания оправдываться – только бесконечная, вымороженная усталость. Он посмотрел на мокрое пятно, расплывающееся по юридическому акту – вода из стакана, который Катя швырнула на стол, уже начала коробить бумагу. Прямо поверх гербовой печати.

Он не понимал, в какой именно момент их жизнь превратилась в этот бесконечный «бартер». Когда их любовь деградировала до обсуждения логистики, престижа и того, насколько «соответствует уровню» окружающая их обстановка. Сейчас перед ним стояла незнакомка. Красивая, безупречно одетая, но бесконечно чужая женщина, для которой его родовое гнездо было лишь «дырой», а его попытка разобраться в деле отца – досадным капризом, мешающим её комфорту.

– Уран, значит? – Его голос прозвучал неестественно тихо, почти шепотом, отчего женщина невольно осеклась. – Мой отец сорок лет рыл эту землю, чтобы ты сейчас могла рассуждать о японских витаминах. Можешь проявить чуть больше уважения к моей работе?

Он медленно встал, и Катя невольно сделала шаг назад.

– Ты не Милану спасаешь. Ты спасаешь свою привычку завтракать в «Кофемании» и обсуждать с подругами, какой сегодня курс евро. Тебе плевать на её кашель, Катя. Ты просто вдруг очутилась в реальности, в которой и тебе тоже ради жизни в достатке приходится чем-то жертвовать. Ты хоть понимаешь вообще ценность денег? Знаешь, как тяжело они достаются? Единственный раз за весь наш брак я попросил тебя поддержать мое решение, а ты сразу же побежала подавать на развод!

– Ты, блять, невыносим! Ты вообще не слышишь, что я тебе говорю! Вот поэтому-то мы и разводимся, потому что ты ёбаный эгоист! Плевать ты хотел на нас с Миланой! Вырастет, посмотрит какой у неё был папаша, узнает, на что ты её променял. На вот этот вот ледяной клоповник у черта на рогах! Делай что хочешь, ебись тут как угодно, но мы с ней улетаем обратно в… – она попыталась вернуть себе инициативу, но он перебил её одним коротким жестом руки.

– Хватит! Я всё слышал. Про развод, про суды. Если ты хочешь лететь – лети. Но если ты посмеешь использовать мою дочь как заложницу в этой твоей дешевой драме, я не посмотрю на то, что мы когда-то были семьёй.

Он подошел к шкафу, выхватил тяжелое шерстяное пальто и, не глядя в зеркало, накинул его на плечи.

– Куда ты?! – вскрикнула Катя, и её голос сорвался на визг. – Мы не закончили! Опять ты вот так заканчиваешь разговор! Как мне надоело твоё наплевательское отношение ко мне и к Милане! Ненавижу тебя!

Александр взялся за ручку двери.

– Я всё услышал, Катя. Твои слова приняты к сведению, – бросил он, не оборачиваясь.

– Кем приняты? Тобой что-ли? Да ты издеваешься?!..

Голос Кати продолжал звенеть в ушах. Этот визг – тонкий, ядовитый, пропитанный неприкрытым отвращением к нему звенел в ушах ещё какое-то время. Александр не нашел в себе сил обернуться. Не нашел слов, чтобы возразить, потому что любое слово сейчас превратилось бы в топливо для нового витка её истерики. Он просто вышел, оставив за спиной липкое эхо оскорблений.