Хроники синхрониста

Владимир Кожевников

Хроники синхрониста

Глава 1. Портал за хлебным отделом

Сергей не верил в паранормальное.

Он верил в дедлайны – они пахли остывшим кофе и бумажной пылью, оседали под ногтями серой каемкой усталости. Верил в ипотеку – она имела конкретный вес, двадцать три килограмма ежемесячного платежа, которые ложились на грудину свинцовым одеялом, когда первого числа на телефон приходило уведомление из банка. Верил в то, что кофе в автомате на работе снова разбавили водой – об этом говорил цвет: не глубокий шоколадный, а болезненно-бежевый, цвет застиранной простыни.

Три года назад, в четверг, в шестнадцать сорок семь, он неудачно перевернул чашку с эспрессо. Ожог заживал три недели, но пигментное пятно осталось. Дерматолог в районной поликлинике посмотрел через лупу, сказал: «Идиопатическая лейкодерма, сосудистая реакция». Выписал мазь, которая не помогла. Пятно не болело, не чесалось – только в определенные дни, перед сменой погоды, начинало пульсировать, как второй пульс, залегающий прямо под кожей.

Форма пятна повторяла очертания Индокитая.

Сергей никогда не был в Индокитае. Он вообще нигде не был, если не считать съемной однушки в Ясенево, офиса на «Автозаводской» и продуктовой «Пятерочки» на углу Профсоюзной, куда ходил раз в три дня за хлебом, молоком и, изредка, от отчаяния, за пивом «Балтика-9» – пивом, которое пил только потому, что когда-то его пил отец, а отец, возможно, пил его потому, что когда-то его пил дед, и так далее, вверх по лестнице мужского одиночества, уходящей в немоту.

Сегодня была суббота.

Сергей проснулся в семь утра – не потому, что выспался, а потому, что за стеной у соседей включили перфоратор. Ремонт длился полгода. Сосед, лысый мужик с лицом обиженной совы, сверлил стены методично, с десяти до семи, с перерывом на обед. Сергей не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.

В окно сочился свет – ноябрьский, плоский, лишенный объема. Небо напоминало старый матрас, выбитый насколько возможно, но так и не очистившийся от въевшихся пятен облачности. Дождь моросил с перерывами на затишье, когда воздух становился таким влажным, что, казалось, его можно резать ножом и намазывать на хлеб.

Сергей посидел на кухне, глядя в одну точку.

На столе лежала квитанция за ЖКХ. Он оплатил ее вчера, но мысль о том, что нужно положить квитанцию в папку, казалась такой же невыполнимой, как перелет на Марс. Папка стояла в шкафу, в коридоре. До нее было семь шагов. Семь шагов, которые разделяли порядок и хаос, собранность и окончательное растворение в липкой субстанции будней.

Сергей не сделал эти семь шагов.

В холодильнике лежал кусок сыра, покрытый благородной плесенью, которая не была благородной, и полпачки масла, впитавшего запах морозилки. Хлебница пустовала.

– Надо за хлебом, – сказал Сергей вслух.

Голос прозвучал чужеродно, как звук шагов в пустой квартире, где уже год никто не живет.

Он надел пуховик – черный, неопределимого возраста, с катышками на манжетах и оторванной подкладкой в левом кармане. В правом кармане лежали перчатки. Одной не хватало. Сергей сунул руки в карманы, нащупал зажигалку (хотя не курил уже полгода), засохший фломастер и ключи.

Лифт не работал. Третью неделю.

Пять этажей вниз. С каждым пролетом Сергей чувствовал, как утренняя апатия отступает, уступая место другому чувству – неопределенному предчувствию, сродни тому, что бывает перед грозой, когда воздух наливается электричеством и волосы на руках встают дыбом.

Он списал это на недостаток кислорода.

«Пятерочка» на Профсоюзной открылась в восемь, но в субботу к девяти там уже было людно. Пенсионеры с авоськами, молодые матери с колясками, водители маршруток, забежавшие за сигаретами и дешевым кофе в пластиковых стаканчиках. Пахло подгоревшей курицей гриль – запах этот впитался в стены, в линолеум, в пластиковые ценники, стоял в воздухе плотной завесой, сквозь которую пробивались более тонкие ноты: дешевый стиральный порошок, хозяйственное мыло, прелые опилки из отдела овощей, где вечно подгнивала картошка.

Сергей взял батон нарезного.

Хлеб был теплым – выпечка только поступила. Пластиковая упаковка запотела изнутри, и сквозь конденсат проступали буквы «Нарезной», шрифт без засечек, синий на белом. Сергей сжал батон в руке – упруго, но податливо. Живой.

Он встал в очередь.

За ним стояла женщина в норковой шапке, пахнущая валерьянкой и старостью. Перед ним – подросток в капюшоне, листавший ленту в телефоне, экран светился синеватым, пальцы бегали быстро, на автомате, как лапки паука.

Сергей ждал.

И тут он увидел стену.

Точнее, он видел стену каждый день – крашеную зеленой краской, с царапинами, со следами скотча, на которой висели плакаты: «Скидки на этой неделе!», «Товары по акции!», мелким шрифтом условия, которые никто не читал.

Но сейчас стена дышала.

Это нельзя было описать иначе. Кладка пульсировала – медленно, глубоко, как грудная клетка спящего зверя. Ритм отсутствовал, его нельзя было уловить сознанием, но тело Сергея откликнулось. Пятно на руке запульсировало в унисон, нагреваясь с каждым ударом.

Воздух возле хлебного отдела закручивался в микроскопические воронки. Пыль с полок поднималась вверх, танцевала в этих невидимых водоворотах, подсвеченная тусклым флуоресцентным светом. Воронки слизывали ценники, и те взлетали, кружились, опадали на кафель.

Звук.

Сначала Сергей подумал, что у него заложило уши – бывало такое после гриппа. Но это было другое. Давление не давило изнутри, а тянуло снаружи, как сквозняк, которого не могло быть в закрытом помещении. И в этом давлении рождался звук – низкий, инфразвуковой, почти на границе слышимости. Не гул. Не шепот. Скорее – дыхание.

Запах.

Из стены пахло не складом, не бетоном, не плесенью, которая, возможно, гнездилась где-то в вентиляции. Пахло мокрыми листьями. Пахло гарью, но не сигаретной и не костровой – далекой, ровной, будто где-то за много верст топили печи по-черному. Пахло землей после дождя, прелой листвой, лошадиным потом. Пахло временем – не «вообще», а конкретным, плотным, как кисель, временем, которое можно потрогать руками.

Сергей забыл про очередь.

– Молодой человек, проходите! – кассирша постучала костяшками по стеклу.

Ее пальцы в нитяных перчатках с обрезанными кончиками напоминали сосиски. Лицо – усталое, крашеные блондинистые корни, морщины у губ от курения. Она смотрела на него с тем особенным раздражением, какое бывает у людей, которые тридцать лет стоят за кассой и видят только поток товаров и лиц.

– Молодой человек!

Сергей шагнул.

Не к кассе. К стене.

Шаг. Второй. Третий.

Кирпичи пульсировали уже отчетливо, визуально, как диафрагма объектива. В центре кладки образовалась точка – не отверстие, а скорее углубление, провал в пространстве, край которого размыт, словно акварельный рисунок под дождем.

– Да что ж такое, – кассирша махнула рукой. – Следующий!

Сергей шагнул не потому, что был храбрым.

Он вообще не был храбрым. В школе боялся драк, в институте – экзаменов, на работе – увольнения. Боялся звонить незнакомым людям, заходить в неосвещенные подъезды, брать кредиты, признаваться в чувствах. Боялся одиночества, но еще больше боялся, что в его жизнь кто-то войдет – и придется объяснять, почему у него пигментное пятно в форме Индокитая, почему он не был в Индокитае, почему он вообще нигде не был.

Он шагнул, потому что последние пять лет его жизни пахли только растворимым кофе, бумажной пылью и пластиком кулера.

А стена пахла жизнью.

Переход отнял зрение и звук.

На секунду Сергей перестал быть телом – стал только мыслью, пущенной по оголенному проводу. Мысль эта была удивленной, почти детской: «Так вот оно что». Давление сдавило виски с такой силой, что показалось – черепная коробка вот-вот лопнет по швам. Заложило уши – глухота наступила мгновенно, полная, ватная. Пятно в форме Индокитая запульсировало так сильно, что Сергей почувствовал пульс не на руке, а в горле, в глазах, в кончиках пальцев.

Он упал на колени, разодрав джинсу о булыжник.

Батон валялся в грязи рядом.

Целлофановая упаковка блестела на солнце, как инопланетный кокон, как артефакт иной цивилизации, заброшенный в чужое время. Вокруг упаковки медленно расползалась лужица воды – из-под камня сочился ручей, тонкий, почти невидимый, но упрямо пробивающий себе дорогу между булыжниками.

Сергей поднял голову.

И чуть не задохнулся.

Москва воняла.

Не романтично, не «особой стариной», не той щемящей нотой, которую ловят режиссеры, снимая фильмы про дореволюционную Россию с обязательными крупными планами куполов, бульваров и барышень в кружевных зонтиках.

Москва просто воняла.

Лошадиным навозом – свежим и уже подсохшим, смешанным с прелой соломой, которая лежала у обочины буртами. Кислыми щами – запах плыл из подворотни, где какая-то харчевня топила печь и чистила капусту. Дешевой махоркой – едкой, сладковато-горькой, от которой першило в горле даже на расстоянии. Сырой кожей – неподалеку располагалась мастерская, из открытой двери доносился специфический, терпкий дух дубления.

Булыжник под ногами был скользким не от дождя – дождя не было второй день, и небо висело чистое, высокое, по-летнему густо-синее. Булыжник был скользким от того, что век уборки улиц еще не наступил.

Извозчик в поддевке сплюнул шелуху под ноги лошади.

Лошадь – гнедая, с потертой сбруей, с умными усталыми глазами – не стесняясь, опорожнила кишечник. Звук был влажный, хлюпающий. Навоз шлепнулся на камни, пар от него поднялся легким облачком.

Никто не обернулся.

– Твою мать, – выдохнул Сергей.

– Язык придержи, – тихо, но отчетливо сказали за спиной.

Голос был скрипучий, как несмазанная дверная петля, но при этом твердый, не допускающий возражений.

Старик сидел на лавочке.

Не читал, не смотрел по сторонам, не грел на солнце старые кости. Просто сидел, сложив руки на набалдашнике трости – черного дерева, с серебряным навершием в виде львиной головы. Грива была стерта от долгого касания пальцев, один глаз льва выщерблен.

Старик смотрел прямо на Сергея.

Взгляд у него был странный.

Не злой. Не удивленный. Не осуждающий даже. Скорее усталый – как у врача скорой, который приехал на вызов к хроническому больному, знает, что не спасти, знает, что родственники будут кричать и требовать, но все равно достает чемоданчик и делает свое дело. Потому что так надо. Потому что он давал клятву. Потому что за этим, возможно, стоит что-то большее, чем просто долг.

Сергей открыл рот, чтобы спросить, где он, но старик опередил:

– Убери батон. В карман убери. Или сожри его сейчас, пока кто-нибудь из этих, – он кивнул на городового в шинели, стоявшего у фонарного столба, – не спросил, что за стекло у тебя в руках.

Городовой был молод, с пушистыми усами, которые он, видимо, отращивал с особой тщательностью. Фуражка сидела набекрень. Он смотрел на проходящих извозчиков без интереса, думал о чем-то своем – может, о предстоящем обеде, может, о невесте.

Сергей послушно сунул батон во внутренний карман пуховика.

Пуховик здесь, среди шинелей, пальто, поддевок и платков, выглядел как скафандр. Черный, неестественно гладкий, с металлической молнией, поблескивающей на солнце, и логотипом спортивного бренда на груди. Сергей вдруг остро ощутил, как он чужероден, как выделяется из этой реальности, как битое стекло на бархатной скатерти.

– Где я? – спросил он.

Голос прозвучал сипло. В горле стоял ком – то ли от страха, то ли от запахов, то ли от всего сразу.

– Там, где вам пока рано находиться. И где, возможно, не место, – старик говорил рублеными фразами, словно экономил слова. – А если точнее – Москва, Охотный ряд, год тысяча девятьсот тринадцатый, июнь месяц, среда.

– Тысяча девятьсот… – Сергей оглянулся на стену.

Кирпичная кладка выглядела монолитной, вековой. Никаких воронок, никаких пульсаций. Обычная стена двухэтажного здания, сложенная из красного кирпича, с узкими окнами, зарешеченными коваными ставнями. Где-то внутри играла музыка – фортепиано, высокие ноты, слишком отрывистые и бравурные.

– Я… – Сергей запнулся.

Слово само всплыло из подсознания – целое и холодное, как медицинский диагноз.

– Синхронист?

Старик не дернулся. Не подался вперед. Не проявил ни единого признака удивления. Только пальцы на трости сжались плотнее, до синевы под ногтями – тонкая, почти прозрачная кожа, старческие пигментные пятна, вздутые вены.

– Синхронисты спят в земле уже десять лет, – сказал он ровно. Без надрыва, без пафоса, просто констатируя факт. – Иные спились, иные пустили себе пулю в висок. А те, кто не спит, давно не называют себя этим словом.

Пауза повисла между ними, тяжелая, как ноябрьское небо, которого здесь не было. Июньское солнце заливало булыжник, играло бликами в стеклах пролетки, выхватывало из тени блестящие бока самовара в распахнутом окне первого этажа.

– Так ты из новых, – старик не спрашивал. Констатировал. – Или из старых, но очень глупых.

– Я вообще не знаю, что это значит.

Старик посмотрел на него долгим, цепким взглядом. Прошелся по лицу, задержался на пуховике, опустился к джинсам – на левом колене зияла свежая дыра, края разрыва были ровные, острые, ткань еще не успела обтрепаться. Потом перевел глаза на стену, из которой Сергей вывалился. Помолчал. Скрипнул зубами – звук был неприятный, как мел по доске.

– Значит, портал ошибся. Редкость, но бывает. Ищет одного, находит другого. Как слепой крот.

– Кого ищет?

Вместо ответа старик поднялся.

Трость стукнула о булыжник глухо, без дребезга. Движения его были экономны, рассчитаны – он не поднимался с усилием, как поднимаются немощные старики, хватаясь за воздух и опору. Он просто встал – пружинисто, собранно. И только легкий хруст в коленях выдавал возраст.

– Пойдем, Синхронист. Батон доешь по дороге. Времени у нас – до заката. А может, и меньше.

Он не ждал ответа. Повернулся и зашагал вдоль по улице, не оглядываясь, уверенный, что Сергей пойдет следом.

Сергей пошел.

Не потому что боялся остаться один в этом чужом, воняющем навозом и временем городе. Не потому что надеялся получить ответы. А потому что в кармане пуховика лежал батон в целлофановой упаковке, и этот батон был единственной ниточкой, связывающей его с реальностью, где существовали дедлайны, ипотека и разбавленный кофе.

Если он съест этот батон, пути назад не будет.

Сергей надорвал упаковку зубами.

Хлеб был теплым, мягким, пах дрожжами и домом.

Они шли молча.

Старик двигался быстро, несмотря на трость и возраст. Он лавировал в людском потоке с той особенной ловкостью, какая бывает у людей, проживших в городе всю жизнь и знающих каждый выступ, каждую выбоину на мостовой. Сергей плелся следом, спотыкаясь о булыжники, задевая плечами прохожих, ловя на себе недоуменные взгляды.

Москва 1913 года кишела звуками.

Это не была тихая, патриархальная Москва, какой ее любят изображать на открытках. Это был огромный, шумный, надсадный улей. Цокали копыта, гремели колеса пролеток по булыжной мостовой, выкрикивали газетчики заголовки вечерних выпусков, дребезжали трамваи – еще конные, но уже с электрическими проводами, перечеркивающими небо. Где-то играла шарманка, надрывно, фальшиво, и детский голос выводил незатейливую песенку. Бабы у лотков с зеленью переругивались так яростно, будто решали вопрос жизни и смерти. Мальчишка-чистильщик обуви звонко стучал щетками, натирая сапоги важного господина в котелке.

Сергей вдруг поймал себя на том, что улыбается.

Он думал, что испугается. Что впадет в ступор, в истерику, в отрицание. А вместо этого он просто шел по Москве, которую никогда не видел, вдыхал воздух, полный навоза и истории, и чувствовал, как внутри разворачивается что-то давно свернутое, заржавевшее от бездействия.

Пятно на руке больше не болело. Оно грело, как маленькая печка.

– Не привыкай, – не оборачиваясь, бросил старик. – К этому нельзя привыкнуть. Можно только научиться не сходить с ума.

– Сколько вы здесь?

– Тридцать лет. Десять месяцев. Шесть дней. – Он назвал дату с пугающей точностью. – И каждый день просыпаюсь с мыслью, что сегодня портал откроется снова. Но он не открывается.

– Почему?

Старик остановился.

Они стояли на углу, возле большого доходного дома с эркерами и лепниной. Над входом висела вывеска: «Кондитерская. Ф. Штробель». Из открытых окон тянуло ванилью и шоколадом, за столиками у витрины сидели дамы в шляпках, пили кофе и перелистывали журналы.

– Потому что порталы, – сказал старик, глядя на свое отражение в стекле, – открываются только в одну сторону. Выход есть. Входа нет. Ты можешь уйти отсюда только в том случае, если где-то там, в твоем времени, есть такой же дурак, готовый шагнуть в стену за хлебным отделом.

Сергей молчал.

Старик посмотрел на него – и вдруг, впервые за весь разговор, в его лице проступило что-то человеческое. Не усталость врача скорой, не холод оператора. А простая, почти детская растерянность.

– Ты ведь не знал, да? Думал, сходил за хлебом и вернешься.

– Думал, – признался Сергей.

– Что ж. – Старик отвернулся. – Добро пожаловать в вечность, Синхронист.

Глава 2. Хроники выживших

Квартира старика находилась в Кривоколенном переулке.

Название Сергей прочитал на табличке, прибитой к углу дома: чугунная доска с выпуклыми буквами, патина времени въелась в металл. Переулок был узкий, мощеный, с высокими доходными домами, чьи фасады теснили друг друга в борьбе за солнечный свет. Где-то сверху свисало белье – сохло на веревках, натянутых между балконов, белые простыни колыхались на ветру, как паруса.

Подъезд пах кошками, известкой и еще чем-то неуловимо старым – запах этот был не неприятным, просто чужим. Лестница круто забирала вверх, ступени стерлись посередине от тысяч шагов, перила отполированы до зеркального блеска ладонями многих жильцов.

Третий этаж. Дверь обита дерматином, когда-то бордовым, теперь выцветшим до розоватого. Над дверным косяком – бумажная иконка, приклеенная хлебным мякишем. Николай Чудотворец смотрел строго, но без осуждения.

Внутри было тесно.

Прихожая вмещала только вешалку, треснутое зеркало в деревянной раме и три пары обуви: стариковские ботинки с высокими берцами, женские туфли с пряжкой и детские сандалии, слишком маленькие, явно не по размеру взрослого человека.

Сергей задержал взгляд на сандалиях.

Старик перехватил его взгляд, но ничего не сказал.

Прошел в комнату, жестом приглашая следовать.

Комната оказалась больше, чем можно было предположить из прихожей. Три окна выходили во двор-колодец – глубокий, темный, куда солнце заглядывало лишь в полдень, и то ненадолго. Сейчас в колодце царили сумерки, и свет в комнату сочился скупо, как вода из прикрытого крана.

Батареи были ледяными.

Сергей провел пальцем по чугунному ребру – холод обжег подушечку. Вместо центрального отопления работала печь-голландка, сложенная из белого кафеля с голубыми незабудками. Некоторые плитки треснули, в изразцах застыла вековая копоть. Топка была открыта, и внутри, на чугунных колосниках, лежала книга.

«Бесы». Ф. М. Достоевский.

Старик подошел к печи, кочергой поправил горящие страницы. Огонь лизнул корешок, пробежал по обрезу, занялся плотно, с гудением.

– Достоевский хорошо горит, – сказал он, не оборачиваясь. – Бумага плотная, клей хороший. Толстой сырой, коптит – у него страницы рыхлые, не пропитаны временем. А Бунин – как береста. Раз – и нет.

Он бросил в огонь еще несколько листов, вырванных из середины. Пламя на мгновение окрасилось в синее – чернила.

Сергей сел на табурет.

Джинсы на колене окончательно разодрались, теперь дыра зияла до самого кармана. Сквозь прореху проглядывала бледная кожа, ссадина, выступившая сукровица. Он не чувствовал боли.

Пуховик он снял, повесил на спинку стула. Но легче не стало. В комнате пахло воском – на столе стоял огарок свечи в медном подсвечнике, оплывший, застывший причудливыми наростами. Пахло табаком – не сигаретным, а трубочным, вишневым, сладковато-терпким. И чем-то аптечным – валерьянкой, йодом, камфорным маслом.